Бриллиантовый код смерти

– Откуда у вас рана на ноге? – вдруг спросил он.

– Неудачно упала.

* * *

Луиза Фернанда отчаянно гнала машину по автостраде. Вначале ей хотелось плакать, но она поняла, что не может выдавить из себя и слезинки. Она горевала по друзьям и Армандо и в то же время была полна злости на последнего, считая его виновником всех смертей. Все мысли сводились только к одному: злополучным подаркам. Луиза Фернанда не могла понять, что стоит за этими безделушками и почему они представляют такую ценность для убийцы или убийц. Не давали покоя и последние слова Армандо с просьбой защитить какого-то мальчика. «Что бы ни произошло, – внезапно решила она, – следующей жертвой буду я. Ведь меня не убили только потому, что не смогли найти. Если бы в момент обыска я оказалась дома, то давно лежала бы у себя в квартире с пулей в голове».

Страх снова прокрался в душу. Она с ужасом представила, что ей придется вернуться домой, чтобы забрать документы, кредитные карты и чековые книжки. Если повезет и в квартире ее никто не будет встречать, она завтра же снимет деньги со счетов и покинет Италию.

ГЛАВА 8

Кастель Гандольфо

Стеклянные двери небольшого кабинета были настежь распахнуты, и с широкой террасы сладко веяло ароматом цветущего шиповника. Уходящее за горизонт солнце уже почти отдало землю в объятия тихого вечера, принесшего с собой успокоительную прохладу и покой. В высоком кресле, спрятанном в тени дикой розы, сидел понтифик и задумчиво глядел поверх ярких кустов шиповника, аккуратно рассаженных по всему периметру террасы. Плед, прикрывающий худые ноги, съехал на пол, и вошедший на балкон высокий священник любовно поправил его.

– Спасибо, Карло, – поблагодарил понтифик.

– Ваше святейшество, отец Массимо и отец Бруно ожидают встречи с вами.

– Пригласите их в мой кабинет.

Понтифик убрал плед в сторону и, поддерживаемый рукой отца Карло, поднялся с места. Медленно передвигаясь, они перешли в кабинет, где отец Карло осторожно усадил понтифика в мягкое кресло и вернулся на террасу за пледом. Опустившись на колени, он быстро прикрыл им ноги папы и заботливо посмотрел в усталые глаза.

– Святой отец, вы бледны. Как вы себя чувствуете? – Карло дотронулся до руки понтифика и поразился ее холодности.

– Душа полна горечи утраты, – отозвался папа. – Вы уже подготовились к возвращению в Ватикан?

– К отъезду все готово. – Отец Карло утвердительно кивнул. – Вам необходимо отдохнуть, сегодня был невероятно тяжелый и трагичный день.

Понтифик протянул руку взволнованному отцу Карло, и тот легонько сжал ее.

– Неожиданное горе оглушает намного сильнее, чем ожидаемое несчастье, – едва слышно проговорил понтифик и тяжело посмотрел в сторону сада.

О чудовищных убийствах кардиналов с невероятной быстротой стало известно средствам массовой информации, и теперь по всем телевизионным каналам выходили экстренные выпуски новостей, а газеты готовились к массированному обстрелу Ватикана. Страшное известие настигло папу в летней резиденции, вокруг которой уже несколько часов дежурили журналисты, и Карло представил себе, каким напряженным будет завтрашний выезд в Рим. Никто не сомневался в непогрешимости понтифика, но смерть двух высочайший сановников соберет немало ложных слухов и, конечно же, придется по вкусу и телевизионщикам, и газетчикам.

– Только яростный фанатик мог совершить подобного рода святотатство! – внезапно сказал отец Карло.

– Возможно, вы правы, – Понтифик склонил голову и дрожащей рукой провел по подбородку. – А теперь, любезный, пригласите отца Массимо и отца Бруно в кабинет. И подайте нам чаю.

– Да, ваше святейшество, – поклонился отец Карло.

