Искатель. 1977. Выпуск №3

— Не знаю. Радио нет. Грузовики где-то застряли…

Пьер помотал головой.

— Нет, так нельзя. Надо как-то сообщить.

— Тс-сс… Он очнулся.

Вагнер открыл глаза.

— Сколько времени?

— Девять вечера, старина.

— Врешь! Еще есть время, есть!..

Вагнер приподнялся, глаза его блуждали.

— Бутье! Они хотят украсть у меня нефть! Беги скорей! Стреляй…

Пьер уложил его.

— Не надо волноваться, Вагнер. Нефть под надежной охраной.

— Врешь! Вы все мне врете…

Вагнер откинулся на подушке. Была странная тишина. На улице никто не разговаривал.

Озеро нефти все расползалось, в нем дрожала луна. Пьер молча стоял у вышки за спиной легионера. Что дальше? Вновь влезать в шкуру исполнительного чиновника, которого Гордон доставил сюда на «Дугласе» вместе с пучками салата и перепуганными курами? Здесь, перед этим черным озером, в котором плавала луна, Пьер понял цену настоящего дела.

— Что это? — Голос Морена звенел от восторга. — Невероятно! Ущипните меня, скажите, что это не сон!

Пьер прислушался, С юга доносился нечеткий гул.

— Самолет…

Люди замерли. Да, теперь уже не было никаких сомнений: к Эль-Хаджи шел самолет. Пьер припустился к бараку Вагнера.

— Бутье! Самолет!

— Самолет? — забормотал тот. — Но кто вызвал?

Пьер вытащил его на крыльцо и ткнул пальцем в небо. Три точки ярко вырисовывались на небосклоне: одна зеленая и две красные.

— Это Гордон. — сказал Бутье.

Теперь уже все смотрели на огоньки, словно подзывая их ближе. Самолет прошел над Эль-Хаджи, не снижаясь, и стал удаляться.

— Идет в Там… — в отчаянии промолвил Бутье.

Кто-то из легионеров вскинул автомат и дал очередь в воздух. Напрасно, самолет шел своим курсом.

Внезапно Пьера осенило. Он подбежал к легионеру и отцепил у него с пояса гранату.

— Все назад! Назад!

Бутье непонимающе смотрел на него. Пьер кивком указал на озеро нефти, отделявшее их от вышки. Потом протянул гранату.

— Это твоя скважина…

Бутье помедлил мгновение и выдернул чеку. Бросок. Из середины озера вырвался сноп огня. Стена пламени достала до вышки и охватила ее пурпурным заревом. Теперь к небу рвался огненный фейерверк, оповещая всех: есть нефть, есть!

Ссутулившись за штурвалом, Гордон смотрел в темноту. К рассвету он будет в Таме.

Красные сполохи вдруг заставили его вздрогнуть. Загорелся мотор?

Гордон посмотрел вниз и увидел горящую вышку. Он щелкнул тумблером рации.

— Вызываю Алжир… Вызываю Алжир…

Ему ответил далекий недовольный голос.

— …Сообщение для Компании африканской нефти… В Эль-Хаджи ударил фонтан! Горит вышка… Сахара горит!

Перевел с французского М. БЕЛЕНЬКИЙ

Артур КЛАРК

СВЕРКАЮЩИЕ

Рисунки В. КОЛОТОЗОВА

Когда телефонистка сообщила, что меня вызывает советское посольство, моей первой реакцией было: «Отлично — новая работа!» Однако, как только я услышал голос Гончарова, мне стало ясно — что-то произошло.

— Клаус? Это Михаил. Ты можешь сейчас приехать? Это очень срочно, и я не могу говорить по телефону.

На всем протяжении двадцатиминутной езды до Женевы я обеспокоенно искал оправданий на тот случай, если что-нибудь произошло по нашей вине. Но я ничего не мог толком понять: в настоящий момент у нас не было никаких выдающихся контрактов с русскими. Последний заказ был выполнен шесть месяцев назад, в срок и к их полному удовлетворению.

Да, но, как я вскоре узнал, теперь они не были удовлетворены выполнением заказа. Михаил Гончаров, торговый атташе, который был моим старым приятелем, рассказал мне все, что знал, но это было не слишком много.

— Мы только что получили срочную телеграмму с Цейлона, — сказал он. — Заказчики хотят, чтобы вы немедленно туда выехали. Там серьезные неприятности с гидротермальным проектом.

