Бригада

— Как скажешь, Гаарк.

Гаарка подмывало приказать Джураку, чтобы тот обращался к нему «мой карт» или «мой Спаситель», но они были одни, и он решил смириться с нарушением этикета.

Снова подул ветер, и Гаарк плотнее запахнул плащ, едва сдерживая дрожь.

— Пойду встречу наших союзников.

И Гаарк направился туда, где его ждали двое. Когда он подошел, человек склонил перед ним голову, в то время как другой, мерк, смотрел на него в упор, словно желая показать, что они ровня.

Гаарк внимательно разглядел обоих. Человек был невысокого роста, коренастый, широкоплечий, с недоверчивым взглядом. Мерк был худым и долговязым, глаза казались воспаленными, как будто его мучил жар. Одна рука у него отсутствовала, и ее заменял серебряный крюк. Было в нем что-то настораживающее. Он явно находился на грани безумия. Но это еще не все. В его глазах читалось то, что ожидает Гаарка в случае, если Кин не будет уничтожен.

Не обращая внимания на человека, Гаарк поздоровался с мерком:

— Рад тебя видеть, Тамука из орды мерков.

— Кар-карт орды мерков, — исправил его Тамука почти шепотом.

Гаарк хотел было съязвить. Ведь мерки раскололись, разделившись на три группы; две из них отправились обратно на запад и скитались сейчас за тысячи лиг отсюда. Только три умена остались верны Тамуке Узурпатору, который привел их в Испанию на верную гибель. Они превратились в презренную кучку мародеров, блуждающих по окраинам территории, которая раньше была их империей и империей тугар.

— Да, конечно, кар-карт Тамука, — наконец вымолвил Гаарк, решив, что нет смысла его оскорблять. — Тебе надо было принять участие в нашем Празднике Луны прошлой ночью.

— Я устал с дороги; кроме того, я предпочитаю обедать в одиночестве.

Гаарк ничего не ответил. Он знал, что даже привыкшие к жестокости бантаги ужасались тому, как Тамука поступает со своими пленниками в ночь празднества. Он постарался скорей отогнать от себя эти мысли, так как сцена смерти полковника до сих пор стояла у него перед глазами.

Гаарк жестом пригласил Тамуку пойти с ним, оставив его спутника дожидаться их возвращения.

— Как я понимаю, ты достаточно хорошо информирован о нашей кампании.

— Да, это очень интересно, — холодно ответил Тамука, — и, как я понимаю, Кин держится молодцом.

Он произнес «Кин» сквозь зубы, как проклятие.

«Опять Кин», — подумал Гаарк.

— Да.

— Я слышал, как ловко он выбрался из вашей ловушки. И объясни мне, как получилось, что подарок, который я тебе отправил, сержант Шудер, сбежал?

— Случайно.

— Лучше бы я оставил его для собственного развлечения. Ты же знаешь, как я это люблю.

— Да, знаю. Даже слишком хорошо.

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты, прежде чем атаковать их, позволил им наблюдать с дирижабля за похоронами кар-карта Джубади. Это не столько напугало их, сколько придало решимости. Это могло бы иметь значение под Испанией, где они воевали отчаянно.

Гаарк посмотрел Тамуке прямо в глаза.

— Как ты помнишь, не я был кар-картом после Джубади.

— Да, потребовалась еще одна смерть, чтобы ты взял власть в свои руки.

Тамука улыбнулся:

— А твой приход к власти… Может, об этом поговорим, о Спаситель?

Гаарк какое-то время молчал, потом тоже улыбнулся.

— Я проехал две тысячи лиг. Зачем ты вызвал меня? — прервал молчание Тамука.

— Чтобы скоординировать наши действия.

— Скоординировать наши действия? — расхохотался Тамука. — Наши действия. У меня три умена, а когда-то было сорок. А у тебя? Сколько у тебя? Шестьдесят, хотя, я думаю, что ты потерял пять, а то и десять с тех пор как началась твоя кампания.

