Журнал «День и Ночь» №3 2009 г.

Туман лохматый и седой над чёрным днём завис… Ты забрала любовь с собой, как забирают жизнь. «Верни! — тебе кричу я вслед. — Моя любовь — моя!» Но лишь молчание в ответ, как сон небытия. Запрусь в избе — и не зови. Налью стакан вина и выпью за помин любви, как в горе пьют — до дна. Предзимье… Человек бредёт через поля, как через годы: и тащит груз своих забот, как скот, не знающий свободы. О, сердце русское, скажи: когда цепей порвутся звенья, в какие бросишь мятежи своё великое терпенье? Но сердце бедное молчит. И человек меня не слышит. Плывёт шуга, мороз трещит, и ветер оголтелый свищет. Ничего я вспомнить не успел, как, простившись с веком, постарел. И не важно, что в руках пока столько силы, что свалю быка. Главное — души высокий свет потускнел, сошёл, как снег, на нет. А коптить, как треснутая печь, ах, постыло… Не об этом речь. Лютик, вейник, незабудка Расстилают свой ковёр, и чирок — шальная утка — поднимается с озёр. Дремлет старое крылечко, тяжелеют небеса, и над замершим заречьем ходит, ухает гроза. И в кругу высоком бора снова ранит душу грусть: ох, не скоро, ох, не скоро я теперь сюда вернусь.

Ольга Григорьева

Летоход

Старые игрушки

Наверное, тех лет не будет лучше — Мальчишки с нами, молода сама… Перебираю старые игрушки: Машинки, куклы, лодочки, дома… Их оживляли детские ладошки, Им придавая ценность, вес и смысл. И ничего, что нет хвоста у кошки, А старый клоун одноглаз и лыс. Не знаю, право, что мне с ними делать. Мне жалко их, но захламляют дом… Все выбросить? Или отдать соседям? Или оставить внукам — на потом? …Теряются наивность, свежесть, резкость, Пустеет жизни детский уголок. Когда из мира исчезает детскость, Становится он скучен и жесток. Как будто Тот, кто в нас вселяет души, Дарует разум, сводит ли с ума — Перебирает старые игрушки: Людей, машины, лодочки, дома…

Овечкино

Что ты всё про высшее да вечное, В паузах о трудностях бубня… Жил бы ты на станции Овечкино, Я бы посмотрела на тебя! Утром печь топить, почти остывшую, А потом — на речку, за водой. А сугробы, друг мой, вровень с крышами — Ты сперва калиточку отрой! Лес шумит вокруг — сосновый, лиственный, И закаты — чудо хороши! А вопрос стоит один, единственный: Как по-человечески прожить. Если есть на свете что-то вечное, Было и останется вовек — Это снег на станции Овечкино, Тихий, мерно падающий снег. Ехать-то тут всего… Сущая дребедень: Перетерпеть ночь да пережить день. Душу открыть тому, кто посмотрел в глаза. Ближнему своему главное досказать. Ехать-то тут всего… Как же, Марин, суметь Перетерпеть жизнь И пережить смерть?

Электричка

Разноцветные реют флажки, Снова празднует что-то столица… Электричка «Москва-Петушки» Подмосковьем предутренним мчится. Пусть дорога знакома вполне, Убежать на природу так славно! И мелькают платформы в окне: «Серп и молот», Кусково, Купавна… Если где-то сидят больше двух, То, конечно, сидят с интересом. И летит Ерофеева дух Над осенним божественным лесом. Нет покоя ему никогда, Всё-то он, горемычный, летает… Днём и ночью шумят поезда, Тишину, словно ткань, разрывают. То не шпалы — бессмертья стежки. Упокойся, душа, без сомнений. Электричка Москва-Петушки — Вечный памятник водке и Вене.

Переводчик

С головой накрывает невидимая волна И не важен убогий быт или свет тусклый, Ведь поэзия — перевод с Божественного на Русский. Кто впервые сказал об этом — Бог весть. Может, это умная мысль, может — ересь. Но пока хоть один переводчик на свете есть, Человечество не погибнет, Надеюсь. Слушай Голос, и не придумывай ничего. Разбирай слова, учись, доходи до сути. И не мни себя автором. Все мы только Его Слуги. Но когда однажды, рассекая веслом волну, Увозя меня в никуда, седой перевозчик Будет требовать плату, я ему протяну Пару строчек. А жизнь была — горой крутой И кружкой пенной браги… Цепляюсь каждой запятой За белый лист бумаги. Крючком, значком — за белый лёд, За белый свет цепляюсь. И каждый миг, и каждый год — Прощаюсь и — рождаюсь!

