Что знает ночь?

В настоящее время главной его заботой было расследование убийства школьного учителя Эдуарда Хартмана, которого забили насмерть в его коттедже у озера. Ниточки тянулись к ученикам, но конкретных подозреваемых еще не появилось. Родители Джона тоже были преподавателями — и их убили, — поэтому Никки предполагала, что он слишком уж увлечен расследованием и так будет продолжаться до тех пор, пока логика и интуиция не выведут его на подозреваемого и не помогут найти неопровержимые доказательства вины.

Странность состояла в том, что в течение, наверное, недели он ни слова не сказал ей об убитом учителе, хотя обычно достаточно подробно делился с ней деталями расследования. Если б она не знала, с какой ответственностью относится он к своей работе, то могла бы подумать, что расследование дела Хартмана завело его в тупик.

Доев салат, Никки вышла из студии, пересекла площадку у лестницы и направилась в ванную, расположенную в их апартаментах.

Месяцем раньше ей удалили зуб, у корня которого образовался гнойник. Хотя она всегда чистила нитью зазоры между зубами дважды в день, после операции гигиена зубов превратилась у нее в навязчивую идею, и теперь она проделывала это после каждого приема пищи.

Языком Никки без труда могла нащупать дыру, образовавшуюся на месте зуба. После заживления травмированной кости она собиралась закрыть ее имплантатом.

Грозовые облака все больше рассеивались, верхние окна пропускали достаточно дневного света, так что лампы в ванной она зажигать не стала.

Она набрала стакан холодной воды и поставила рядом.

Пустив в дело зубную нить, наклонилась над раковиной, закрыла глаза. Двумя минутами позже, закончив, открыла глаза, увидела на белом фаянсе кусочки листового салата и ворсинки курицы и посчитала, что ее труды не пропали зря. Глотнула воды из стакана, прополоскала рот, выплюнула.

Поставила стакан, подняла голову, во весь рот улыбнулась зеркалу, чтобы посмотреть, не осталось ли кусочков салата, и увидела мужчину, который чуть ли не вплотную стоял позади нее.

Вскрикнув, Никки развернулась к нему лицом. Никого.

Свет, падающий из верхних окон, не позволил Никки как следует разглядеть мужчину, но он показался ей очень даже настоящим — высокий, сутулый, тощий. И он никак не мог покинуть ванную за те доли секунды, которые потребовались ей, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов.

Никки глубоко вдохнула, выдохнула, с губ сорвался короткий нервный смешок: как же она сама себя напугала.

Когда вновь повернулась к зеркалу, мужчина более не стоял позади нее, но вроде бы находился — темная фигура, скрытое тенью лицо — в зеркале, на месте ее отражения.

Грубый голос произнес что-то похожее на «Поцелуй меня», на Никки дохнуло арктическим воздухом, зеркало взорвалось тысячью осколков, и она провалилась в темноту.

21

Шесть шурупов, ввернутых в раму, удерживали зеркало на задней стороне двери стенного шкафа в комнате девочек. С отверткой в руках, опустившись на колени, Минни стала их выкручивать, начав с двух нижних.

Наоми уже оправилась от ночного страха. Малышка-сестра заразила Наоми боязнью призраков. Именно в этом заключалась одна из опасностей, подстерегавших тех, кто делил комнату с младшей сестрой, существом с чудовищно незрелым разумом, но при этом, если зеленые папины глаза смотрели на тебя в упор, иногда возникало ощущение, что Минни — единственная в мире третьеклассница, которая знает всё. Разумеется, знаний Мыши хватило бы лишь на чайную ложку, она типичная восьмилетняя невежда, и даже такая милая сестра может быть трагически наивной и прискорбно необразованной. При свете белого дня Наоми знала, как знала и всегда, даже когда ее захватила спровоцированная Минни массовая паника, что никакое жуткое существо в зеркале не появлялось, и не зря она говорила, что в зеркале они видели тень мотылька, летающего по комнате, а теперь мотылек этот забился в какой-нибудь угол и преспокойно спит.

Наоми смотрела в зеркало, пока ее сестра выкручивала шурупы, и не видела ничего пугающего или необычного. Если на то пошло, ее радовало, что выглядит она довольно-таки красивой, может, и без «довольно», хотя ей просто необходимо сделать модную прическу, если она рассчитывает очаровать принца, потому что у принцев утонченный вкус во всем и как раз прическа дамы может в первую очередь определить его выбор.