— Вы будете наступать с запада. Их основные силы сосредоточены на мне. Три твоих умена отвлекут десять, а может, и двадцать тысяч. Противник наверняка будет оборонять тот фланг. У них же объединенная Республика, и русские будут против того, чтоб их солдаты защищали Рим, в то время как твои воины атакуют их западную границу.

Гаарк чувствовал, что политические нюансы сражения остаются за пределами понимания Тамуки, взгляд которого был совершенно равнодушным.

— Ты сможешь распоряжаться Суздалем по своему усмотрению. Это должно тебе понравиться после того унижения, которому они тебя подвергли, — заметил Гаарк.

— Унижение? — заревел Тамука. — Да что ты знаешь об унижении? Я это сделаю, а с тобой или без тебя — неважно, вождь бантагов.

— Почему же ты не сделал этого до сих пор?

Глаза Тамуки вспыхнули от обиды.

— Ты плохо рассчитал силы. Они сумели удержать свои рубежи. Но, поверь мне, к концу зимы их границы будут сметены. Я даю тебе возможность отомстить, Тамука. Это твой шанс.

— А Кин?

— Если мы поймаем его, он твой, — солгал Гаарк. Если им когда-нибудь и удастся взять Кина живым, то привилегия убить его будет принадлежать только ему, как гласит пророчество. — А этот человек, ожидающий тебя, Гамилькар из Карфагена, надежный союзник? Ему можно доверять?

Тамука глухо рассмеялся:

— Он у меня на крючке уже несколько лет. — Кар-карт мерков похлопал здоровой рукой по металлу. Гаарк взглянул на крюк и заметил на нем пятна крови.

— Теперь, когда мы втянули этих янки в войну на три фронта, Республика будет в наших руках. Ты на западе, на юге океан, а я на востоке.

— Не боишься, что Шудер, расположившийся в Тире, наступит тебе на горло?

— Гамилькар возьмет их в окружение. Было бы безумием с их стороны оставить там такое количество воинов, в то время как основная битва должна развернуться под Римом.

— Но, если им удастся прорвать блокаду, они перехватят направляющиеся к тебе боеприпасы.

Гаарк рассмеялся:

— Как? За триста миль, зимой, с их снаряжением? Если они выберутся из этого города, мы разорвем их.

Тамука молча улыбнулся.

Сильный порыв ветра принес с запада первые снежинки. Гаарк запахнул плащ.

— К весне все будет кончено. Шудер умрет от голода в окруженном Тире. Рим будет наш, а ты вернешься на берега Нейпера в Суздаль. Республика будет разгромлена, и мы вместе изменим этот мир.

При виде Форума полковник Эндрю Лоуренс Кин испытал чувство благоговения, на какой-то момент он забыл, что является главнокомандующим, и завороженно смотрел на это чудо глазами историка.

Перед ним раскинулась громадная площадь. За широкой открытой площадью стоял дворец Марка Красса, фасад которого с безупречной симметрией обрамляли мраморные колонны. Здание сильно пострадало за тот недолгий период времени, когда город был оккупирован карфагенянами. Почти все колонны были изуродованы при артобстреле. Но издалека ущерб казался несерьезным. Справа возвышался позолоченный купол Сената, над которым развевался флаг Республики. Купол был завален мешками с песком — отчасти для того, чтобы укрепить ценное строение, отчасти для защиты наблюдательного пункта — ведь купол был самой высокой точкой в городе.

По двум сторонам площади выстроились храмы римских богов. То, что Рим является языческим городом, могло вызывать неприязнь у православных русских. Но, к счастью, местные русские были выходцами из далекого прошлого, когда православие еще не отошло от славянских языческих традиций. Долгие беседы с митрополитом Касмаром по поводу создания объединенной Республики позволили предупредить потенциальный кризис, так как он заявлял, что римские боги — это те же святые, только с другими именами. Что до римлян, то они проявили в отношении религии свойственный их предкам жизнерадостный прагматизм: причислили Кесуса и Перма к своему пантеону, и небольшая русская церковь заняла свое место на Форуме.