В автобусе ночном

«О, русская земля…»

(«Слово о полку Игореве») «О, русская земля, уже ты за холмом…» В автобусе ночном не дремлется, не спится. Здесь, за границей — кров. Здесь, за границей — дом. Здесь жизнь мою навек пересекла граница. О, русская земля, ты мне родная мать, Но горечь и печаль намешаны с любовью… Как ты легко смогла детей своих отдать И быстро позабыть оставленных тобою. Князь Игорь не придёт… О, русская земля! Удельные князьки вершат дела поныне. Не знаю я теперь, где Родина моя. Мне всё равно, где жить. Я всюду на чужбине. И там, где сердцу быть, стоит горячий ком. Но паспорт погранцу я отдаю послушно. О, русская земля, уже ты за холмом… Всё так же велика. И так же равнодушна. …И если ты в межзвёздной глуши летишь И смотришь на шарик, который тебе был дорог, Найди то место, где Омь впадает в Иртыш. Я здесь стою и смотрю на любимый город. Всё те же деревья, и скаты зелёных крыш, И пушка, что молчит со времён Бухгольца… И если ты действительно там летишь — Прошу тебя, не обожгись о Солнце. Что есть Земля? Пристанище наших тел. А путь души, увы, никому не ведом. Но если б ты увидеть меня хотел, То я летела б сейчас за тобой следом.

Летоход

Весноход, летоход, зимоход… Кто сказал, что таких не бывает? Каждый месяц, как льдина, плывёт, В дымке памяти тонет и тает. Точно так, как весной ледоход — Неизбежен, стремителен, краток, Наших лет человеческих ход Превращается в лёгкий осадок. Жизни вечный девиз: «Всё пройдёт». Обижаться на это нелепо. В тихой глади разлившихся вод Отразится бездонное небо. Боже мой, какой смешной расклад: Мой расцвет пришёлся на распад. А потом — не стало той страны. А теперь — кому стихи нужны? Новый век. Совсем другой народ. Снова не вписалась в поворот.

Не хочется уходить

Вьюны сердцевину прячут, На солнце можно смотреть… Не хочется уходить с дачи. Всё сделано. Что сидеть? Но так — почти нереален — Вечерний этот покой, Так вечен, велик, зеркален Закат над большой рекой, Так тих наш зелёный остров, Что времени рвётся нить. Не хочется уходить… Просто — Не хочется уходить.

Переводные картинки

Детство моё бедное… Коричневые ботинки, Противная шапка фетровая, От которой болит висок. Но было чудо в прогулках — Переводные картинки. Картинки переводные — По три копейки листок. На выходной иль в праздники Мама давала денежку, И я покупала картинки — Чаще всего, одну. И выбирала долго, И несла её нежно-бережно, И окунала в воду, И прижимала к столу. Она была с виду бледная, Неясная и невзрачная, Но я — то знала, что делать, Чтоб стала она другой. Сдвигалась бумага верхняя, Серая, полупрозрачная, И вспыхивал мир — зелёный, Красный и золотой! …Прошу тебя, моё слово, Любое стихотворение: Сдвигая серые будни И обнажая смысл — Позволь мне справиться с грузом Отчаянья и неверия, Картинкой переводною, Волшебною, Окажись!

Нелли Яшумова

Перекрёсток

Она родилась и всю свою жизнь прожила в Ораниенбауме (дворцово-парковый пригород Петербурга). Работала в музее-заповеднике. Выпускница Литературного института, семинар И. Л. Волгина. Поэт, журналист, критик, редактор DiY-прессы, фотохудожник, коллекционер катастроф, блоггер наконец. Публиковалась в местной и самиздатовской прессе. Прижизненных книг не было. Покинула наш мир 15 августа 2007 года. «Нелли была человеком коммуникабельным и ярким. Острой на язык и небанальной в суждениях, мастером жизненных фабул и заядлым игроком в бисер. Нелли Яшумова была поэтом. Очень питерским. Неуспешным — и состоявшимся. Неровным в воплощении — но настоящим».