— Если мы и должны что-либо сделать, хотя я не думаю, что должны, почему бы просто не прикрыть зеркало? — спросила Наоми. — Ты затеяла очень уж большую работу. Если прикрыть зеркало, мы не сможем видеть человека-в-зеркале, а он — нас, тем более что человека-в-зеркале, вероятно, не существует. Разве этого недостаточно?

— Нет, — ответила Минни.

— Что ты об этом знаешь? — упорствовала Наоми. — Ничего ты об этом не знаешь. Если кто-нибудь что-нибудь знает о волшебных зеркалах, так это я. Я прочитала шестнадцать тысяч историй о волшебных зеркалах. Ты не прочитала ни одной.

— Одну прочитала мне ты, — напомнила Минни. — Тупую, как полено.

— Она не тупая, как полено, — возразила Наоми. — Это литература. Ты тогда проходила программу второго класса и ничего не поняла. Это слишком сложная история для второклассницы.

— Столько страниц белиберды, — Минни отложила в сторону первый шуруп. — Я подумала, что никогда больше не захочу слушать никаких историй.

— Мы могли бы накинуть на зеркало одеяло.

— И ты бы постоянно поднимала краешек, чтобы взглянуть в зеркало.

— Не поднимала бы. С самоконтролем у меня полный порядок. Я дисциплинированная.

— Ты все время будешь поднимать краешек, и рано или поздно человек-в-зеркале окажется перед тобой, и ты начнешь спрашивать, не принц ли он, и он утащит тебя в зеркало, и ты навеки останешься на той стороне, с мертвыми.

Наоми шумно выдохнула.

— Честно говоря, дорогая Мышь, боюсь, у тебя далеко не все в порядке с головой.

— Не зови меня Мышью, — Минни положила второй шуруп рядом с первым. Встала и занялась следующей парой.

— Что скажут мама и папа, когда обнаружат, что зеркала нет?

— Они скажут: «Где зеркало?»

— И что мы им ответим?

— Я об этом думаю.

— Да уж, тебе лучше об этом подумать.

— Почему бы тебе не приложить к этому свой гигантский одиннадцатилетний мозг? — спросила Минни, выкручивая третий шуруп.

— Давай без сарказма. Сарказм тебе не идет.

— В любом случае они никогда не узнают, что мы сняли зеркало.

— Как это не узнают? У них есть глаза.

— Кто прибирается в нашей комнате? — спросила Минни.

— Что значит, кто прибирается в нашей комнате? Мы прибираемся в нашей комнате. Мы должны понимать, что такое личная ответственность. Честно говоря, я уже наелась этой личной ответственности на всю жизнь, поэтому не стала бы возражать, если бы в нашей комнате прибирался кто-то еще, но этому не бывать.

Минни добавила четвертый шуруп к первым трем.

— После того как миссис Нэш выстирает и выгладит нашу одежду, кто приносит ее сюда и раскладывает по полкам? Кто каждый день застилает наши постели?

— Мы с тобой. К чему ты клонишь? Ох! Ты хочешь сказать, если дверь в стенной шкаф будет закрыта, тогда пройдет сто лет, прежде чем они поймут, что зеркала нет.

— По крайней мере, пара месяцев, — ответила Минни, ставя скамеечку перед зеркалом. — Когда я откручу следующий шуруп, зеркало поползет. Так что держи его, — она забралась на скамеечку. — И держи крепко.

Наоми держала зеркало, смотрясь в него.

— И что мы будем с ним делать после того, как снимем?

— Отнесем по коридору в кладовую, где мама и папа держат старые вещи, и поставим за какими-нибудь старыми вещами, где его никто не увидит.

— Мы могли бы не надрываться и положить зеркало под твою кровать лицевой стороной вниз.

— Не нужен мне человек-в-зеркале под моей кроватью, — отрезала Минни. — И я не хочу, чтобы он остался под твоей кроватью, потому что ты будешь залезать туда и говорить с ним, и он выйдет из зеркала в нашу комнату. Тогда нам придется туго. Остался один шуруп. Ты держишь зеркало обеими руками?

— Да, да. Поторопись.

— Будь осторожна, оно не должно упасть и разбиться. Если разобьется, он, возможно, вылезет из него.

Минни вывернула шестой шуруп, Наоми не позволила зеркалу упасть и разбиться, Минни слезла со скамеечки, и вдвоем они опустили длинную стеклянную панель на ковер их спальни.

Когда Минни закрывала дверь стенного шкафа, Наоми стояла над зеркалом, лежащим лицевой стороной вверх, вглядывалась в отражающую поверхность, заинтригованная видом своего лица под таким необычным углом.

