Первопроходцы

Сарычев был в восторге от безукоризненного исполнения поручений экспедицией Беллинсгаузена — Лазарева. Во всех документах Адмиралтейского департамента подчеркиваются выдающиеся достижения экспедиции к Южному полюсу. Они действительно превзошли ожидания. Российские мореплаватели не только обошли вокруг света через высокие широты Южного Ледовитого океана, но и открыли шестой континент.

Наблюдения арктической и антарктической экспедиций открывали эпоху более полного познания физических явлений, происходящих на земном шаре. Проведение одновременных метеорологических и магнитных наблюдений, начало которым было положено этими экспедициями, во второй четверти XIX века получает широкое развитие. Сначала в нем участвовали отдельные ученые и полярные исследователи, затем магнитно-метеорологическое сотрудничество становится частью межгосударственных отношений. С сороковых годов XIX века в него включается сеть магнитных и метеорологических обсерваторий России, которая ведет на пространстве от Петербурга до Ситхи одновременные согласованные наблюдения с английской антарктической экспедицией Джемса Росса. В дальнейшем этот принцип будет положен в основу целого ряда международных программ научных наблюдений, в том числе программ Первого и Второго международного полярного года. Так при участии Сарычева в 1819–1821 годах в России было положено начало одновременным физическим и географическим наблюдениям, охватывающим весь Мировой океан.

Экспедиции к Южному полюсу и в Берингов пролив — это первый этап великого русского полярного предприятия. Всего же российским морским флотом было осуществлено 35 экспедиций, которые обследовали почти все северное побережье России, большую часть арктических островов и всю Русскую Америку. То была цепь выдающихся научных открытий, в основе которых лежали грандиозные замыслы Сарычева, Крузенштерна и других замечательных мореплавателей и полярных исследователей.

В первые 30 лет XIX века Россия переживала своего рода географический "взрыв". И начало ему было положено прежде всего Г.А. Сарычевым, создавшим замечательную программу научных исследований русского флота.

Сарычеву приходилось думать о снаряжении множества экспедиций: и тех, что шли к Южному и Северному полюсам, и тех, которые искали Северный морской путь из Тихого в Атлантический океан, и еще многих — к Новой Земле, к берегам Лапландии и в Белое море, на архангельский и сибирский север. Не меньше сил отнимало составление карт атласа северной части Тихого океана, в котором он стремился отразить великие русские географические открытия на протяжении целого столетия. Но при всей своей загруженности тысячью дел и не меньшим числом почетных обязанностей, Гавриил Андреевич не расставался с мыслью о посылке экспедиции для поисков "матерой земли", лежащей к северу от Чукотки.

Тем временем до Петербурга дошли новые вести об открытиях сибирских охотников за мамонтовой костью, обнаруживших острова Васильевский и Семеновский. Решено было отправить экспедицию для точной описи недавно открытых островов и поисков новых земель.

В 1819 году Гавриил Андреевич собственноручно составил "План как производить опись земель, лежавших на Ледовитом море к северу против устьев Яны и Колымы", который хранится в Ленинграде в делах Центрального государственного архива Военно-Морского Флота.

Экспедиция должна была состоять из двух отрядов: колымского и янского. Во время работ исследователям предстояло пользоваться собачьими упряжками. Для этого в Усть-Янске и Нижнеколымске следовало приготовить более двухсот собак и необходимые для их прокормления запасы сушеной рыбы, а на побережье Ледовитого океана построить юрты и амбары, которые служили бы опорными пунктами предстоящих исследований.

Один из отрядов должен был "от Шалацкого Носа чрез море прямо к северу искать землю, о которой сказывали чукчи, что она пространна, находится не в дальнем расстоянии и на ней обитает олений дикий народ".

"Когда сие известие окажется справедливым, — писал Сарычев в своем плане, — то обласкать жителей, познакомиться с ними и постараться описать их земли, но ежели она пространна и невозможно будет описать ее в короткое время, то нельзя ли оставить у тех народов на целое лето двух или трех человек для описи и при собаках, чтоб осенью, когда замерзнет море и утвердится путь, можно было им на тех собаках возвратиться на Колыму. Сей народ, вероятно, должен быть какое-нибудь племя чукчей, удалившееся туда, а потому нужно иметь для объяснения с ними толмача из иричинских казаков, знающих чукуческои язык, а как иные приходят чукчи и в Нижнеколымск, то может быть и там есть толмач сего языка. Когда описатели в одну весну не успеют всего описать, то закончить оное на другой год".

Второй, Янский отряд должен был побывать на Новосибирских островах и предпринять поиски земель, горы которых видели на севере Геденштром и его сподвижник Санников. Этот отряд возглавлял Петр Федорович Анжу. Он нанес на карту все известные земли, но вместо гор, виденных на севере, открыл свободное ото льдов море. Но еще более важными оказались открытия колымского отряда экспедиции, которым руководил 23-летний лейтенант Фердинанд Петрович Врангель. Вместе со своими товарищами он три года настойчиво искал "матерую землю" к северу от Колымы и мыса Шелагского. Но полыньи и открытая вода не давали ему проникнуть далеко в море. Путешественникам, выполнившим исключительно важные исследования на северо-востоке России, не удалось ступить на загадочную сушу. Это было тем обиднее, что встреченные ими чукчи принесли удивительные вести. По их словам, в районе мыса Якан "с невысоких прибрежных скал в ясные летние дни бывают видны на севере, за морем, высокие, снегом покрытые горы…".

