Младший брат

— Пей до дна, пей до дна,—балагурил Струйскии,—нечасто удается нашему брату заложить за воротник в рабочее время. Почто гуляешь, старина?  Опять путешествовать?

— По подвалам я буду путешествовать... Слушай, Струйский, меня вчера с квартиры согнали. Сучка эта, Марья Федотовна, закатила жуткий скандал. У тебя никто не сдает? Хоть комнату?

— Юморной ты мужик, Марк,—развеселился Струйский.—Зашибаешь прилично, в Конторе вроде на хорошею счету, а ни квартиры, ни хрена. У нас в кооперативе...

— Спасибо,—оборвал его Марк,—спасибо. Вы-то что пьете?

— Отгулы,—собезьянничал Струйский.—К тому же у Сережи кончилась длительная и ответственная командировка. Соскучился по семейству, а? Сергей! Соскучился?

Сергей неторопливо дожевал пирожок и вытер пальцы, затем достал из глубин портфеля обернутый в целлофан новенький том Юлиана Семенова. Между страницами книги обнаружилась глянцевая фотография пухлого младенца.

— Оля,—сказал он.—Два года скоро.

— Семья! — воскликнул Струйский. — Кстати, вот сигареты американские. Марк угощает.

Недоверчиво закурив, Сергей тут же закашлялся и со словами «химия сплошная» ткнул заграничное диво в блюдце. В том же портфеле у него оказался начатый блок «Столичных».

— Что-то ни хрена у вас в Рязани нет,—кольнул его Марк,—ни мяса, ни курева. Неужели даже вас не снабжают? Рязанский коллега вопросительно взглянул на Струйского.

— Одних снабжают, других нет,—застрекотал тот.—Поменьше вопросов, товарищ Соломин, как говорится, вопросы здесь задаем мы. Вот ты, например, явно считаешь, что Сережа из органов. И, выражусь, имеешь полное право остаться при своем законном мнении. Однако, старина.— Он беззастенчиво достал у Сережи из кармана пиджака небольшую бумажку, сложенную вчетверо и порядком потертую на сгибах.—Зри,— он развернул ее перед носом Марка,—предъявитель сего Матвеев Михаил Петрович... является младшим научным сотрудником рязанского НИИ животноводства... и печать круглая, ты полюбуйся на нее, Марк Евгеньевич, это же класс... «Даже вас»! — передразнил он,— Сменим пластинку, Марик. Газеты читаешь?

— Ну?

— Новости слыхал?

Хотелось на воздух. Там, в ранних январских сумерках, начинался снегопад и загорались первые огни проспекта. Где-то по вечереющему городу еще метался Костя, а может быть, уже прощался дома с родными. Ребята поедут завтра с ним в аэропорт, а Марку это не по чину—слишком примелькалась его физиономия в Шереметьеве. Под потолком мерзкой пирожковой зажглись, мигая и треща, люминесцентные лампы.

— В общем, парень, кончили мороку с этим власовцом,—подал голос Сережа. — Отвезли вчера на площадь Дзержинского, подержали для острастки, а сегодня уже и отправили куда подальше.

— Шутишь? — вздрогнул Марк. — Какой суд так быстро управится?

— Для птички такого полета,— Струйский наставительно поднял палец,—никакого суда не требуется. Чрезвычайное, понимаешь ли, заседание Президиума Верховного Совета, лишение советского гражданства за действия, несовместимые со статусом и наносящие ущерб престижу. Звонок по красному телефону. А там в спецсамолет—и катись, Александр Исаевич, колбаской по Малой Спасской! Полагаю, — он посмотрел на часы,—он уже отсыпается в каком-нибудь Франкфурте-на-Майне.

Марк незаметно перевел дыхание.

— Дешево отделался,—сказал он искренне.

— Разрядка, мать ее!.. Шум! Торговля! Вот ты как полагаешь — быстро его теперь забудут?