По зеркалу вдруг побежали круги, как бегут они по гладкой воде, если в нее бросаешь камешек. Концентрические круги, от центра к краям, по всей серебристой поверхности.

— Дрянь собачья! — воскликнула Наоми вслед за своей бабушкой, которая так выражалась крайне редко, когда требовалось более эмоциональное усиление по сравнению с «Грецкий орех!» — Минни, ты только посмотри!

Глядя на зеркало сверху вниз, Минни наблюдала, как по нему пробегали все новые и новые круги, словно оно стало прудом и в него из трубы лилась вода.

— Нехорошо, — Минни развернулась и пошла к игровому столику, где рядом с ее сэндвичем, заказанным на ленч, на тарелке лежала гроздь винограда.

Минни вернулась с гроздью. Оторвала виноградину, подняла руку над зеркалом, после короткой паузы бросила виноградину.

Толстая зеленая ягода продавила поверхность зеркала, как продавила бы поверхность пруда, и исчезла.

22

Войдя в стенной шкаф своей комнаты, Зах потянул за веревку, которая опускала крышку потолочного люка, и раздвижная лестница выдвинулась к его ногам.

С тех пор как прошлой ночью он обнаружил лестницу в таком положении, Зах думал над тем, как такое могло случиться, и решил, что причина чисто механическая. Такая мысль, собственно, сразу пришла ему в голову. Усадка дома изменила положение запорного механизма, и теперь время от времени лестница будет раскладываться сама по себе, под действием собственного веса.

Он уже не видел необходимости в том, чтобы просить отца помочь ему в обследовании технического полуэтажа между вторым и третьим этажом, потому что он никого не мог там найти. Прошлой ночью у него разыгралось воображение из-за блинского сна, в котором большие руки пытались оторвать его лицо и выдавить глаза подушечками пальцев, широкими, как столовые ложки. Он даже немного разочаровался в себе из-за того, что его потряс столь идиотский сон. За прошедшие годы ему несколько раз снилось, что он может летать, как птица, парить над всеми, парить над городом, но он никогда не прыгал с крыши, чтобы посмотреть, может ли он быть легче воздуха, и не собирался прыгать, потому что сны — всего лишь сны.

Теперь он намеревался обыскать технический полуэтаж не потому, что там шнырял какой-то плохиш, замышляя недоброе и гогоча, как фанат фантома Оперы, но просто из принципа, чтобы доказать себе, что он не трусохвост и сердце у него не цыплячье. Он прихватил с собой фонарь и большую мясную вилку с костяной рукояткой, поэтому чувствовал, что к экспедиции готов.

Получив от миссис Нэш сэндвич и фрукты, Зах отнес их в свою комнату, какое-то время подождал и вновь спустился на кухню за ножом, зная, что в это время мистер и миссис Нэш находятся в подсобке, тоже едят ленч. Он выдвинул не тот ящик, в нем лежали мясные вилки, вертела, но не ножи, услышал, как миссис Нэш говорит: «Никаких проблем, дорогой, я сейчас принесу», схватил большую мясную вилку, задвинул ящик и выскочил из кухни, чтобы она там его не увидела. Ему достался, конечно, не нож, но длина каждого из двух остро заточенных зубцов вилки составляла четыре или пять дюймов. Пусть даже ни один морпех не стал бы сражаться таким оружием, он держал в руке не детскую игрушку.

Зажав рукоятку зубами, так что зубцы торчали в сторону, прямо-таки дебильный пират, собравшийся брать на абордаж индейку, с фонарем в левой руке, он поднялся по лестнице. Наверху сел на раму люка и включил гирлянды ламп, протянувшиеся по всему техническому полуэтажу.

Пол отделали полностью, покрыли доски ламинатом, так что он мог передвигаться на заднице или на коленях, не боясь заноз, и даже идти, пусть не в полный рост. Высота потолка составляла пять футов, Зах уже вырос до пяти футов и шести дюймов, возможно, еще и обогнал бы шестифутового отца, но пока ему не составляло труда ходить по этому полуэтажу пригнувшись.

Помимо гирлянд рабочих ламп и фонаря, на техническом полуэтаже имелся и еще один источник света, пусть и очень слабого. Вентиляция полуэтажа, препятствующая возникновению плесени, осуществлялась через каналы в стенах, закрытые металлической сеткой, с которой, однако, иной раз справлялись зубы белок. Через эти вентиляционные каналы и проникал дневной свет. Фонарь прорезал темноту там, где ее не разгоняли лампы, но смещающийся луч приводил в движение тени: они скользили, и переплетались, и трепыхались, и казалось, что краем глаза ты выхватываешь из темноты того, кто прячется от тебя.