Быстрыми шагами он направился в приемную. Отец Карло работал с папой уже много лет и знал его намного лучше, чем другие, менее приближенные люди. При близком общении человек максимально открывается, обнажая скрытые для посторонних стороны своего характера. Тот понтифик, которого люди видят с балкона в момент произнесения речи, или который ведет службу, сильно отличается от сидящего в кресле усталого и больного человека. «Ему приходится сложнее, чем другим людям, – подумал Карло. – Ибо даже в момент печали и траура он вынужден решать вопросы политики и чести».

В светлой приемной отец Карло поклонился двум монахам-иезуитам. Он испытывал глубокое уважение к этим священникам, как, впрочем, и все ближайшее окружение понтифика. Принадлежащие ордену «Общества Иисуса», они находились в прямом подчинении папы римского. Мало кто знал об их существовании, да и те, кому было известно, не имели представления о возложенных на них миссиях. Ведя монахов в кабинет папы, отец Карло слышал только свои шаги, и у него возникало желание обернуться, чтобы проверить, не исчезли ли его спутники. Пропустив монахов в кабинет, он принес чай и быстро удалился.

Отец Массимо опустился на колено, взял руку понтифика и почтительно поцеловал ее. То же самое повторил отец Бруно, отметив про себя, как сильно с момента последней встречи постарел папа.

– Присядьте, дети мои, – сказал папа и улыбнулся. – Прочтите.

Понтифик жестом указал на папки, лежащие на столе, и замолк, дав монахам возможность ознакомиться с документами. Незаметно из-под ресниц он наблюдал за ними, в который раз отмечая неисповедимость поворотов судьбы, приведших этих мужчин в лоно церкви. Их вера в господа была безгранична, сила духа – непоколебима, а чувства – безупречны в своей чистоте. Понтифик с благодарностью и уважением смотрел в их лица, зная, что они чувствуют его взгляд. Не было ничего в их жизненных путях, о чем ему не было бы известно, ибо открытость являлась главным условием возникших между ними отношений. Мужчины по-разному нашли путь к богу, но общность целей и сила веры стали наиважнейшими факторами, по которым понтифик выделил их из числа остальных. Они являлись несокрушимыми воинами, стоящими на защите интересов католической церкви и, в частности, самого папы.

Понтифик вспомнил, как впервые увидел их много лет назад. Ветер уже сорвал все листья с деревьев, и трава была холодной, но это не мешало мужчинам, одетым в тонкие кимоно, тренироваться в саду. Ноги Бруно, обутые в легкие сандалии, проехались по мокрой траве, он упал на спину и от неожиданности рассмеялся. Его страстность и горячность осветили собой хмурое осеннее утро, а задорный смех взрослого мужчины с нежным лицом мальчишки вызвал улыбку понтифика, наблюдавшего за тренировкой из окна кабинета. Позже он узнал, что монахи являются инструкторами по физической подготовке, они обучают гвардию Ватикана. В частных беседах стало известно об их жизни до принятия сана, что вызвало необычайный интерес и заставило особо присмотреться к столь незаурядным людям.

Отец Массимо родился в семье известного ученого-востоковеда и все детство и юность провел в Шанхае. И если внешне он выглядел как настоящий европеец, то видение мира у него было типично восточным. Понтифика завораживала сдержанность и даже некоторая мягкость его суждений, глубокий взгляд на окружающие вещи поражал ясностью и остротой, а ровность характера и умение владеть собой восхищало. Прекрасный оратор, Массимо мог увлечь любого человека рассказами о местах, где бывал, историями о прошлом. Да и сам понтифик с небывалым интересом вслушивался в эти повествования. Массимо мог ловко отвлечь человека от его истинных мыслей. Сладкими речами он заставлял думать и говорить то, что ему было угодно, оставаясь при всей своей мягкой коварности искренним и открытым.