— Откуда мне знать?

— Быстро,—постановил Сережа.—Кому он будет нужен в своем Израиле?

— В Израиле?—Марк изумился.

— А куда он еще денется? Будто ты его настоящей фамилии не знаешь.

— Я читал другое,—сказал Марк сухо.

— Где?

— В «Литературной газете». Писали, что он из помещиков. Из донских казаков.

— Знаем мы таких казаков,—бурчал Сережа,—знаем таких помещиков...

— Бросьте базлать!—Струйский подмигнул Марку.—Проводил ты своего Розенфельда?

— Розенкранца.

— Один хрен. Проводил?

— Он такой же мой, как и твой. И откуда ты все знаешь, Струйский?

— Слухом, слухом земля полнится, старина. Не ценишь ты моей дружбы, ох, не ценишь. Другой бы на твоем месте,.. ах! Водочки еще хочешь?

Блеф, думал Марк, сплошной блеф. Только и знает, что цену себе набивать. Проболталась, конечно, Светка. Блеф. И коллега этот рязанский... бандит с большой дороги. Кто же он все-таки такой? Верно, из провинциальных спортсменов или милицейских, самбист какой-нибудь. А может, и впрямь из органов. Младший сержант или вовсе рядовой, шесть классов образования. Тьфу.

— А у нас так не принято,—Сережа изучал его взглядом, исполненным легкого презрения, но вместе с тем и снисходительного дружелюбия. С таких взглядов в пьяных компаниях начинаются либо клятвы в вечной дружбе, либо кровавый мордобой. — Двое, значит, пьют, а третий из себя целку строит. Давай-ка, парень, как тебя, Марк, что ли. Сам понимаешь. Работаем мы, как собаки, служба нервная, опасная. Если пьем—пьем. Если ты наш человек—а ты наш, по глазам вижу, что наш, русский парень,—то и ты с нами выпьешь, друзья тебя угостят, а ты не откажешься. И выпьешь по-нашему, по-русски, без этих жидовских выкрутасов. Я и налью тебе по-русски. Держи.

Он сграбастал бутылку и изобразил фокус, которым и сам Марк не однажды восхищал американских туристов: а именно, выказывая немалую твердость в пальцах, наполнил пузатую зеленую рюмку до самых краев, так что бедному Марку пришлось отпить первый глоток на собачий манер, низко склонившись над столом. Остаток он допил единым махом и тут же принялся прощаться. Струйский увязался проводить его до гардероба.

— О вчерашнем слыхал?—-спросил он вдруг абсолютно трезвым голосом.

— Не понимаю.

— Информирую: какие-то поганцы из диссидентов устроили серьезную пакость в Новодевичьем монастыре, прямо напротив «Березки».

— Слушай, Струйский...

— Не горячись, — перебил его собеседник. — Дело не только в монастыре. По дружбе тебе советую в ближайшее время либо кое от кого держаться подальше, либо, наоборот, держаться к ним поближе.

— Володя, я...

— Не ломай из себя целку, как выражается наш рязанский друг. Сам меня о квартире спрашивал.

«А это уже не розыгрыш,—думал Марк, которому никак не удавалось засунуть руку в рукав пальто.—Не розыгрыш. Поздравь себя, Соломин, заслужил, наконец, доверие...» -

— Вот что, Струйский.—Он принялся медленно застегивать пуговицы.—Я в такие игры не играю. Понимай как хочешь. У меня своя профессия, своя жизнь. Договоримся, что ты мне ничего не предлагал, я от тебя ничего не слышал. Ты ведь, это, ну как его... неофициально?

— Да, Марк, неофициально.—Струйский покачал головой.—Только по большой к тебе симпатии. И не спеши, не спеши так уж наотрез. Есть время подумать. Пока. Свете привет.

— Кланяйся и ты Ларисе,—сказал Марк. Тошнота, мучившая его после угощения рязанского коллеги, стала совершенно нестерпимой.