На техническом этаже различных агрегатов, и труб, и кабелей, и клапанов, и коробов было больше, чем в машинном отделении блинского линкора. Лабиринт, вот куда попал Зах. Лабиринт, наполненный мягким гудением машин, щелканьем реле, шипением горящего сжиженного газа. Воздух пах пылью, горячим металлом, инсектицидами, которые для профилактики рассыпал по углам крысолов с тараканьими усами.

Держа фонарь в одной руке и вилку в другой, Зах уже прошел половину лабиринта, когда гирлянды ламп погасли, и он услышал, как захлопнулась крышка люка, соединяющего технический этаж со стенным шкафом в его комнате. Прошлой ночью, с натянутыми, как струны, нервами, когда он представлял себе, что может случиться, если он поднимется наверх, чтобы провести обыск, такой вариант развития событий не пришел ему в голову.

Его фонарь погас. Луч слабел, слабел, слабел, а потом пропал вовсе.

Зах не был полнейшим идиотом, чтобы поверить, что одновременная потеря обоих источников света — совпадение. Ему грозила смертельная опасность, никаких сомнений, а в ситуации, когда тебе грозит смертельная опасность, самое главное — сохранять спокойствие и думать. Никому не удалось бы пережить блинский Гуадалканал,[15] или Иводзиму, или ужасы леса Белло, зовя на помощь и слепо бегая туда-сюда.

Технический полуэтаж мог быть лабиринтом, это правильно, но из каждого лабиринта есть выход, и Зах достаточно четко представлял себе свое местоположение относительно люка. Вентиляционные каналы ничего не освещали, но сами светились и таким образом обозначали периметр, то есть тоже помогали определиться с направлением движения. Крошечные красные, зеленые, желтые и синие диоды-индикаторы на котлах и увлажнителях воздуха служили путеводными звездочками.

Что тревожило его больше всего, даже в сравнении с темнотой и сложностями обратного пути, так это чье-то присутствие на техническом этаже. Сила тяжести, конечно же, могла стать причиной того, что неуравновешенная крышка люка открылась, и лестница раздвинулась, но поднять крышку эта самая сила тяжести никак не могла. И не было у гравитации пальцев, которые выключили свет.

Если какой-то маньяк, на губах которого пузырилась пена, решил тайно жить на техническом этаже, более бесшумный и более рехнувшийся по сравнению с белками, он не мог быть мирным маньяком.

Зах продолжал сжимать потухший фонарь в левой руке, потому что фонарь тоже мог послужить оружием, дубинкой, которой он оглушил бы противника после того, как насадил бы его на вилку. В разгар битвы, если заканчивались патроны и ломался штык, не оставалось ничего другого, как сражаться подручными средствами. У него не было ни пистолета с патронами, ни штыка, он сразу вооружился подручными средствами, но принцип оставался тем же.

Какое-то время Зах стоял не шевелясь, дожидаясь, когда враг выдаст свою позицию. Но слышал он только шум котлов и других агрегатов. И чем дольше он слушал, тем больше все эти шипения и пощелкивания напоминали звуки, издаваемые насекомыми, которые договаривались о совместных действиях, словно он оказался посреди какого-то трехнутого улья.

Он сказал себе, что предположение о смертельной угрозе, возможно, неправильное, что какой-то шутник мог затеять с ним веселенькую игру. Наоми могла попытаться так напугать его. Забраться на технический полуэтаж, выключить свет, спуститься и сложить лестницу, чтобы крышка автоматически поднялась. Они пытались выставить друг друга на посмешище, иногда более настойчиво, иногда менее, в последнее время, пожалуй, более, но шутили по-доброму. Здесь он ничего доброго не видел. Здесь чувствовалась реальная угроза. Кроме того, если бы люк закрыла действительно Наоми, она бы не смогла сдерживаться больше десяти секунд, открыла бы крышку и смеялась как безумная, чтобы он мог ее слышать.

Бездействие начало представляться ему неудачной стратегией. Может, этот маньяк умеет передвигаться бесшумно, умеет превращаться в невидимку, обученный древним азиатским секретам, может, ему противостоит ниндзя-убийца или кто-то подобный. Возможно, этот ублюдок уже сокращал расстояние между ними, приближался к нему так же бесшумно, как летит подхваченный ветром парашютик одуванчика.

Зах многое знал о методах военной стратегии, которые позволили выиграть знаменитые битвы в бесчисленных войнах, но их применение в поединке один на один в темном полуэтаже вызывало определенные сложности, а может быть, и вовсе не представлялось возможным.