Массимо ходил в обычную школу, и его большие карие глаза и смуглая кожа, вначале бывшие предметом насмешек китайских детей, вскоре стали привычными на вид. Люди покорялись особой чуткости мальчика, а его отзывчивость и терпение вызывали ответные чувства. В восемь его отправили в монастырь, известный всему Китаю своими традициями и школой боевых искусств. Будучи единственным европейцем среди окружающих его людей, Массимо постоянно ощущал свое отличие от остальных. Ко всему прочему оказалось, что он пришел в боевые искусства поздно: ему было почти девять, в то время как китайские дети начинали занятия в четыре года. Но природное упорство, а также деньги состоятельного отца, много платившего за персональных учителей, помогли догнать одногодков. Именно в монастыре Массимо осознал, насколько велика сила духа человека. Просиживая долгие часы в монастырской библиотеке, Массимо изучал древние книги и рукописи по истории и религии, а потом вел задевающие его за живое беседы со старейшими монахами, которые, к искреннему удивлению остальных, снисходили до общения с ним.

В восемнадцать лет Массимо, уверенный в правильности своего решения, объявил родителям, что уезжает в Рим для того, чтобы стать священником. Он увидел опечаленные глаза мамы и удивленный взгляд отца, понявшего, что это не временный каприз, а твердое решение уже взрослого мужчины, решившего посвятить свою жизнь важной цели. Сдержанно сказав о том, что каждый человек сам выбирает свой путь, отец удалился, и по его слишком явному спокойствию Массимо понял, какое неожиданное разочарование принесла эта новость. Но, будучи мудрым и умным человеком, отец не стал препятствовать сыну в стремлении посвятить жизнь богу.

После восьми лет обучения в Риме, Массимо принял сан и отправился в Северную Африку нести слово божье. Его стройное гибкое тело, привыкшее к постоянным тренировкам, от которых он не отказался даже после того, как вошел в лоно церкви, привлекало внимание изящностью и пластикой движений. Мягкий блеск темных глаз порождал интерес, завораживал искренностью и чистотой. Тонкая и строгая красота лица вызывала желание проникнуть внутрь его мыслей, узнать и понять этого человека, так твердо и убежденно стоявшего в своей вере.

Спустя некоторое время в его жизнь вошел бунтарь Бруно, не признающий никаких авторитетов, с мальчишечьим максимализмом знающий ответы на все вопросы.

Горячий неаполитанский паренек Бруно все детство провел на улице, постигая премудрости жизни с такими же нищими оборванцами, как и он сам. Воровать сумки у зазевавшихся прохожих казалось ему веселым времяпровождением, и еще смешнее было обманывать многочисленных туристов, выуживая у них мелкие суммы денег. Всю появившуюся наличность быстро спускали на игровых автоматах, тратили на выпивку и подружек. Голубоглазый и смуглый, с тонким носом и высокими скулами, он рано познал удовольствия любви. Где бы Бруно ни появлялся, женщины всегда выделяли его из числа остальных мужчин, и ни одна из них не могла отказаться от возможности почувствовать себя желанной в руках этого грубоватого, но восхитительно красивого молодого человека.

Честно работать, как отец или старшие братья, Бруно не хотелось. Жажда скорых денег привела к тому, что он с компанией друзей ограбил небольшой магазинчик. Узнав о случившемся, отец умолил хозяина не подавать иск против сына, обещав выплатить ущерб. Спустя день поднял сына среди ночи, заставил одеться и быстро собрать вещи. У дома стояла заведенная машина, и отец, переговорив с водителем, усадил сына на заднее сиденье.

– Иностранный легион, Обань. По дороге купи словарь. И стань, наконец, мужчиной! – сказал отец и пошел прочь от машины.

Все сидящие в машине ребята ехали во Францию с единственной целью – вступить в легион и тем самым начать новую жизнь. Одни не имели работы и нуждались в деньгах, других привлекали слава и престиж, но не было среди них никого, кого силой посадили в машину, заставив подчиниться чужому решению. Едва Бруно переступил ворота легиона, как понял, что в прошлое дороги нет, и это заставило его ошеломленно остановиться, потому что той жизни, которой он жил, уже не было, а будущего он еще не видел. После пятнадцати недель жесточайшего обучения, произнося клятву верности, Бруно понял, что жизнь его жестоко наказала, сделав тем, кем он не является. Он не был в душе военным, но также знал, что никогда не станет дезертиром, позорно оставив службу, тем более после присяги.