Глава четвертая

Есть что-то утешительное в ритмическом чередовании времен года, месяцев, дней и ночей. Каждая новая весна—будто рифма к прошедшим; новые ночи и новые сновидения—тоже отчасти повторение пройденного, сам их приход приносит грустную и легкую надежду. Только бессонница—не из этого ряда. Не до лирики у пустого предутреннего окна, особенно в оттепельную пору поздней зимы, под ровным серым сиянием городского небосвода. Пустынны продутые резким ветром улицы, темны жилые коробки, бледнеют фонари, только за углом по кровавому отблеску угадывается неоновая вывеска «Мясо» да иной раз прошумит такси по заледенелому асфальту, невесть куда увозя подгулявшего косноязычного седока. Может быть, в Шереметьево. Там и в шестом часу утра — жизнь, снуют хитрые носильщики, заспанная буфетчица варит кофе случайным клиентам. Люди, свет. Марка в последние недели чуть не каждую ночь будили кошмары. И на этот раз, вскидываясь и пристанывая сквозь сон, он опять куда-то летел, проваливался, бежал. Пыльная полдневная дорога, руки связаны, босые ноги разбиты—Господи, откуда такой бред! давно пора к врачу. И молоденький Витя Ветловский повадился сниться, не в третий ли раз за эту зиму молчаливо усмехается, машет рукой? А за ситцевой в горошек занавеской кухни — та же ночь. Боже правый, мокрый снег покрывает оконное стекло хилыми косыми росчерками. И самолеты, верно, никуда сегодня не улетят из Шереметьева...

Он осторожно зажег газ под чайником, потом открыл-таки холодильник и отхлебнул из бутылки дрянного кагора, принесенного братом Андрем. Ах Ветловский, Ветловский, лежал бы себе под дешевеньким цементным надгробием в Вострякове, не тревожил бы живых — у них и своих забот довольно... Или не Марку жаловаться? Так тяжело бывало с Натальей, еще хуже—одному во всех этих случайных комнатушках,—и так ? общем-то хорошо на этой чистой кухоньке, под своим японским календарем, на котором уже другая картинка — акварельный поток бежит, шумя, по горному склону.

— Говорила я тебе вчера, негодник, чтобы пил меньше. Марк обернулся. За урчанием чайника, за своими расхристанными мыслями он не заметил, как вошла на кухню заспанная и насмешливая Света.

— Ты своими бессонницами уже и меня совсем извел. Снотворное бы пил, что ли. Хочешь, достану?

— Это душевное,—привычно оборонялся Марк.

— Неисправим. От кого ты набрался таких идей? От американцев? У них, говорят, эти штучки в моде.

— Отправляйся спать,—сказал Марк мрачно.—И чаю у меня не проси.

— Какой уж теперь сон! Покрепче, пожалуйста. И вина немножко, прямо в чашку. Ну что нос повесил? Бродяга несчастный. Квартиру тебе Иван подыскал? Марк удрученно покачал головой.

— Нахлебник. И зачем я с тобой связалась?

— Гонишь?

— Будешь и дальше засовывать грязные носки под ванну—выставлю точно.

— А серьезно?

— Трудно сказать.—Света, помедлив, положила себе в чашку еще сахару. Чашка была тонкая, ложечка—серебряная не серебряная, но издававшая приятный уху легкий звон. — Отец возвращается через две недели. Он, сам знаешь, либерал порядочный, но все-таки старое поколение. Придется как-то объясняться.

Марк, рассеянный и растерянный, искоса следил за движениями ее рук.

— Знаю, знаю, милая,—сказал он, наконец.—Я позавчера снова ездил смотреть какой-то хлев. Полсотни в месяц, а коммуналка гнуснейшая, чуть не с мышами. Вдобавок—на улице Двадцати восьми героев-панфиловцев. Убей меня, не могу я жить на такой улице, там вечером зарезать могут.

