Рождение Орды

— Нет, — сказала Дрека.

Дуротан глянул ошеломленно. Как так?

Ведь с самого утра пришел, позвал на охоту — вдвоем. Оба понимали: когда мужчина и женщина охотятся вместе, это ритуал ухаживания, соединения судеб. И вдруг такой отказ?

Так неожиданно… что сказать-то теперь? Смотрит без малого с презрением, губы у мелких клыков искривились в усмешке.

— Почему? — выдавил наконец Дуротан.

— Я еще не в возрасте.

Сказала так, что ясно: это не объяснение, а предлог. Но Дуротана так просто не отошьешь.

— Да, я тебя звал на охоту, желая ухаживать за тобой, — сказал прямо и грубо. — Но если ты еще не в возрасте — значит, не в возрасте. Тем не менее я был бы рад охотиться с тобой. Пусть это будет просто охота двух могучих воинов.

Теперь настал черед Дреки удивляться. Наверное, ожидала, что Дуротан или станет упорно гнуть свое, или уйдет разозленный.

— Я… — выговорила она и запнулась.

Но улыбнулась вдруг и сказала, усмехаясь:

— Да, я пойду на эту охоту, Дуротан, сын Гарада, вождя клана Северного Волка.

Дуротан никогда еще не был таким счастливым. Как не похоже на обычную охоту! Пошли быстро, широким шагом — почти бегом. Натренировавшись с Оргримом, Дуротан стал редкостно вынослив и поначалу удивлялся: выдержит ли она? Но Дрека, рожденная такой слабой и ставшая такой сильной, не отставала. На ходу не разговаривали — а о чем говорить-то? Пошли на охоту, чтоб найти добычу, убить, принести клану, — молча, спокойно, уверенно.

Когда вышли из лесу, замедлил шаг и принялся изучать следы. Без снега на земле читать следы непросто. Ho Дуротан знал, как искать их: вот примятая трава, сломанные ветки на кусте, вмятины, пусть слабые, в земле.

— Копытни, — объявил он, вставая и глядя туда, куда, по его догадке, ушло стадо.

Дрека же по-прежнему сидела на корточках, осторожно раздвигая палую листву.

— Один ранен.

— Я не заметил крови.

Она покачала головой.

— Крови нет, но отпечатки как у раненого, смотри, — и показала на цепочку следов.

Дуротан глянул, недоумевая, это почему раненый? Покачал головой в сомнении.

— Нет, нет, не этот отпечаток — вон тот и следующий.

Шагнула осторожно — и внезапно Дуротан понял, в чем дело: отпечатки одной ноги были мельче, чем остальных. Зверь хромал.

Глянул на нее, весь — обожание. Она покраснела.

— Да это легко. Ты и сам бы догадался.

— Не-а, — признался честно. — Не догадался бы. Отпечатки-то я видел, но поленился рассмотреть внимательнее. А ты — рассмотрела. Когда-нибудь станешь великолепным охотником.

Она выпрямилась горделиво, глянула, улыбаясь, и будто теплая, мягкая сила потекла в Дуротановых жилах. Не в обычае у него было молиться, но, глядя на девушку, взмолился: «О духи, пусть эта женщина будет благосклонна ко мне!»

По следу шли, как стая волков. Дуротан уступил лидерство — Дрека читала следы не хуже.

Вместе они прекрасно дополняли друг друга. У него глаза зорче, но она внимательнее.

Глядя на следы, обогнули пригорок. Интересно, каково драться рядом с нею?

Воздух разорвало рычание. Огромный черный волк, припавший к туше копытня — того самого, хромого, развернулся к пришельцам. Невыносимо долгое мгновение трое хищников глядели друг на друга, недвижимые. Но не успел могучий зверь изготовиться к прыжку, как прыгнул Дуротан.