Два стихотворения

1

Рядом с вагоном едет вагон отражённый, Там спит мужчина, мучительно сгорбленный спит. Здесь он проснулся, и смотрит вокруг поражённый: Долго ещё будет с толку он сбит? Тень сосны, отражённая в нашем вагоне, Едет, скамейку пушистою лапой накрыв, У офицера на красно-зелёном погоне Заночевал рыжеватый обрыв. Срыв на прогоне. Срыв.

2

На кромке отраженья двух вагонов Сидела я — небесной и лесной. Как звёзды на полковничьих погонах С эмалевой тоской У красной кромки общего погона. Но я не выходила из вагона. Два имени пространств, но путь един. И там, и тут — мужчина в скорбной дрёме: И в отражённом ехал он вагоне — И здесь под жёлтой лампою чадил. Но там, под отражением очей, Под блеск улыбки тихой белой ночи Под наплетеньем скомканных лучей, Когда душа великого захочет — Он плыл по воздуху… И между этих двух Я видела, что телом правит дух. Но в этот день я собрала Последнее звено. Я ничего не поняла, Но это — всё равно. Всё так же будет литься дождь, Холодный дождик злой, И ты, усталая, вздохнёшь Над бедной головой. Среди случайностей пустых, Среди ночных обид, Мне ничего не прощено; Поставлено на вид. Проплешье улицы И тянет нафталином На этом залежалом перекрёстке, Но город, Выброшенный на сквозняк, Весь рыхлый, пропылённый, осторожный Глядит куда-то поверху голов… А мы бредём внизу, необъяснимы, в тени своих особых обстоятельств. Подземные реки ловили Грустные автомобили. Город гадал по ладоням Вытянутых площадей, Где, среди линий трамвайных, На опустелых окраинах, Двигались тени людей. В шуме и гаме Рождались слова. Им помогали Губами сперва. После руками Лепили тела И отпускали Бежать из тепла.

Ирина Ямайкина

Когда б не крылья за спиной

Когда б не крылья за спиной, Я стала б тем, что всем вам мило: Готовила, стирала, шила, Да, да — примернейшей женой. Не увлекаясь новизной, Я б постаралась научиться К чему-то дельному стремиться — Когда б не крылья за спиной. А может быть, совсем одной Весь век с неправдою бороться — Мне слишком всё легко даётся, И даже крылья за спиной. Исколесить весь шар земной, Или пешком пройти полсвета — Меня хватило б и на это, Когда б не крылья за спиной. В раскаянья порыв хмельной Даю напрасные обеты. Услышать мудрые советы Мешают крылья за спиной. Удел нелепый и смешной В жару метаться до рассвета. Пустой карман — клеймо поэта И шорох крыльев за спиной… И камень крыльев за спиной.

Новогоднее

Весёлых снегов кутерьма Над шпиля звездой безмятежной. Такой и должна быть зима — Искристой, ликующей, нежной. Нисходит ли на землю Бог По этой погоде парадной — Такой и должна быть любовь — Доверчивой и безоглядной. Морозная свежесть мехов — Дух радости, ныне и присно. Источником гордых стихов, Такой и должна быть отчизна. Спокойной, как выдох и вдох, Такой и должна быть свобода… Срывается бремя годов Лавиною Нового года. Две тени от белых слонов, Две песни, два робких светила, Мы выпьем за то, что должно, Чтоб это действительно было!

Кант

Не могу я жить в запарке, Не хочу я быть борцом, Чтоб потом маячить в парке С пыльным бронзовым лицом. Не на родине, в изгнанье Не хочу прожить и дня, Чтоб детишек в назиданье Поучали про меня, Чтобы школьник рваным ранцем Мимо шаркал по траве, Чтобы голуби, засранцы, Ползали по голове! А хочу, тихонько старясь, Здесь правителей склонять, Не менять привычный адрес, И привычек не менять, Если ж кто по мне скучает, У кого горит душа, — Приезжайте, выпьем чаю, Всё обсудим, не спеша. А деревня иль столица, Где я верный старожил, Пусть потом она гордится, что я здесь когда-то жил.