В центре площади находился рынок, где купцы торговали продуктами, разными безделушками, жертвенными голубями, амулетами, амфорами с вином и ювелирными изделиями. Там были даже несколько торговцев мехами с Руси и одинокий монах, продававший священные реликвии. Проходя мимо, Эндрю заметил, что это были маленькие иконки с портретами Святого Мэлади, бывшего артиллериста из 44-й Нью-Йоркской батареи, ставшего покровителем всех машинистов и любимцем экипажей бронемашин. К своему удивлению, он также увидел иконку с изображением Чака Фергюсона и задержался, чтобы на нее посмотреть.

Торговцы и покупатели ежились от холода, немногие из них заметили пробирающихся через толпу в сопровождении охраны Эндрю, президента Калина и доктора Вайса. Все были озабочены заготовкой запасов. Слух о поражении под Капуа уже достиг жителей города, и начиналась паника. Несмотря на призывы всем оставаться в городе, на север отправились первые потоки беженцев в надежде укрыться в лесах за Испанией. Прилавки были завалены едой, но лишь немногие покупали ее, так как за последнюю неделю цены на такие продукты, как ржаной хлеб, солонина и сухофрукты, выросли более чем вдвое.

«Пожалеют, что не купили», — подумал Эндрю, когда позднее объявили, что с завтрашнего дня для жителей города вводится официальный паек. Продукты вот уже в течение месяца привозились с суздальских резервных складов, но пайка, состоящего из фунта ржаного хлеба, десяти унций солонины и десяти унций сухофруктов в день, едва хватит для того, чтобы не умереть с голоду. Еще одной проблемой было топливо. Если в городе развернется сражение, за две-три недели иссякнет весь запас угля и древесины.

Он снова подумал о Чаке. Одним из достижений в развитии угольной промышленности был завод по переработке угля в кокс, который находился в одном из новых районов Суздаля. Чак провел трубопровод от завода к фабрикам и некоторым жилым домам, чтобы освещать их энергией газа, побочного продукта производства. Он хотел обеспечить подобной системой энергоснабжения все города Республики по окончании войны. А в Риме уже началось строительство газового завода. Но эти планы, как и все планы, направленные на мирное развитие общества, оказались делом далекого будущего. «Как же мы скучаем по тебе, Чак, как нам тебя не хватает», — с грустью подумал Эндрю. Гибель изобретателя разрушила веру в то, что, несмотря на все достижения бантагов, люди способны на большее. «Теперь мы на одном уровне, и уверенность в техническом превосходстве потеряна навсегда».

Подняв воротник шинели, Эндрю шел по площади, пытаясь хоть несколько минут не обращать внимания на тревогу, сжимающую его сердце, и не думать о предстоящей встрече.

Он никогда не был в Риме на Земле, но всегда мечтал прогуляться по Форуму, постоять на вершине Капитолийского холма, пройти под аркой Траяна — увидеть своими глазами двухтысячелетнюю историю. Но он был здесь, все еще живой, а не полузабытая реликвия. Недавно возведенная арка Испании возвышалась прямо перед Эндрю. Он замедлил шаг, разглядывая фрески, изображавшие колонны пехотинцев, марширующих, сражающихся и умирающих. В основании арки были нагромождены горы мертвых мерков, а верх был представлен в виде ракетного залпа, гранитный дым от которого служил пьедесталом для фигур Эндрю, О'Дональда, Готорна и Марка. Эндрю улыбнулся подобному проявлению всеобщей любви. Конечно же, народ должен знать современных героев. Эндрю стало любопытно, будет ли это произведение искусства представлять какой-либо исторический интерес через две тысячи лет. В голове его промелькнула мрачная мысль: «А что если от арки останутся одни руины, напоминающие о гибели Республики, разгромленной бантагами?»

Эндрю посмотрел на шагающего рядом президента Республики Калина. Лицо президента было хмурым и недовольным, некогда иссиня-черная борода поседела, из-под шляпы выбивались редеющие седые волосы. Лицо его с годами осунулось и покрылось паутинкой морщин. Было время, когда его манера подражать Линкольну вызывала смех, теперь она ассоциировалась с трагической реальностью.