Секира взвилась птицей, будто сама по себе, упала, впилась глубоко в тулово, но желтые клыки с хрустом сомкнулись на руке. Взорвалась, вспыхнула огненно-белая боль! Но Дуротан вырвал руку из пасти. На этот раз тяжелей поднимать секиру — из руки хлещет кровь. Волк уставился на Дуротана, глаза в глаза, ярость в желтых зрачках, пасть распялена ревом, вонь тухлого мяса — жаркой волной.

И вдруг, за мгновение до того, как огромные челюсти сомкнулись на шее, он услышал боевой клич. Краем глаза уловил движение — Дрека прыгнула с копьем наперевес. Длинное изукрашенное оружие пронзило зверя. Тот мотнул головой.

В этот же миг Дуротан взмахнул секирой и ударил изо всех сил. И почувствовал: лезвие прорубило тело, ушло вниз, в землю, так глубоко, что и вытянуть сразу не смог.

Ступил назад, дыша тяжело. Дрека встала рядом. Чувствовал ее жар, ее азарт, страсть к охоте — столь же сильную и яркую, как и у него. Стоя рядом, они смотрели на могучего зверя, удивляясь, что еще живы, ведь, застигнутые врасплох, победили тварь, с которой обычно могли совладать лишь несколько испытанных и умелых охотников. Враг лежал, подтекая кровью, рассеченный надвое Дуротановой секирой, а сердце его было пробито копьем Дреки. Дуротан понял, что и определить не может, кто именно нанес по-настоящему смертельный удар, и от этого смешно и нелепо обрадовался.

И плюхнулся наземь.

Тут же Дрека взялась за располосованную руку. Принялась промывать, ворча под нос, когда кровь все не унималась. Смазала целительным бальзамом, забинтовала туго, размешала в воде горькие травы и заставила выпить. Вскоре Дуротанова голова перестала кружиться.

— Спасибо, — выговорил спокойно.

Она кивнула, не глядя, но уголок губ тронула усмешка.

— Что такого смешного? Я не устоял на ногах, да?

Голос его прозвучал с неожиданной грубостью, и она глянула удивленно, настороженно.

— Вовсе нет. Ты храбро бился. Многие бросили бы оружие после такого укуса.

Слова оказались неожиданно приятны — ведь не лесть, просто правда.

— Тогда… что ж тебя позабавило?

Она улыбнулась, не отводя глаз.

— Я знаю кое-что, чего ты не знаешь. Но после нашей охоты, думаю, сказать можно.

— Я польщен такой честью, — ответил он, тоже улыбаясь.

— Я сказала вчера, что еще не в возрасте для брачной охоты.

— Да.

— Ну… возраст мой наступит скоро.

— Понимаю, — сказал он, хотя вовсе и не понял. — Так когда ты придешь в возраст?

— Сегодня, — ответила она просто, улыбаясь еще безмятежнее.

Одно долгое, странное, слитное мгновение он глядел на нее молча, затем, не говоря ни слова, притянул к себе и поцеловал.

Талгат уже довольно долго наблюдал за орками и отступил, лишь когда их зверская похоть оскорбила чувства. Бытие ман'ари куда разумнее.

Кроме женственных длиннохвостых созданий с кожистыми крыльями, ман'ари утоляли похоть не совокуплениями, а насилием. Насилие — совершеннее и проще. Талгат умертвил бы обоих звероподобных тварей на месте, но господин строго приказал не вмешиваться. Если эти двое не вернутся в клан, начнется суматоха, поиски, расспросы. Хотя они — лишь ничтожные мошки, мошки тоже могут стать изрядной неприятностью. Кил'джеден приказал лишь наблюдать и исследовать, ничего больше. Раз приказал — так Талгат и сделает.

— Месть — это плод. Он сладок, если дать ему вызреть как следует, — сказал Кил'джеден.

За долгие годы он не раз отчаивался отыскать беглых эредаров. А теперь, пока Талгат докладывал, все больше росли уверенность и радость Кил'джедена.