Я сам из последних плачу

Б. Окуджава Как лист опавший по ручью, Несёт меня по свету. Я из последних сил шучу, Примите эстафету. Когда жестокие года Всё, чем дышу, похитят, Я умоляю вас — тогда Улыбку подхватите. Когда надежд зелёный лес В опилки превратится, В ней будет свежесть, будет блеск И утренняя птица. А закачается туман, Бессмысленный и зыбкий — и вам не даст сойти с ума Спасённая улыбка!

Ночной дозор

Когда шагаешь по воде, Яснее всхлип шагов. Солдаты, делим мы людей На наших и врагов. Эй, кто здесь шляется зазря? С ним ясен разговор. Мы тридцать три богатыря И дядька Черномор. Меня учили — не дурак! — Я знаю, где враги… Над Галилейским морем мрак, И слышатся шаги. И звук их камни расшатал, И больше нет Стены… И мы увидели, что там Такие же, как мы. Стена рассыпалась во прах, Её уж не сложить. Солдаты мы, нам нужен враг, И как нам дальше жить? Когда шагаешь по воде, Яснее всхлип шагов. Привыкли мы делить людей На наших и врагов.

Песня

— Удивительные штуки эти реки и дороги

Т. Янсон «Муми-тролль» Удивительные штуки эти реки и дороги! Почему тебе неймётся — тихо жить на берегу? Словно прежние разлуки зло подстёгивают ноги, Будто сердце чаще бьётся «Хватит, больше не могу!» Ну, а ежели наденешь две ежовых рукавицы, И возьмёшь себя ты в руки, так навалится тоска, И тогда одна надежда — их приказу подчиниться, Чтоб не сдохнуть здесь от скуки и верёвку не искать. Почему они такие: хочешь ты или не хочешь, Только шаг — и ты во власти непонятных добрых сил. Помнишь горы золотые? Помнишь песенные ночи? Ты тогда вверялся страсти и пощады не просил. Почему вернее счастья их крутые повороты, Что седою паутинкой оседают на лице? Разве можно верить страсти, наплевав на все заботы, Умываясь тонкой льдинкой со щетинкой на торце? Удивительные штуки эти реки и дороги! Только шаг — и ты во власти непонятных добрых сил. Не бери себя ты в руки, уноси скорее ноги В ту страну, где верил страсти, и пощады не проси! Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда А. Ахматова Остались за спиною горы Зубчатой призрачной стеной. Мне дым в лицо пускает город, И ненавистный, и родной. И пожелтевшие аллеи Вдогонку сумрачно глядят, И сожаленья, сожаленья Ночами душу бередят. Горьки осенние уроки, Тверды шершавые углы, Но тихо выплывают строки Из этой мороси и мглы, Из одиночества, из лени, Из не поставленных задач, Из этих самых сожалений, Из этих самых неудач. И вовсе не монументальны, Зато правдивы до конца, Мои стихи документальны, Как слепок с моего лица.

Андрей Козырев

Ожидание весны

Земляничная поляна

С далёких лет в моей душе жила Родная Земляничная поляна, Где много солнца, света и тепла, Где нет ни зла, ни грусти, ни обмана. Мне было от рожденья восемь лет, Когда большими детскими глазами Я видел яркий, золотистый свет, Зелёный луг, украшенный цветами, Шмелей, лесные травы без конца, Цвет красных ягод, солнечные блики, Улыбку мамы, ясный взгляд отца И чувствовал вкус спелой земляники… Я шёл с отцом по узкой тропке вдаль… Но незаметно пролетели годы, И взрослой жизни опыт и печаль Меня отгородили от природы… Я вспоминаю золотистый свет, Вкус земляники — и невольно плачу… А на поляне светлых детских лет Какой-то «новый русский» строит дачу. Я нашёл себе труд — этот город Изучать, как словарь незнакомый, Погружаясь в глубокие споры У дверей мирно спящего дома. Кто живёт здесь? Не знает сосед… Отчуждение выжгло до донца Всем сердца лишь за несколько лет Здесь, в четвёртой квартире от Солнца… Алфавита дорожного строй, Фразы улиц, домов запятые, Многоточие после России — И пробел между мной и землёй… Во дворах, где дорожки грязны, Где сереет гора снеговая, Где звериная лимфа весны Вены времени вдруг разрывает, В узел связаны крепкий веками Наша родина, судьбы и дом. Узел этот завязан на память, Но давно позабыто, о чём…