— Что за неприятности? — опросил я. Конечно, я сразу понял, что это касается глубинной части установки. Она была единственная, над которой работала наша фирма. Всю работу на поверхности русские выполняли сами, но им пришлось обратиться к нам, чтобы закрепить эти решетки на глубине, под девятисотметровой толщей вод Индийского океана. В мире не существует другой фирмы, которая могла бы соответствовать нашему девизу: «Любая работа, на любой глубине».

— Все, что я знаю, — сказал Гончаров, — то, что инженеры со строительства сообщают о полном срыве работ. Торжественное открытие станции — через три недели, и в Москве будут очень недовольны, если она не будет работать к этому времени.

Я быстро прикинул, какие могут быть по контракту финансовые неприятности для фирмы, но с этой стороны как будто все было в порядке, поскольку клиенты подписали документ о приемке, признавая тем самым, что работа соответствует договору. Однако все не так просто: если нашу вину докажут, к фирме все равно не применят никаких официальных санкций, но это будет очень плохо для бизнеса, а для меня еще хуже, так как я отвечал за проект «Тринко-глубинная».

Только, пожалуйста, не называйте меня ныряльщиком — я ненавижу это наименование. Я инженер-подводник, и мне приходится пользоваться снаряжением для ныряния примерно так же часто, как летчику парашютом. Большая часть моей работы выполняется с помощью телевидения и роботов с дистанционным управлением. Когда же мне все-таки приходится погружаться самому, я это делаю в подводной мини-лодке с внешними манипуляторами. За эти клешни мы называем ее «лобстер» (омар). Обычная модель может работать на глубине до полутора километров, но есть и специальные варианты, которым по плечу работа и на дне Марианской впадины. Я сам там никогда не был, но, если вы интересуетесь, могу процитировать условия. По грубой оценке, это будет вам стоить 3 доллара за метр плюс тысяча долларов за час рабочего времени.

Я понял, что русские настроены по-деловому, когда Гончаров сообщил, что в Цюрихе меня ждет реактивный самолет, и поинтересовался, могу ли я быть в аэропорту через два часа.

— Послушай, я же ничего не могу сделать без оборудования, а то, что нужно только для осмотра, весит тонны. Кроме того, оно все в Специи.

— Я знаю, — неумолимо ответил Михаил. — Телеграфируй с Цейлона, как только будешь знать, что тебе понадобится, — все доставим на место в течение двенадцати часов. Но, пожалуйста, не рассказывай никому об этом, мы предпочитаем держать свои трудности при себе.

С этим я согласился, потому что сам был в этом заинтересован. Когда выходили из кабинета, Михаил показал на стенной календарь, сказал «три недели» и провел пальцем по горлу. Я знал: он думает не о своей шее.

Двумя часами позже я уже летел над Альпами, прощался с семьей по радио и размышлял о том, почему, как любой другой разумный швейцарец, не стал банкиром или не занялся часовым бизнесом. Это все из-за Пикара и Ханнеса Келлера, угрюмо уговаривал я себя, и приспичило же им начать эти глубоководные дела именно в Швейцарии! Затем пристроился поспать, зная, что в предстоящие дни у меня на это будет мало времени.

Мы приземлились в Тринкомали сразу после рассвета. Огромная сложная бухта, географию которой я так как следует и не освоил, являла собой лабиринт мысов, островов, каналов и бассейнов, достаточно больших, чтобы вместить все корабли мира. Мне было видно большое белое здание управления, построенное в пышном архитектурном стиле на мысу, выдающемся в Индийский океан. Место явно было выбрано из пропагандистских соображений, но я не виню своих клиентов — у них были все основания гордиться этим проектом, этой самой честолюбивой попыткой из предпринимавшихся до сих пор, использовать тепловую энергию моря. Попытка не была первой: в 1930 году французский ученый Жорж Клод потерпел в этом деле неудачу, а в пятидесятых годах так же окончился и второй, гораздо более крупный проект, в Абиджане, на западном побережье Африки.

В основу всех этих проектов был заложен один и тот же удивительный факт — даже в тропиках на глубине одной мили температура воды в море близка к точке замерзания. Когда счет идет на миллиарды тонн воды, эта разница температур представляет собой колоссальное количество энергии явный вызов инженерам стран, страдающих от ее нехватки.