Огорчали Заха и все более громкие и быстрые удары его сердца. С каждой секундой ему все с большим трудом удавалось стоять замерев, а ведь без этого он не мог услышать приближения противника. Росла убежденность, что кто-то приближается сзади, спереди, слева, справа. Оставаясь на месте, он являл собой труп на ногах, ожидающий, что с ним станет.

Вытянув перед собой потухший фонарь и вилку с двумя зубцами, низко согнувшись, чтобы не биться головой о многочисленные потолочные короба и трубопроводы, Зах двинулся в ту сторону, откуда пришел. Иногда он за что-то задевал макушкой, но знал: это не живое. Он ткнулся в защитный кожух котла, который гулко бухнул, ударил фонарем о деревянную стойку. Пол скрипнул под ногой. Стальные зубцы вилки царапнули о металлическую поверхность. Чем больше он старался не издавать ни звука, тем шумливее становился.

Сердце Заха грохотало — самый громкий издаваемый им звук, во всяком случае, для собственных ушей, да и с дыханием возникли проблемы. Он не дышал, а практически фырчал. Нарастало желание вырваться из темноты, при этом ужасала неспособность держать себя в руках, и Зах прилагал отчаянные усилия, чтобы не впасть в панику.

Вслепую он нащупывал путь между чем-то и чем-то, интуитивно повернул направо, в чернильно-черный карман лабиринта, где даже диод-индикатор не оживлял мрак, и тут его обдало холодным воздухом, с температурой на двадцать, а то и на тридцать градусов ниже той, что поддерживалась на техническом полуэтаже. Заха бросило в дрожь. Он замер, не из-за холодного воздуха, а потому, что почувствовал — прямо перед ним кто-то есть, он сошелся лицом к лицу с неизвестным ему противником. И хотя он никого не мог видеть в этой кромешной тьме, он знал, что это мужчина, мужчина крупный и сильный, который совершенно его не боится.

Нет. Приди в себя. Сохраняй хладнокровие. Это всего лишь разыгравшееся воображение. Перед ним никого и ничего, кроме темноты. И проверить это он мог достаточно легко, проткнув пустоту вилкой. Два длинных зубца воткнулись в кого-то, в блинскую стену мяса. Никто не вскрикнул, не выругался от боли, и Заху хотелось верить, что вилка воткнулась во что-то неживое.

Но надежда растаяла, когда рука, склизкая и холодная, как дохлая рыба, сомкнулась на его запястье, поглотила его запястье, такая же огромная, как та, что во сне пыталась оторвать его лицо. Он не мог вырваться. Он чувствовал, что мужчина схватился за хвостовик вилки, вытаскивает из себя зубцы. Зах изо всех сил держался за рукоятку. Знал, если потеряет контроль над оружием, вилка воткнется в него и будет втыкаться, втыкаться, втыкаться…

В дюймах от лица Заха раздался грубый голос. Мужчина говорил низким, хриплым шепотом:

— Я тебя знаю, мальчик, теперь я тебя знаю.

Крик Заха о помощи не смог прорваться сквозь сжатые губы и вместо этого упал, словно камень, в колодец его горла, блокировал дыхательные пути, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

К удивлению Заха, громила оттолкнул его, и он повалился на спину, по-прежнему сжимая рукоятку вилки в кулаке, а холод мгновенно растаял в воздухе. Зажглись гирлянды ламп, вспыхнул фонарь, который Зах так и не выпустил из левой руки, тени разбежались по дальним углам.

Жадно хватая ртом воздух, он сел, один и при свете, один и живой, с вилкой в выставленной вперед правой руке. Хвостовик вилки согнулся под углом к рукоятке, зубцы перекрутило, словно две проволоки.

23

Вторая зеленая виноградина упала из пальцев Минни и без звука проскочила сквозь поверхность зеркала. От места контакта разошлись концентрические круги, но плеска, словно об воду, они не услышали.

Испуганная, но и радостно-возбужденная, Наоми воскликнула:

— Свиножир! Минни, мы должны показать это маме и папе, они должны это увидеть, внутри зеркала что-то есть, это же сенсация, это невероятная сенсация! — «Свиножир» она придумала сама, чтобы не всегда пользоваться бабушкиными «грецкий орех» и «дрянь собачья». — Теперь это не какой-то бред, это… это… они сами всё увидят!

Когда Наоми двинулась, Минни остановила ее одним словом: «Подожди», и когда она говорила таким тоном, создавалось ощущение, что она гораздо старше восьми лет.

Наоми вернулась к зеркалу, встала над ним.

— Что еще?