Инструкция для яблони

В землю врасти! Стань сама землёй! Пробейся сквозь толщу дней! Будь крепкой и сильной, не будь лишь злой В природной мощи своей! Будь стойкой! Поверь, ты всегда права! Расти от лесов вдали! Я знаю: в тебе до сих пор жива Вся память моей земли! Не бойся стоять в летний зной в пыли И под дождём не грусти! Топчи виноградную мякоть земли И корни в неё пусти! Как чёрные ногти, вонзятся они В глубины земли во сне, И к небу ты ветку свою протяни, Пощёчину дай луне! Поверь, ты живёшь на земле не зря! Ты выдержишь с ветром бой, Чтоб хмелем и радостью пахла заря Над вечной твоей землёй, Чтоб солнце дало тебе в жаркий день На пальце каплю воды, И чтобы в корзинах простых людей Алели твои плоды!

Ожидание весны

Весна приходит не по расписанью, А позже, словно школьник на урок. Лежит сегодня снег на крышах зданий И на асфальте городских дорог. Но всё-таки, следя за снегопадом, Недолго мне осталось тосковать: Весна, как воин, спряталась в засаде, Чтоб зиму на заре атаковать. И верю я: наступит время скоро, Когда, устав от войн, тревог, атак, Зима весне пошлёт парламентёров И выбросит метели белый флаг.

Вадим Горбунов

Снимите шляпы, господа

Кракозяблы летят, кракозяблы Тихим криком над стылой рекой В край, тяжёлый от золота яблок, Если есть на планете такой… Видно, есть, ведь недаром, считая Каждый вздох, каждый взмах в эту дрязь, Кракозяблов усталая стая Поднялась, поднялась, поднялась… И, когда я до смерти озябну В нашей злой электрической мгле, Ты мне спой про полёт кракозяблов, Я усну на руке… на крыле… По заснеженной дороге — в никуда. Чтоб уснуть и стать иголочкою льда. Стать сверкающим кристаллом. И брести Отражениями прежнего пути. Ибо вечно повторяется сюжет, Ибо жизнь — переломляющийся свет, Что качается меж граней пустоты, Ослепительной, как снежные цветы… Поговорим о горении. Сиянии. Полыхании. Как некотором прозрении В дерзании и дыхании. Как некотором парении Над кромкою мироздания. Горении — как творении, Стремительном созидании Того, чему нет названия Пока ещё, очертания — Лишь пламени трепетание, Биение и метание. О том, как огня движение, Мятущееся и страстное, Свершает преображение Неведомого в прекрасное. О пламени — как о Боге, Чьё имя светло и чисто. О том, как болят ожоги. О том, как сгораем быстро… Как живу я? Как и все. Так, старею понемногу. По печальной полосе Мчу к какому-то итогу. Не давлю на тормоза, Нарываюсь на тараны. А оглянешься назад — Только серые туманы. Всё осталось где-то там, Поразмётанное ветром По кюветам, по кустам, По мелькнувшим километрам… Иногда хожу в музей, Душу хламом развлекаю. Привыкаю без друзей, Без любимой привыкаю. Словом, вышло всё не так, Как когда-то нам мечталось. Утешаюсь — мол, пустяк. Ну а что ещё осталось? Клясть окрестности? К чему? Клясть себя? Ещё глупее. Переехать в Кострому? Не хочу и не успею. В чём тут дело — разберёт Лишь грядущая эпоха. Впрочем, ладно. Жизнь идёт. Что не так уже и плохо. Снимите шляпы, господа, Уходит человек. Сегодня он войдёт туда, Откуда сыпет снег. Набит провизией мешок, Припасена вода. И это очень хорошо, Не правда ль, господа? Шагать по белым облакам Предшественникам вслед И не страдать по пустякам, Как нам, остаток лет…

Николай Душка

Причина ночи

Часть первая

Потёмки

1. Время душить

Свинью душили всем селом. Облепили её, как муравьи добычу. Возвышение шевелилось. Хвост, который высунулся из-под кучи, был с кисточкой, а то бы и не разобрать, что это там лежит на земле, подвижное, как желе, а сверху на нём куча мала. Хотя догадаться, чем заняты малыши, было нетрудно, каждый в селе знал, что если детвора собирается к кому-нибудь во двор, значит, зарезали свинью. Людей душить никого не приглашали. Делали это в одиночку, по ночам, если удавалось дотерпеть до ночи, или по сараям, чтоб никто не видел, если уж было сильно невтерпёж.