Клод и его последователи пытались высвободить эту энергию, используя паровые двигатели низкого давления. Русские применили гораздо более простой и более прямой метод. Уже сто лет известен тот факт, что электрический ток протекает во многих материалах, если один конец их нагрет, а другой охлажден, и с сороковых годов нашего века русские ученые работали над практическим применением этого «термоэлектрического» эффекта. Их самые первые приспособления были не слишком эффективными, хотя и снабжали энергией тысячи радиоприемников, преобразуя тепло керосиновых ламп. Потом они совершили в этом деле огромный скачок. Но хотя я и закреплял энергетические элементы на холодном конце системы, я никогда их как следует не видел, поскольку они были полностью скрыты антикоррозийной оболочкой. Мне удалось выяснить лишь то, что они образуют большую решетку, вроде множества старомодных паровых радиаторов, соединенных вместе.

Я узнал большинство лиц в группе людей, ожидавших меня на аэродроме Тринко. Друзья или враги — все они, казалось, были рады видеть меня, особенно главный инженер Шапиро.

— Ну, Лев, — проговорил я, когда мы отъехали, — в чем дело?

— Мы не знаем, — искренне ответил он, — это твоя задача: узнать и исправить.

— Ну тогда что произошло?

— Все работало превосходно вплоть до испытаний на полной мощности, — отвечал Шапиро. — Выход был в пределах пяти процентов от проектного до 1 часа 34 минут во вторник утром. — Он скривился, это время явно врезалось в его сердце. — Затем напряжение стало резко колебаться, поэтому мы отключили нагрузку и стали наблюдать за счетчиками. Я подумал, что какой-нибудь идиот шкипер зацепил якорем за кабель, ты знаешь, сколько нам пришлось биться, чтобы избежать этого. Поэтому мы включили прожектора и осмотрели море. В пределах видимости не было ни одного судна, да и кто будет становиться на якорь в тихую спокойную ночь как раз у входа в бухту? Нам не оставалось ничего иного, как наблюдать за приборами и продолжать испытания. Я покажу тебе все графики, когда приедем в контору. Через четыре минуты цепь полностью разомкнулась. Конечно, мы могли точно определить место обрыва — оно на глубине, у решетки. Оно должно быть там, а не на этом конце системы, — мрачно добавил он, указывая в окно.

Мы как раз проезжали мимо солнечного бассейна — эквивалента кипятильника в обычном тепловом двигателе. Это было мелкое озеро с зачерненным дном, заполненное концентрированным соляным раствором. Оно работает как очень эффективная тепловая ловушка — солнечные лучи нагревают жидкость почти до 200 градусов. В нее погружены «горячие» решетки термоэлектрической системы. Массивные кабели соединяют их с моим хозяйством, находящимся в подводном каньоне у самого входа в бухту Тринко.

— Я полагаю, вы проверили версию о землетрясении? — спросил я без большой надежды.

— Конечно, сейсмографы ничего не зарегистрировали.

— А как насчет китов? Я предупреждал вас, от них можно ждать неприятностей.

Больше года назад, когда основные проводники были погружены в море, я рассказал инженерам об утонувшем кашалоте, которого нашли запутавшимся в телеграфном кабеле на глубине полумили у берегов Южной Америки. Известно еще около дюжины подобных случаев, но наш, похоже, не был одним из них.

— Это было второе, о чем мы подумали, — ответил Шапиро. — Мы связались с Управлением рыболовства, флотом и ВВС. Ни одного кита вдоль всего побережья.

Именно в этот момент я перестал теоретизировать, так как случайно услышал кое-что, от чего мне стало не по себе. Как все швейцарцы, я способен к языкам и усвоил порядочное количество русских слов. Однако не нужно было обладать слишком большими лингвистическими способностями, чтобы распознать слово «диверсия».

Конечно, было много людей, которые явно не слишком бы расстроились в случае неудачного исхода энергетического проекта в Тринко.

И все-таки я не мог поверить в возможность диверсии, В конце концов с «холодной войной» было покончено. Возможно, кто-то предпринял неуклюжую попытку заполучить образец решетки, но это казалось маловероятным. Я мог пересчитать по пальцам людей, способных справиться с такой работой, и половина из них работала у меня.

Подводная телекамера прибыла в тот же вечер, и, работая всю ночь, мы погрузили камеры, мониторы и два километра коаксиального кабеля на баркас. Когда мы вышли в бухту, мне показалось, что я увидел знакомую фигуру на молу, но она была слишком далеко, и потом, мысли мои были заняты другим. Честно говоря, моряк я посредственный и чувствую себя вполне счастливым только ниже уровня моря.