Талгат послужил хорошо. Понаблюдал за жалкими «городами», сотворенными когда-то могущественным Беленом и кучкой его беглых соратников. Понаблюдал, как они жили, охотясь, словно звероподобные твари, которых называли орками, как возделывали землю, своими руками кладя в нее зерна. Наблюдал, как торговали с заросшими мясом, едва способными к речи тварями, обходясь с ними со смехотворной вежливостью. Кое-какие отзвуки былой силы еще ощущались в их постройках и делах, но владыка Кил'джеден точно порадуется, узнав, как низко пал его бывший Друг.

Дреней — вот как они звали себя теперь. Изгнанники. И мир свой назвали Дренор.

Владыка Кил'джеден удивителен в желаниях.

Хочет знать как можно больше про орков, а не про нынешнего Велена. Как организованы орки, каковы их обычаи, кто их вожди и как те достигают власти, что важно отдельному орку и целому их клану?

Работа Талгата была не рассуждать, но попросту докладывать об увиденном — и он старался как мог. Когда наконец Кил'джеден вызнал все выведанное Талгатом, вплоть до имен обеих тварей, спаривавшихся после охоты, исполнился, пусть и ненадолго, удовлетворенной радости.

Наконец-то месть найдет свою цель. Велен и его выскочки понесут наказание. Но не в виде скорой смерти от армии преображенных эредаров, превращающей их в кровавые клочья. Это было бы слишком милосердно. Кил'джеден хотел их смерти, но перед тем хотел их полного, абсолютного, чудовищного унижения. Хотел медленно, сладко раздавить, будто насекомое сапогом.

И теперь знал, как это сделать.

Глава 6

Уроки того времени были жестокими, ценою их стали кровь, муки и смерть. Но едва не принесшее нам гибель нас и спасло. Мы выжили благодаря единству. Раньше каждый клан стоял за себя, каждый орк был свирепо и беззаветно предан своему клану и никому другому. То, ради чего мы объединились и против кого дрались — ужасная, едва ли не роковая ошибка. Мы еще платим за нее.

И поколения после меня еще заплатят. Но само единство — это сила и великое достижение. Знание о силе единства я вынес из пепла нашего прошлого. Именно потому я говорил с вождями столь многих и разных народов, желая объединиться с ними ради цели, которой можно гордиться.

Единство и согласие — вот горький урок прошлого, и я крепко его усвоил.

Довольный и отчасти гордый собою Нер'зул глянул на сумеречное небо. Да, закат сегодня на славу. Не иначе предки довольны.

Вот и прошел очередной Кош'харг. Как-то очень уж скоро стали они сменять друг друга. И на каждом отмечают и радостное, и горестное.

Старая подруга Кашур отправилась к предкам.

Ее клан, Северные Волки, очень ее уважал. Мамашей звали. По рассказам, умерла, сражаясь. Захотела на охоту — впервые за многие годы. Северные Волки охотились на копытней, она — в первых рядах охотников. Копытень затоптал ее насмерть, никто и помешать не успел. Но теперь клан, оплакивая гибель, и праздновал: отмечал ее долгую жизнь и то, как решила расстаться с нею.

Такой уж оркский обычай. Интересно, суждено ли увидеться?.. Ох, неразумный старик. Если посчитает нужным, конечно, явит себя. Для шамана смерть — не юдоль скорби, как для прочих орков, ибо шаманы могут видеть тех, кого любили при жизни, причаститься их мудрости, разделить чувства.

Смерть Кашур стала лишь первым горем, постигшим клан Северного Волка между равноденствиями. Погиб их вождь, Гарад. Обманчиво ясным летним днем охотничья партия натолкнулась на трех огров с их чудовищным повелителем, гронном. Огры глупы, но очень свирепы, а гронн — искусный, коварный враг. Орки победили, но заплатили тяжкую цену. Вопреки усилиям лекарей, и Гарад, и еще несколько орков скончались в тот черный день.