Дети побросали санки, горку бросили, рыть укрытия в снегу перестали и помчались во двор, куда раньше, может, и не ходили. «Душить пойдём».

Щетину уже опалили красивой, золотой соломой, свинью помыли горячей водой, соскоблили грязь с неё, брюшко отмыли, спинку оттёрли и уши вычистили, а то уши у неё были прегрязнючие, а вот теперь стали чистыми.

— А почему ей раньше уши не мыли?

— Да всё было некогда.

Тушку накрыли старыми фуфайками, одеялами, шерстяными кофтами бабушки, сверху прикрыли чем-то чистым, и вот пора. Пришло время душить. Детей зовут отовсюду, и занятых, и праздношатающихся.

Со свиньёй начинают играть, лезут на неё, как на пригорок, подпрыгивают сверху, мнут бока. А ей всё нипочём.

— Шало будет шладким, — говорит старик с единственным зубом.

Зуб у него, как кончик потухшей папиросы. Кто же не любит мягкого, свежего сала с запахом соломки?

Из-под покровов идёт тепло, и вместе с ним в души детей проникает радость. Свинья большая, и радости от неё много. Она проходит вовнутрь через не застёгнутые воротники, лезет в рукава.

Дети облепили свинью, прижались к ней сердцами и впитывали, впитывали в себя радость, причину которой они не знали.

В куче малой перемешались и девочки, и мальчики, и среди девочек была принцесса, а другие были просто. У других были глаза и рот, а у неё были глазки и ротик. Дети душили свинью, упивались, им хотелось, чтобы этому не было конца. Они почувствовали счастье и хотели его долго. Детские сердца трепетали, организмы касались друг друга, радость росла.

Мимо двора проходил фотограф, которого так и звали — «Фотограф», в селе его знали все, а Леонардо да Винчи никто не знал, потому что он не умел фотографировать, да и жил давно.

— Сфотографируй детишек, — попросил отец мастера.

— Не могу, — ответил тот, — объектив запотеет.

— Мы тебе сердце отдадим, — пообещал отец.

— Да плёнка кончилась, — признался фотограф. Может, и правда плёнка кончилась, а, может, мастеру показалось мало сердца, сами-то мясцом будут лакомиться, но детскую радость он так и не увековечил, не заснял детишек верхом на свинье, не щёлкнул затвором, и не вылетела птичка с горбинкой на клюве.

Пока взрослые вели беседу, пока было можно, дети насыщались и напитывались. Но вот всё. Их согнали мигом. С туши сняли покровы, и свинья лежала посреди двора голая, очищенная, как яйцо. Малыши, чтоб хоть как-то удержать уже уходящую радость, прижались друг к другу и стояли смирно, в одну шеренгу, рядышком. Не расходились, не шевелились, сдерживали внутри исчезающее нечто…

2. Дорога

Автобус мчался по пыльной грунтовой дороге из одной деревни в другую, из одного села в другое, из одного города в другой. Из города К. в город Икс. В град Икс. Городок, куда мчался, пыхтя и загаживая воздух, автобус, так и назывался на самом деле — Градикс. Участок возле автостанции, в самом сердце городка, был вымощен булыжником — тридцать метров радости. Дальше, в обе стороны, а также во все остальные стороны света, вела грунтовая дорога, грунтовка, пыльная, когда тепло, местами непроходимая в осенние дожди. Пассажиры автобусов и грузовиков часто помогали двигателям внутреннего сгорания преодолеть причуды природы, капризы погоды. Легковые автомобили в такую погоду не ездили. Это было неразумно. Да и зачем ехать, к чему торопиться, куда спешить? Подсохнет, тогда. Не шуршали шины легковых автомашин в такое время, дождливое время, время сидеть дома. Зимой тоже лучше было не трогаться в путь, дороги часто заносило снегом, выбираешь одну и едешь по ней, едешь час, едешь два, и она заканчивается, спасибо есть, где развернуться. Теперь — назад.