Каждый легионер обязан был прослужить два года на заморских территориях Франции, но все ребята страстно мечтали отсидеться в Оранже или, на худой конец, улететь во Французскую Гвинею, где в Куру базировался один из полков. Хотя служба в нем оплачивалась недорого, а чрезвычайно горячий и влажный климат доставлял массу неприятностей, этот полк выгодно отличался от остальных, так как в нем имелся свой собственный бордель, и каждый легионер после долгих месяцев воздержания мечтал подержать в руках нежное женское тело. Но не было ни одного желающего служить в Джибути, несмотря на то, что там можно было заработать большие деньги. Все заключалось в элементарном страхе перед военными действиями, так как этот полк интенсивно использовали в решении военных конфликтов.

Узнав о своем распределении в Джибути, Бруно собрал вещи, попрощался с друзьями так, как будто уезжал погостить к маме, и с безразличием стал ждать время отправки в лагерь.

Жизнь в Африке оказалась не такой, какой он надеялся ее увидеть. Изобилие проституток и дешевого пива превращали службу в некий фарс. Легионеры проводили жаркие вечера в беспробудных пьянках, которые неизменно заканчивались дикими оргиями. В это же время в соседнем Сомали происходили вооруженные столкновения между правительственными войсками и оппозиционными группировками. Получив известие о передислокации части войск легиона из Джибути и увидев свое имя в списках, отправляющихся в Сомали, Бруно даже обрадовался, усмотрев в этом прекрасную возможность выпустить злость, съедавшую его.

Четыре месяца перестрелок с местным населением, свергнутое правительство, ожесточенные голодные люди, раненые и убитые дети порой доводили его до сумасшествия, заставляя по-другому оценивать жизнь. Однажды легионеров, перевозящих раненых солдат в госпиталь, обстреляли повстанцы. Бруно очнулся лишь к вечеру. Лицо было залито кровью, а правая рука не двигалась. Он даже не смог дотянуться до лежавшей недалеко согнутой винтовки, пытаясь увернуться от подошедшего к нему человека, чувствуя, как мир снова превращается в черную пропасть. Когда Бруно в следующий раз очнулся, то обнаружил себя не в камере для пленных и не в гробу, как ожидал, а в аккуратной светлой комнатке. Три месяца после контузии и тяжелых ранений он находился в лагере миссионеров. Правая рука была повреждена в локте и почти не двигалась, и Бруно с новым приливом злости понял, что стал инвалидом. Когда-то веселый и бойкий мальчишка, производивший грандиозное впечатление на женщин, превратился в раненого и затравленного человека с полными печали и страха глазами.

Каждое утро из окна, выходящего во внутренний дворик, Бруно видел, как упражняется молодой священник. Отец Массимо тоже видел безразличные глаза Бруно, и это заставляло его трепетать от жалости к потерявшему себя мальчику.

– Бруно, может, вы хотите тренироваться вместе со мной? – спросил Массимо у неподвижного легионера.

– Я инвалид, – процедил Бруно.

– Тренировки начнем с завтрашнего рассвета, – сказал Массимо, не дав Бруно возможности отказаться.

Наутро Бруно не появился во внутреннем дворике, и тогда Массимо пришел за ним.

– Оставьте меня в покое! – выкрикнул Бруно, пугая раненых.

– Что ж, раз вы так желаете, я больше не стану предлагать вам свое общество. Когда по возвращении на континент выйдете на пенсию, вспоминайте иногда о священнике, который искренне хотел помочь.

Через несколько минут Бруно появился во дворе. Глаза его вызывающе блестели, словно говоря священнику о силе воли, которая все еще осталась в этом полном горести и печали теле. Ежедневные многочасовые упражнения сделали свое дело, боли прекратились и рука вновь стала подвижной. Рядом с Массимо у Бруно возникало ощущение покоя, и он постоянно искал встреч со священником, помогал ему, когда тот был занят, и с удовольствием выполнял небольшие поручения. Но они никогда не разговаривали о боге. Массимо был осторожен в разговорах о религии, словно чувствовал, какой путь предначертан Бруно, и старался не влиять на его выбор. Он привязался к этому красивому парнишке, на которого снова стали обращать внимание женщины из их большого лагеря. Но Бруно, казалось, был далеко от них. Его взгляд утратил наглый и заносчивый блеск. Теперь яркие голубые глаза, сводящие с ума всех, на кого были обращены, мягко светились уверенностью и каким-то задором.