— Да нет такой в Москве,—смеялась Света.

— Есть. В крайнем случае перееду в дворницкую к брату.

— Спать на этом вонючем матрасе в углу?

— А куда деваться?—резонно возразил Марк.—Думаешь, мне сладко висеть у тебя на шее? Лариса эта жуткая так и стреляла глазами по квартире—хорошо, я догадался свою зубную щетку припрятать. Чернухин тоже...—Небо за окном начинало светлеть, и, если б не мокрый снег, запели бы уже в черных ветвях первые птицы.—Съеду, скоро съеду,— пробормотал он, отвернувшись.

— Заладил, как сломанный патефон.—Она погладила его по волосам.—Лучше скажи: отчего ты на мне жениться не хочешь?

Марк так и поперхнулся чаем. То есть спору нет, вопрос этот витал в воздухе давно, и более того, по всем приметам настало самое подходящее время для женитьбы, той самой, которой он всю жизнь боялся почти так же, как брат Андрей. За минувший месяц он основательно позабыл и комнату с высокими лепными потолками, и утреннюю яичницу, и вечерние свары со злодейкой Марьей Федотовной — в тетрадке у которой, кстати, оказались вместо ожидавшихся доносов и кляуз только фиолетовые шизофренические каракули. Иными словами—размяк, избаловался, отъелся. Подходила ему пора остепениться и по обстоятельствам, можно сказать, служебным. Бурлили в последнее время в его Конторе какие-то подводные течения, слышались намеки. Дураку понятно, что в любой характеристике слова «товарищ Н. женат» почти так же важны, как «морально устойчив и политически грамотен».

— Интересно.—Он снял очки.—А гордость как же? Хорош Марк Соломин, скажут. Чуть остался на мели — и тут же как бы, значит, по расчету...

— Какой расчет, глупый!—Света несколько покраснела.—Можешь вообще считать, что предложение, в лучших традициях суфражисток, сделала я сама. Ты ведь меня любишь?

— Конечно,—возмутился Марк.

— И Наталью свою забыл?—По голосу Светы чувствовалось, что знает она о своей бывшей сопернице куда больше, чем следует.—Забыл?

— Конечно,—снова сказал Марк.—Разумеется. И все-таки непонятно...

— Так хочешь или не хочешь?—перебила она.

Марк, разумеется, хотел, а если и был в своем ответе немногословен, то единственно по робости и скромности. Он и впрямь почти позабыл свою Наталью: в Ленинград не звонил уже месяца три, а не ездил и того дольше. Ночной разговор со Светой мог, в сущности, состояться еще в конце осени. Марк не раз уже поругивал себя за нерешительность, справедливо рассуждая, что «и эта птичка может упорхнуть, а жить когда-то начинать надо».

— Мать я уломаю легко, даже без твоей помощи,—размышляла Света вслух, поскрипывая креслом-качалкой. С кухни они окончательны перебрались в комнату, место гнусного чая заняла обнаружившаяся в глубине секретера бутылка шампанского. Горели, как водится, свечи. Печальный же шелест мокрого снега сменился подобающей случаю негромко музыкой—не то Вивальди, не то Скарлатти.—К отцу поедем сразу после его возвращения. Он после Пицунды всегда довольный и добрый. А комедию с загсом устроим к осени. Если не передумаем, конечно.

— Ты можешь передумать?

— Ах ты дрянь самоуверенная! Мало ли что может случиться. Тем более с такой завидной невестой, как я. «Дочь Сергея Георгиевича, — прошептала она, кого-то передразнивая,—да-да, того самого...»

— Хвастаешься?

Она перестала улыбаться.

— Если бы ты знал, как мне это отравляет жизнь. Будто я сама по себе ничего не стою. Я рада, что хоть тебя это не отпугнуло.

— Я поначалу понятия не имел, чья ты наследница.

— Ценю.

— А зачем до осени-то тянуть?