Автобус мчался по дороге, оставляя за собой пыль веков. Значит, была не зима. Ранняя осень, поздняя весна, или, может, лето. Пыль проникала в автобус легко, потому что её было слишком много, и она не исчезала ни через час, ни через два, не садилась и не вдыхалась, хотя все дышали аккуратно, без остановок. Автобус кряхтел и пыжился, бухтел и покашливал, спрыгивал с кочек и перескакивал ямки, и счастливые люди добирались туда, где они становились ещё счастливее.

Автобус ехал с севера на юг, он ещё только подъезжал к Градиксу. А потом он уедет отсюда. И как только он уедет из городка, как только он выедет из Градикса на широкую столбовую дорогу, так — неизвестность, никто не вспомнит, что было дальше, как только водитель скажет эти слова, так и всё, конец всему тому, что могло бы быть. Дорога не потерялась, она растворилась в бесконечном нет. Вместе с автобусом, людьми и их добром.

Может, и не было пыли в автобусе, может, была ранняя весна, когда лужам несть числа, а, может, пронзительная осень. Только зимы не было. Её не могло быть. Потому что не было вокруг светло, бело, восторженно и чисто, и радостно… от тишины полей… и воробей не спал в безмолвии ночей.

Света зимы не было нигде, ни до городка, ни после, ни в самом городишке, когда все вышли походить, а часть людей снова сели, сели те, кто с билетами, а остальные побежали за угол, воровато побежали, воровато озирались… воровато жили, воровато умирали. Была не зима. Не зимой вокруг — сумерки, на душе — темно. Автобус шагал по деревням, переваливаясь с боку на бок, подбирая людей, всех, кто поднимал руку, и всех, кто руку не поднимал, стеснялся, но тоже хотел ехать. Водитель подбирал и тех, кто хотел прокатиться, или погреться, или у кого на лице было сомнение. После того, как автобус проходил деревни и сёла, в этих поселениях уже никого и не оставалось. Только глубокие старики, ветхие старухи да ведьмы. Домашних животных старались забрать с собой. Гусей, уток, кур и даже поросят. Но были и неберущиеся животные. Коровы, кони и слоны.

Автобус наполнялся на каждом привале. Никто не выходил насовсем, выходили только покурить, и снова прибавлялись свежие люди. Они заходили, входили, вползали, ввинчивались и вкручивались. Новые люди вносили и новые запахи: местных сортов чеснока, лука, самогонки, гнать которую запрещалось, сладкие запахи коровников и острые запахи конюшен. В автобус привносились и экзотические запахи, упоминать которые стыдно, но без них картина получилась бы неполной, ненасыщенной. Люди держались более-менее тихо. Свиньи же, у которых обоняние превосходит человеческое, да ещё как, не выдерживали надругательств, запахи их сводили с ума, и они визжали, как резаные.

Водитель, царство ему небесное, брал всех. Может быть, он ещё и жив, но лучше бы — нет, и, если исходить из лучшего, то надо помянуть его, по-человечески поступить надо… Брал водитель всех, но билеты всем не давал. Вообще никому не давал. Деньги он себе забирал, все до копейки, копейка тогда берегла рубль, а рублей надо было много. Бесконечно много. С деньгами, что тогда, что сейчас — ничего не изменилось. А вот с билетами… Водитель их не давал. Да их и не брал никто, боже упаси. Может, кто и хотел, да неудобно. И другие не берут. Неправильно и нехорошо отбирать у шофёра. Он так крепко руль держит. А пока будет билет отрывать, руль и загуляет… Он так вцепился в этот руль, как утопающий за соломинку. Ну, как у него билет попросить? Да он зарежет за копейку… Лицо у водителя было не красное, как восходящее солнце, оно у него было нормальное, приветливое лицо, лицо трудяги, а не купца, Балды-работника, а не попа, доброе, слегка запылённое лицо, и нужные всем глаза, которые пристально смотрели за дорогой, следили за другими автобусами, автомобилями, которые тоже куда-то спешили, рвались, летели навстречу; глаза шофёра следили и за тем, чтобы гуся какого не задавить, чтобы курицу не придушить колесом, чтоб и уточку не покалечить. Они посматривали и за котами, чтоб те не попали в переделку; и собаку, чтоб не зацепить, следили. Хорошие глаза, хороший водитель. Деньги брал да в карман прятал. Всех подбирал, да всех вёз. Золотой водитель. Его лысина отливала золотом.