Мы проверили свое положение по маяку Раунд Айленд и остановились точно над решеткой. Самоходная камера, похожая на миниатюрный батискаф, пошла за борт. Глядя на экраны мониторов, мы мысленно погружались вместе с ней.

Вода была исключительно чистой и пустынной, но по мере приближения к дну появились некоторые признаки жизни. Небольшая акула подплыла и уставилась на нас, затем медленно продрейфовал пульсирующий комок желе, преследуемый чем-то вроде большого паука с сотнями мохнатых ног, спутанных вместе. Наконец в поле зрения всплыла наклонная стена каньона. Мы были у цели, так как в кадре виднелись толстые, уходящие в глубину кабели. Именно такими я их видел шесть месяцев назад, когда проводил последний осмотр установки. Я включил двигатели камеры и повел ее вниз, вдоль силовых кабелей. Они, похоже, были в превосходном состоянии и до сих пор прочно удерживались креплениями, которые мы вогнали в скалу. Пока я не погрузил камеру до самой решетки, не было никаких следов неисправности.

Вы когда-нибудь видели решетку радиатора автомобиля, врезавшегося в фонарный столб? Так вот одна секция решетки выглядела как раз таким образом. Что-то протаранило ее, как будто сумасшедший гигант поработал над ней кузнечным молотом.

За моей спиной послышались возгласы гнева и изумления. Я вновь услышал слово «диверсия» и впервые начал воспринимать такую возможность всерьез. Единственным другим вариантом, имевшим смысл, было падение огромного валуна, но склоны каньона были тщательно проверены как раз с учетом такой возможности.

Что бы ни произошло здесь, поврежденная решетка должна быть заменена. Этого нельзя было сделать, пока мой «лобстер» — вес его 20 тонн — не был доставлен самолетом из дока в Специи, где он находился в перерывах между работами.

— Итак, — сказал Шапиро, когда я закончил осмотр и сфотографировал повреждение, — сколько это займет времени?

Я отказался взять на себя обязательство. Первое, что усвоил, начав заниматься подводными работами, это то, что ни одно дело не идет, как ты этого хочешь.

Про себя я подумал, что это займет три дня. Поэтому сказал:

— Если все пойдет хорошо, на это должно уйти не больше недели.

Шапиро застонал.

— Нельзя ли сделать побыстрее?

— Не хочу испытывать судьбу поспешными обещаниями. Во всяком случае, это еще дает вам две недели до крайнего срока.

Ему пришлось довольствоваться этим, хотя на всем пути обратно в бухту он продолжал пилить меня. Когда мы прибыли на место, у него появилась еще одна проблема.

— Доброе утро, Джо, — сказал я человеку, который до сих пор терпеливо ожидал на молу. — Я почти узнал тебя, когда мы выходили. А что ты здесь делаешь?

— Я собирался задать тебе тот же вопрос.

— Ты лучше поговори с моим начальником. Главный инженер Шапиро, познакомьтесь с Джо Уоткинсом, научным корреспондентом журнала «Тайм».

Реакцию Шапиро нельзя было назвать сердечной. Обычно он любил поговорить с газетчиками. Но теперь, накануне открытия, их было слишком много. Они прилетали со всех сторон, в том числе и из России. Однако в нашей ситуации ТАСС был так же неуместен, как и «Тайм».

Выручил Карпухин, замполит проекта, взявший все на себя. В качестве гида, философа и компаньона Джо тут же получил молодого энергичного парнишку, которого звали Сергеем Марковым. Несмотря на все усилия, Джо не мог освободиться от Сергея. В середине дня он поймал меня за поздним ленчем в правительственной гостинице.

— Что здесь происходит, Клаус? — патетически произнес он. — Чую неприятности, но никто ни в чем не признается.

Я уткнулся в свою тарелку, пытаясь отделить невинную информацию от той, которая могла бы стоить мне головы.

— Ты же понимаешь, что я не могу обсуждать дела клиента.

— Ты был достаточно разговорчив, — напомнил мне Джо, — когда проводил осмотр Гибралтарской плотины.

— Ну да, — признал я, — и признателен тебе за ту статью. Но на этот раз речь идет о торговых секретах. Я, э… провожу кой-какие последние усовершенствования, которые повысят эффективность системы.

И это, конечно, было правдой. Я действительно надеялся поднять эффективность системы, которая в настоящий момент равнялась нулю.