«Жив ли сейчас президент Линкольн?» — подумал Эндрю. Эта мысль часто посещала его. Прошло уже десять лет с тех пор, как он оказался здесь. В тот день, когда 35-й Мэнский полк исчез с лица Земли, война в США подходила к концу, и Линкольну вот-вот должно было исполниться пятьдесят шесть. Он представлял себе, как Линкольн вышел на пенсию, вернулся в родной Спрингфилд и, возможно, опять занялся юриспруденцией. Хотя что-то подсказывало Эндрю, что это не так, а недавно у него было предчувствие, что его кумир мертв. «Дома уже должен идти 1876 год, сотая годовщина основания Республики, — думал Эндрю. — Нашей в десять раз меньше. Сколько она еще просуществует?»

Сильный порыв холодного ветра принес снег, который прилипал к очкам Эндрю, заслоняя от него окружающий мир.

— Дай их мне.

Рядом с Эндрю стоял доктор Вайс с вытянутой вперед рукой.

Эндрю и Калин дружно засмеялись, снимая очки. Человек с одной рукой со временем привыкал делать многие вещи, но протереть очки было задачей не из легких. Эндрю лишился левой руки под Геттисбергом, а Калин правой в первой битве за Суздаль. Они часто шутили, что могут покупать одну пару перчаток на двоих, и прошлой зимой так и делали. Эндрю заметил, что Калин до сих пор носит перчатку, а свою он потерял на фронте неделю назад.

Повернувшись спиной к ветру, они отдали свои очки доктору, который достал носовой платок, тщательно протер их и вернул назад. Приближаясь к ступенькам дворца Марка, они прошли мимо торжественного караула, состоящего из новобранцев 1-го Римского полка. Караульные встали по стойке «смирно», прижав к себе винтовки. На ступеньках их дожидался Марк, который был одет в костюм, представлявший собой смесь современной и древнеримской одежды. На нем были консульский шлем с гребнем и золотой нагрудник в сочетании с голубыми штанами пехотинца, перетянутыми черным кожаным ремнем с орлом на пряжке, символизирующим Республику.

Пока Калин медленно поднимался по лестнице, Марк сначала отдал ему честь, а затем протянул руку. Народ на площади замер, наблюдая за их ритуалом. Очевидно, Марк решил демонстративно приветствовать Калина на ступеньках дворца, чтобы все это видели. Эндрю облегченно вздохнул, после того как за ними закрылась тяжелая бронзовая дверь и они оказались в теплом вестибюле, где сквозь стеклянную крышу было видно небо. В одну из стен вестибюля была встроена небольшая печка, по всему помещению распространялось благодатное тепло.

Все члены штаба уже собрались и толпились вокруг стола. Среди них были Пэт О'Дональд, командующий Восточной армией, в высоких кавалерийских сапогах, заляпанных свежей грязью, и Винсент Готорн, бледный и измученный недавно перенесенной болезнью, которая едва не свела его в могилу. Присутствовали также все фронтовые генералы, кроме возглавляющего 1-й корпус Шнайда, назначенного командовать фронтом на время отсутствия остальных. Не было и Ганса Шудера, который вместе с тремя корпусами пехотинцев держал оборону в Тире, прибрежном городе в трехстах милях восточнее Рима.

Кроме штабных офицеров в вестибюле находились представители инженерных и железнодорожных войск и служб материально-технического обеспечения. Здесь были полковник Тимокин, командир бронетанкового полка, адмирал Буллфинч, молодой изобретатель Федор Василович, пытавшийся заменить незаменимого Фергюсона, пилот военно-воздушных сил Джек Петраччи, митрополит Касмар и, наконец, жена Эндрю Кэтлин, заведовавшая медицинской службой.

Пока Эндрю разглядывал присутствующих, Калин, как опытный политик, старался каждому уделить внимание: пожимал руки и спрашивал, как поживают жены и дети, чтобы создать непринужденную атмосферу. Эндрю сел на стул во главе стола, что было сигналом к началу собрания.