Автобус путь держал в городишко Градикс. Вот и приехали. Детей и свиней шофёр трепал за уши, с пассажирами шушукался, и все выходили, все вышли, все мы вышли в красоту июльского или апрельского дня или утра, чтобы подышать воздухом родины.

3. Время душить

Свинью душили всем миром. Её почему-то не зарезали, как положено, не отмыли, а душили ещё живую, незарезанную, прыткую и резвую. Она сопротивлялась насилию, она визжала, как очень нервная женщина, как жена алкоголика. Она хотела жить, хотела дышать, но существа, что окружили её, не чувствовали её желания. Они леденили её взглядами или взирали плотоядно, а один из них зажал горло, мешал поступать кислороду. Нехороший какой. То был Пабло Пикассо. Да и другие, кто наступал, были всё известные люди: Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Сальвадор Дали. И все, надо же, были против. Борьба была неравной и, наверно, бесполезной, борьба не за интеллектуальное пространство и не за право есть, борьба за глоток воздуха. Может, это и не свинья была. А кабан. Зверь был похож на чёрта, который никому не вредил, с чёрной шерстью и выразительным, преданным взглядом. Шея у него была толстой, затылок — могучим, но горло сжимали с неослабевающей силой. То был неистовый андалузец. На ногах висели, на спину навалились. Какой-то шутник щекотал подмышкой. Несметное число существ облепило беднягу. «Эх, старость, старость», — подумал поверженный. Но то была не старость. Сила одолела силу.

Микеланджело, видя, что Пикассо не справляется, тоже взялся за шею; он, чувствовалось, анатомию изучил в совершенстве, потому что схватил за самую глотку. Бугры мышц у Буонарроти вздулись, и кислород почти перестал поступать. «Задушат, гады». Все предчувствовали шашлык. Леонардо уже приготовил кружку и штык-нож. Пол-литровую эмалированную кружку он пока отставил в сторону и принялся очищать луковицу. «Закусывать меня». Сальвадор тоже делал больно: ухо крутил. Встал на колени, упёрся в землю, ухо горело. И костюм не побоялся испачкать.

Леонардо всем мешал, ходил вокруг, рассуждал о форме, критиковал кабана за обжорство, за потерю совершенства, которое есть у диких животных, путался под ногами, и время от времени бил кружкой по голове. «Да быстрее вы, — говорил он, — невтерпёж уже».

— Отойди, — серчал Микель. — Стань к забору. Немного терпенья, братья по разуму.

Сальвадор тоже мешал. Открутить ухо, как было задумано, у него не получилось, но он вошёл в раж, и откусывал его.

Задушить никак не выходило. «Какие мы слабаки», — подумал Микель.

— Человек по природе своей — титан, — вещал Леонардо от забора.

Он раззадорил Микеланджело, и тот взялся за дело по-настоящему. Леонардо уже не мешал, на очереди был Сальвадор. Усы у того стояли торчком, он слился с животным в единое и неделимое, а надо было разделить. Микель кликнул подмастерьев, и несколько человек потащили Дали за ноги, в сторону от искушения, подальше от соблазна. Рука художника вцепилась в ухо мёртвой хваткой. Движение прекратилось. «Не откушу, так оторву», — думал Дали. А до этого он думал наоборот: «Не оторву, так откушу». Самым слабым местом, звеном в цепи, казалось сцепление уха и руки, но как ни тащили подмастерья, это звено держало. Микеланджело заметил, что какой-то шутник щекочет кабана.

— Пощекочи ты лучше Сальвадора, — догадался он.

Цепь разорвалась.

— Разойдись! — крикнул Буонарроти по-командирски, и все разбежались в стороны.