Но с горечью потери вождя — уважаемого и ценимого Нер'зулом — пришла и радость видеть новую молодую силу, получившую предназначенное. Кашур хорошо отзывалась о молодом Дуротане, и, судя по всему, из него выйдет неплохой вождь. Нер'зул был на церемонии именования вождя и заметил симпатичную, весьма свирепую с виду девушку, поглядывавшую на Дуротана с интересом куда большим, чем прочие сородичи.

Несомненно, к следующему Кош'харгу прелестная Дрека станет супругой нового вождя Северных Волков.

Вздохнул, перебирая картины в памяти, пока в глаза лился роскошный свет заката. Эх, годы…

приходят, уходят, приносят благословения — и требуют платы.

Все, пора возвращаться к хижине, где долго жил со своей подругой Рулькан. Уже несколько лет тому назад она ушла к предкам. Теперь приходила время от времени — не делиться мудростью, но наполнять сердце нежностью, раскрывая его для чужих печалей и горестей. Так скучно без ее порывистого смеха, ее тепла рядом ночной порой.

Возможно, этой ночью она придет в снах…

Приготовил снадобье, напевая вполголоса, выпил. Зелье не вызывало видений — предки явят себя, лишь если захотят. Временами являлись вовсе неожиданно и в самых неподходящих местах. Но за много лет он узнал: есть травы, открывающие душу спящего, и если спящий одарен способностью видеть духов, поутру он яснее помнит привидевшееся.

Нер'зул закрыл глаза, засыпая, и тут же снова открыл их, уже в яви сна. Вместе с возлюбленной Рулькан он стоял на вершине горы. Сперва подумал: смотрят вместе на закат, но понял вдруг — солнце не опускается в ночную дрему, напротив, сейчас рассвет, изукрасивший небо пышными красками, яркими оттенками алого, пунцового, кровавого, будоражащими, а не успокаивающими и умиротворяющими. И сердце старого шамана забилось учащенно.

Рулькан повернулась к нему, улыбаясь, и заговорила — впервые с тех пор, как вдохнула в последний раз воздух мира живых.

— Нер'зул, мой супруг, это начало нового.

Он охнул, вздрогнув, в груди защемило от любви, от нежности. Душу затопило радостное возбуждение, рожденное удивительными красками рассвета.

— Начало нового?

— Ты хорошо вел наших охотников, но теперь настало время найти корни, углубить старые тропы и протоптать их дальше — ради блага всех орков.

Неловкая мысль, почти подозрение, вдруг родилась. Рулькан не была шаманом, не была вождем. Была просто Рулькан — и этого Нер'зулу хватало с лихвой. Отчего ж она, никогда не повелевавшая в жизни, вдруг заговорила столь властно?

Но, разозленный своим же неверием, Нер'зул подозрение отогнал. Ведь он пока еще не дух, а всего лишь кровь и плоть. Он понимал суть и повадки духов лучше прочих, но знал: не понимает еще очень, очень многого и не поймет, пока не станет духом сам. В самом деле, почему бы Рулькан не вещать от имени всех предков?

— Я готов слушать.

— Я знала: ты послушаешь, — сказала она, улыбаясь. — Впереди у орков трудные, опасные времена. Раньше мы сходились вместе лишь на Кош'харг. Чтобы выжить, оркам нельзя быть настолько разобщенными.

Рулькан посмотрела на рассветное солнце — грустно, задумчиво. Старому шаману так захотелось обнять ее, утешить, чтоб она рассказала, поделилась печалью — как всегда при жизни. Но теперь он не в силах ни прикоснуться к ней, ни заставить говорить. Поэтому сидел молча, упиваясь ее красотой, изнемогая от желания услышать ее голос.

— На лице этого мира есть грязь, — сказала она спокойно. — Ее нужно убрать.

— Скажи, что это, и я исполню, — ревностно поклялся Нер'зул. — Я всегда чтил заветы предков.

Она повернулась, отыскивая его взгляд, а за спиной все ярче разгоралось восходящее солнце.