— Начнем с тебя, Пэт.

Пэт встал, одернул мундир и подошел к развернутой на столе карте.

— Нас обходят с фланга. Вот и все.

Пэт замолчал, как будто его доклад был окончен, но Эндрю сделал ему знак продолжать.

— Мы снова возвращаемся к тому же вопросу. Наша мобильность зависит от железной дороги. Наша уязвимость заключается в том, что мы привязаны к этим двум металлическим полоскам. Стоит нам далеко от них отойти, и через неделю у нас кончатся продукты и боеприпасы. Несмотря на то что бантаги разработали современное оружие, при передвижении они до сих пор полагаются на лошадей. Однако, в отличие от своих предшественников, которые посылали в бой только кавалерию, бантаги овладели искусством пехотного боя, и у них есть эти чертовы броневики.

Пэт склонился над картой и провел линию от Рима на восток до Джанкшн-Сити, который был разгромлен осенью, в начале кампании.

— После падения Джанкшн-Сити мы рассчитывали отступать по железной дороге, взрывая мосты длиной более ста ярдов каждый, и таким образом приостановить преследование. — Он грустно покачал головой. — Но такого преследования мы не ожидали. Как вы знаете, дважды им удалось отрезать значительную часть нашей армии, и мы были вынуждены отказаться от первоначальных планов. Кроме того, на их территории десятки тысяч чинов занимаются реконструкцией путей. Теперь мы знаем, где располагается производство рельсов, о котором говорил Ганс. Они не прокладывали путь к ниппонцам, а складировали рельсы, чтобы быстро восстановить дорогу между Джанкшн-Сити и Римом, когда это понадобится. Мне кажется, что бантагские железнодорожные пути простираются не дальше чем на пятьдесят миль от линии фронта и ремонтируются со скоростью около трех миль в день.

— И зимой? — спросил Эмил. — Нам всегда приходилось ждать весны, потому что, если под рельсы не насыпать гравий, весенняя оттепель размоет почву.

— Но мы все же прокладывали дорогу и делали насыпь. Большую часть мы потом разобрали, а шпалы сожгли. Но насыпь и дорожное полотно не так легко разрушить. Теперь они идут в лес и заготавливают новые шпалы. Слава богу, они кладут рельсы прямо на замороженную землю, а мы, когда строили этот участок, тоже очень торопились. Скорее всего, с приходом весны все размоет.

— Значит, надо продержаться до весны, тогда дорога, обеспечивающая бантагский фронт, превратится в кашу, — вставил новый командир 9-го корпуса Стэн Бамберг.

— Будем надеяться. Прошлая весна, как вы помните, была нелегкой. Мы потеряли мост через Эбро и в течение трех недель висели на волоске. Не думаю, что их инженеры обладают всеми знаниями, необходимыми для строительства надежных мостов, так что, если весна будет дождливой, поднимутся все основные реки — и бантаги не сдвинутся с места.

— Это случится только через три месяца. А я больше обеспокоен настоящим. Как им удалось прорвать оборону? — спросил Калин. — Когда я был здесь месяц назад, вы с Эндрю говорили, что мы будем удерживать линию у Капуа до следующей весны.

В голосе Калина звучало обвинение, что было несвойственно президенту, который слыл человеком остроумным и мягким, даже по отношению к самым ярым своим критикам. Было видно, как он расстроен и обеспокоен. Должно быть, перед тем, как приехать сюда, Калин провел серьезное совещание с Комитетом по ведению войны в Конгрессе.