— Диплом я защитить должна? А это июнь. Летом ты снова будешь мотаться со своими иностранцами. А в Сочи в сентябре бархатный сезон. отправимся в свадебное путешествие.

В печенках у меня сидит твое Сочи,—пожаловался Марк,—пять-шесть раз в год пальмами этими любуюсь. Давай лучше в Крым. Я бывал в таком селе Морском, недалеко от Судака... Там в конце августа ни души...

— Оставь свой дикий Крым для богемы во главе с твоим братцем и этой кошмарной Инной. Там оч-чень романтично, знаю, только жрать нечего, жить негде, а из развлечений—только на пляже валяться.

— Жить есть где.

— Годы мои не те. Хочу в гостиницу. Хочу спустить чертову уйму денег.

— Будто плохо мы с тобой провели те три дня в Сочи.

Приморский их роман вышел, как и все подобные романы, бурным, со всеми положенными аксессуарами, лунными ночами и поцелуями на пустынном берегу. Но, как бы в нарушение курортной этики, жизнерадостный переводчик Конторы по возвращении в Москву позвонил Свете, а проводив американцев—заявился в гости с огромным букетом лохматой сирени. Прошло лето, миновала осень, роман обозначился основательный, хотя в жизнерадостности своего избранника Света несколько ошиблась, да и его знакомства поначалу порядком ее насторожили. Но и то, и другое, разумеется, было довольно поправимо и нисколько не перевешивало его щедрости, мягкости, ума наконец, не говоря уж о некоторой лирической жилке, которая так нравится молодым женщинам. Тут, пожалуй, самое время сказать, что был Марк наподобие Раскольникова замечательно хорош собой—русоволосый, прекрасно сложенный, с голубыми глазами, правда, чаще скрытыми за стеклами несильных очков. Заодно и портрет героини: смешлива, длинноволоса, миниатюрна, иной раз резковата в суждениях и движениях, но добра.

—Почему Инна-то кошмарная? Ну ладно, стихи ее мне самому не нравятся. Но ведь кандидат наук. Восходящая звезда филологии.

—У нее колготки драные,— сказала Света.—И в ресторан она заявилась в зеленой юбке и красной кофте. Я знаю, что ты скажешь: она, мол, Андрею помогает, у нее денег нет. Тоже мне филантропка. Она ему портвейн покупает и в путешествия возит, чтобы он от нее не ушел. Куда как проще! И орала она в ресторане, на нас оборачивались с соседних столиков. Слушай, жених, давно хотела тебя спросить: зачем тебе-то поить всю эту шушеру? Ты же не миллионер, а?

«Шушерой» Света, очевидно, называла многочисленных приятелей Андрея и Ивана, которые частенько ошивались у Марка—ели, пили, ночевали. Но это, естественно, прекратилось после его переселения. Что же до вчерашнего вечера в ресторане «Интурист», то Иван не только платил за себя сам, но и принес неизменную бутылку спирта, а неимущие Инна и Андрей нисколько Марка, не разорили—расплачивался он не живыми деньгами, а талонами Конторы, все равно лежавшими без пользы.

— Я еще прибыль получил.—Он достал из своей потрепанной нейлоновой сумки с надписью «Экзотик Турс» маленький турецкий флажок на подставке сворованный вчера пьяным Иваном из целой коллекции за спиной разгильдяя-метрдотеля.—Видишь, какой красивый.

—Я бы на твоем месте горы своротила, — ставя поднос с кофе, сказала Света.—Сколько ты уже торчишь в своей Конторе—четвертый год? Пятый? И все заштатный переводчик на ста двадцати рублях. Мужик, называется. Смотри, милый, детей-то нам рановато, но как распишемся, подадим на двухкомнатную. Пару тысяч отец подкинет, а остальное?И не век же с него тянуть. Правда, почему тебе там ходу не дают?

— Грызня, — пожал плечами Марк, — интриги.