В течение года, когда Бруно восстанавливался после ранений, они с Массимо были неразлучны. И когда войска легиона вывели из Сомали, а Массимо вызвали назад в Рим, Бруно, получивший пенсию и оказавшийся свободным перед миром и собой, без сомнений и колебаний направился в Рим. Последующие два месяца Бруно знакомился с городом, который видел впервые. Ему казалось, что и жизнь свою он видит в первый раз.

Придя к богу через ошибки и безрассудства, через печаль и вину, Бруно получил то, чего ему всегда не хватало. Вера укрепила его, склеив и излечив мятежную душу, навсегда отделив от прошлого, оставив самое лучшее из того, что было дано природой. Приняв сан, Бруно снова оказался рядом с Массимо.

Месяцем позже произошла встреча с папой, а еще через какое-то время они стали доверенными лицами понтифика, выполняющими наиболее важные и секретные поручения. И пусть их деяния иногда можно было назвать жестокими, они верили в свою непогрешимость, ибо все, что они делали, было направлено на защиту веры, церкви и папы.

Папа отметил, что мужчины, прочитав бумаги, обменялись спокойными взглядами. Много лет дружбы научили их понимать друг друга, не произнося лишних слов. Движение руки и кивок головы говорили больше, чем пустые длинные фразы. Папа знал, что они не начнут разговор первыми, и решил еще несколько минут выдержать паузу, чтобы дать им возможность обдумать ситуацию.

– Я не думаю, что убийца кардиналов является фанатиком, – наконец проговорил он.

– Так, значит, эта версия будет представлена публике? – поинтересовался Бруно.

Папа кивнул и потянулся за чашкой. Рука неловко дрогнула, и чай пролился на белую сутану. Массимо обошел стол и, опустившись перед папой на колени, начал вытирать мокрую ткань платком. Папа дотронулся пальцами до подбородка Массимо, заставляя его подняться.

– Я вызвал вас для того, чтобы узнать истину. Кроме имени или имен убийц, важна причина смерти кардиналов. Я считаю, что она в их прошлом. Поэтому мне необходимо знать все об их жизни.

Бруно положил бумаги на стол и зорко вгляделся в понтифика.

– Какие полномочия нам предоставляются? – медленно спросил он, следя за выражением лица папы.

– Неограниченные, – послышался тихий ответ.

ГЛАВА 9

Милан

Луиза Фернанда долго стояла перед дверью, уговаривая себя войти. Сердце сжималось от страха при мысли о том, что, войдя в квартиру, она наткнется на дуло пистолета. Услышав, что в соседней двери поворачивается ключ, она наконец решилась и быстро проскользнула внутрь. От охватившего на мгновение ужаса Луиза Фернанда зажмурилась, но, досчитав про себя до десяти, открыла глаза и огляделась. Все осталось в таком же виде, как и вчера, когда она вернулась домой после ужина у Глории. Выглянув в окно, она внимательно осмотрела улицу и, не найдя ничего подозрительного, начала складывать вещи в чемодан. Затем оттерла черные после снятия отпечатков ладошки и умыла пыльное лицо.

За окном начало темнеть. Изредка проезжающие машины ярко освещали стены, в который раз напоминая, что необходимо уходить. Она попыталась натянуть на себя узкие джинсы, но рана отозвалась болью. Отбросив джинсы в сторону, Луиза Фернанда склонилась над чемоданом, достала легкое платье и вздрогнула от внезапно раздавшегося звонка по городскому телефону. Все то время, что звонил телефон, она боялась пошевелиться и с облегчением вздохнула, когда он замолчал. Но менее чем через минуту начал трезвонить мобильный. На экране высветилось имя «Николас», и Луиза Фернанда долго держала телефон в руках, не зная, ответить на вызов или пропустить. Телефон упрямо не хотел замолкать, тогда она решила поговорить с человеком, которого сейчас меньше всего хотела слышать.