— Существуют две причины, — сказал Эндрю, поднимаясь и жестом прося Пэта уступить ему место. — Во-первых, никто из нас даже подумать не мог, что они так быстро восстановят дорогу. Должно быть, каждый ярд пути вымощен костями мертвых рабов. Сначала мне казалось, что они будут стараться удержать свои позиции в Джанкшн-Сити, возможно, попытаются оттеснить нас на пятьдесят, в крайнем случае, на сто миль назад, к Эбро, и, дождавшись весны, нанесут главный удар. Я никак не ожидал, что они достигнут Капуа прежде, чем мы укрепим линию. Ни одна современная армия не может провести крупную операцию дальше чем за сто миль от базы своего материально-технического обеспечения. Когда мы закрепились на Капуа, перед нами была большая река, где мы расположились узким фронтом, почти как под Испанией. Я надеялся, что подготовка к переходу через Эбро займет у них не одну неделю. — Эндрю грустно покачал головой. — Но мы же все видели доклады разведчиков, находившихся возле Форт-Хэнкока, в который ежедневно приходили суда, груженные рельсами и заготовками для возведения мостов. Мне кажется, что на строительстве железной дороги занято гораздо больше ста тысяч рабов. Возможно, их количество достигает двухсот тысяч.

— Бедняги! — вздохнул Пэт.

Эндрю кивнул и какое-то время хранил молчание. Он думал о том, что произойдет, если они проиграют. Старое правило «Никогда не доводи врага до отчаяния» стало для Республики ключом к выживанию. Единственной альтернативой победе над ордой была смерть в убойной яме.

— Кроме того, реки замерзли. Зима скорее играет на руку им, чем нам. Там, где бантаги еще не построили мост, они нагрузят рабов и отправят их по льду до ближайшего поезда. Мы также знаем, что они уже перебазировали на север по крайней мере сорок броневиков. Под покровом вьюги они пересекли лес и заняли позицию на фланге. Их броневики не выдерживают больше сорока-пятидесяти миль пути, поэтому они провели железнодорожную линию прямо к Капуа, как только оттеснили нас от Эбро. То, что мы видели, было не более чем обманом, попыткой заставить нас думать, будто они всего лишь преследуют нас. Тогда как, вероятней всего, двадцать, а то и более уменов, оснащенных современным оружием, находятся в дне пути от Капуа. Более тридцати артиллерийских батарей и сотни минометов готовы в любой момент вступить в бой. Мистер президент, мы не в силах удерживать до весны теперешние позиции, как планировали ранее. Даже если мы сохраним фронт у Капуа, их конные умены прорвутся за наши оборонительные кордоны, возможно, достигнут пригородов Рима и перекроют железную дорогу. Мы не можем в одно и то же время защищать Капуа и охранять семьдесят миль железнодорожных путей. Нас будут атаковать, по крайней мере, умен всадников с винтовками и бронетанковый отряд.

— Значит, один корпус надо перебросить туда, — возбужденно предложил Марк. — Мы должны удержать Капуа. Нельзя допустить, чтобы Рим стал полем битвы. Строительство укреплений вокруг города далеко не завершено.

— Если бы я был уверен, сэр, что мы сможем удержаться на фланге, я бы так и поступил. Но, чтобы сохранить позиции у Капуа, нам необходимо как минимум четыре корпуса, особенно с учетом того, что река замерзла. Бантаги могут атаковать нас вдоль тридцатимильной линии фронта между лесом и холмами на юге. Для этого они уже обходят нас с фланга и на юге. В случае, если им удастся перейти реку в лесу, через несколько дней у нашего фланга будет не один умен, а пять или шесть. Мы увязнем в борьбе, фронт начнет расширяться на запад, бантаги возьмут нас в окружение и перекроют железную дорогу. Мы должны сейчас.

— То есть ты не можешь сказать, сколько сил Гаарк бросил на фланги? — спросил Марк.

— Это вопрос тактики, сэр, а Гаарк очень талантливый тактик.

— Не пора ли нам воспользоваться разведывательными дирижаблями? Их машины постоянно следят за нами. А где же наши?

Некоторые командиры подразделений закивали, а Эндрю посмотрел на Джека Петраччи, который проделал путь от Суздаля до Рима только для того, чтобы услышать этот один-единственный вопрос.

— Я бы очень хотел летать, — сказал Джек. — Мне до чертиков надоело сидеть в Суздале и проводить испытания новых дирижаблей.

— Так испытай один из них там, где надо, над линией фронта, — заявил Марк. — Всего один полет — и мы узнаем, обходят нас с флангов или нет.