– Привет, Николас. – Она удивилась тому, насколько спокойно звучит ее голос.

– Что случилось, детка? Почему никто из вас не отвечает на звонки? – мягко спросил Николас, но Луиза Фернанда уловила недовольные нотки в голосе. – Где все?

– Они умерли...

Николас замолчал, однако Луиза Фернанда поняла, что его молчание не означает, что он поверил сказанному. Как раз наоборот, Николас подумал, что его глупо разыгрывают.

– Ты пьяна?

– Макс сгорел, – ничего не выражающим голосом произнесла она, – Глорию и Эдуардо застрелили. Армандо тоже застрелили.

– Что ты приняла?!

– Николас, черт тебя подери, я говорю правду! – выкрикнула она. – Я сейчас собираю вещи и уезжаю, иначе следующей в очереди стою я. Ты, кстати, тоже сваливай, иначе могут пристрелить за компанию.

– О чем ты говоришь? То, что ты сказала, правда?

Луиза Фернанда истерически засмеялась в трубку.

– Нет, я решила пошутить над тобой!

– Куда ты уезжаешь? – спустя мгновение спросил Николас и, не дожидаясь ответа, добавил: – Армандо тоже мертв?

– Да.

– Как ты узнала об этом?

– Я только что вернулась из Рима.

– Что ты там делала? – В его голосе почувствовалась странная напряженность, и это заставило Луизу Фернанду насторожиться.

– Беседовала с полицейскими. Все, Николас, я заканчиваю разговор. Мне пора.

– Что значит тебе пора? И с какими полицейскими у тебя была беседа?

Николас понизил голос, как он всегда делал, пытаясь на кого-либо надавить, но сейчас Луиза Фернанда поняла, что больше не боится его. И все же руки похолодели, когда услышала тон его голоса.

– Я, между прочим, с тобой разговариваю. Не молчи, – медленно продолжал Николас, придавая голосу оттенок раздражения и вместе с тем угрозы.

Он знал, как это обычно действует на Луизу Фернанду, но сейчас переоценил силу своего влияния. Гневные выкрики в трубку не произвели на нее должного впечатления.

– Ты говорила с Армандо? – продолжал Николас.

– Не успела, его застрелили перед моим приходом.

– Что ты сказала полиции?

– Правду, – выдавила из себя Луиза Фернанда.

– Какую правду? – Голос Николаса зазвучал гораздо мягче.

– Ту, что знала, – уклонилась от прямого ответа Луиза Фернанда и посмотрела на часы. – Ты меня задерживаешь.

– Ты убегаешь? Куда?

– Не твое дело, Николас!

– Следи за тем, что говоришь, – прошипел голос в трубке.

– А ты не смей мне угрожать, – с удивлением для себя Луиза Фернанда поняла, что впервые говорит с Николасом подобным тоном.

– А я не угрожаю, дорогая. Я лишь беспокоюсь, – снова мягко произнес Николас. – Я хочу помочь тебе.

– Мне не нужна помощь, – неуверенно начала Луиза Фернанда, но Николас не дал закончить.

– Учитывая то, что ты мне рассказала, я убежден, что являюсь единственным человеком, способным помочь. Завтра меня в городе не будет...

– Ты мне отчитываешься? – ехидно спросила Луиза Фернанда, но почувствовала, что сейчас, как никогда, нуждается в поддержке друга.

– Не перебивай. Останься в Милане, пожалуйста, еще хотя бы на пару дней, – Николас немного помолчал. – Послезавтра я жду тебя в нашем кафе на корсо Буэнос-Айрес в семь.

Трубка замолчала, и Луиза Фернанда гневно бросила ее на кровать. «Чертов Николас!» – ругалась она, пытаясь закрыть чемодан с вещами. Затем подняла с пола медведя в смешных синих штанишках и, ни разу не оглянувшись, вышла из квартиры.