Привезенные Ф.П. Врангелем и его товарищами сведения чрезвычайно заинтересовали Сарычева. Рассказы чукчей еще раз подтверждали его давнее предположение о том, что в Студеном море к северу от берегов Чукотки ждет открытия неведомый людям обширный гористый остров. Правда, остров, а не материк. Но все-таки земля к северу от Чукотки существует. Сарычев составил проект новой экспедиции для открытия загадочной земли и представил его на рассмотрение Адмиралтейств-совета. Проект был признан "достойным уважения". Совет решил просить власти Восточной Сибири собрать от чукчей сведения, действительно ли они имеют сообщение с незнаемой землей в Студеном море, а затем уже решить вопрос о снаряжении новой экспедиции.

19 апреля 1828 года морской министр А.В. Моллер по представлению Сарычева направил письмо генерал-губернатору Восточной Сибири А.С. Ловинскому:

"Рассмотрев в Адмиралтейств-совете и найдя достойным уважения представление генерал-гидрографа Морского штаба[4] о том, что имеются некоторые сведения, будто бы чукчи, обитающие на Чукотской земле близь Шелагского мыса, переправляются иногда на землю, лежащую к северу на Ледовитом море и видимую с мыса Якана; а как оные чукчи ежегодно приезжают на оленях в Островную крепость, отстоящую в 250 верстах от Нижнеколымска на ярмарку для торговли, то полагает, что не излишнее было бы снестись по сему предмету с Вашим Превосходительством и просить о предписании, кому найдете нужным, стараться, буде возможно, получить сведения от тех чукочь, действительно ли они имеют сообщение с вышеописанною землею и каким образом переезжают они на оную, то есть: сухопутно ли зимним путем на собаках или оленях или летом водою на чукотских байдарах? — дабы по узнании таковых обстоятельств можно было приступить к назначению экспедиции, как для осмотра и описи той земли, так и для географического определения оной".

Иркутское губернское начальство через полтора месяца уведомило морского министра о том, что необходимые распоряжения сделаны. Сведения предполагалось собрать во время зимней ярмарки в селе Островном, куда ежегодно приезжали чукчи. 4 июня 1829 года в Петербург были присланы, наконец, сведения, полученные при опросе жителей Чукотки. Чаунский тойон Нухай рассказал, что, когда он был еще мальчиком, в один из январских дней "пришли к ним в юрту с Ледовитого моря пешком два незнакомца, имевши по две собаки на поводках, платье имелось на них из оленьих шкур, подобно их чукотскому, с отменой той распестренное разными видами из росомачьих шкур, штаны на них нерпичьи, а обувь из росомачьих лап также распестрена разными видами и разными кистями, из росомачьих же шкур, но токмо довольно уже все то платье на них было поизношено; по приходе ж у женщин просили подобно на киргаульском языке воды и заметя, что не понимают, требование свое повторили на чукотском языке. Вступя в разговор, расспрашивали женщины: отколь к ним пришли, на что отозвались, зашли они к ним с моря от видимой чрез оное земли, быв будто бы втроем и ходив по морю за промыслом, один из них утонул, изъяснились и далее, якобы земля их весьма обширна и велика, даже и пределов ее они не знают и жителей на оной имеется великое множество…".

Тот же Нухай рассказал далее, что больше он не слыхал, чтобы снова зимой приходили люди с неведомой земли в Ледовитом море. Он же поведал, что переправляться по проливу трудно, так как и летом по его волнам носятся льды, а замерзает пролив в январе не более чем на месяц, "иногда гораздо менее, а также другим годом совсем не смыкается". Что касается острова против мыса Якан, то "видна бывает через обширный пролив Земля в апреле последних числах". При этом расспросе присутствовал чукча Гачолен, который сообщил, что на острове имеется камень, подобный столбу.

Восьмидесятилетний чукча Семен Третьяков также определенно заявил, что "действительно есть и видна земля с мыса Якана к северу на Ледовитом море". Кроме того, тойон Ятыргин и почетный чукча Леут удостоверили, что им "известно наверно о земле, видимой с мыса Якана, к северу лежащей…". Ятыргин вместе с тем заметил, что в январе — феврале жители Чукотки неоднократно видели множество диких оленей, переходивших с неведомого острова на "матерую землю". Чукча Инокхей рассказал, что "Землю, лежащую на Ледовитом море к северу в виде гор, весною и летом неоднократно сам видел".

Таким образом, все показания чукчей сводились к тому, что севернее мыса Якан существует земля. Это единодушие очень обрадовало перешагнувшего уже за порог седьмого десятилетия Гавриила Андреевича. Он предпринимал одну за другой попытки добиться снаряжения экспедиции для открытия земли, виденной чукчами. Ему не отказывали категорически, но и не давали средств. Сарычев спешил. Он отправил офицеров для описи берегов Охотского моря вблизи Амура, позаботился об описи Камчатки. Но добиться решения о посылке новой экспедиции для поисков "Северной матерой земли" ему все еще не удавалось. Он требовал, он настаивал. Но дни жизни великого труженика моря были сочтены. В Петербург пришла эпидемия холеры. В числе ее жертв оказался Гавриил Андреевич. Он скончался 30 июля 1831 года в возрасте 68 лет.

Спустя год после его кончины дело о поисках "Северной матерой земли" было закрыто. Морское министерство решило, что сведения, полученные от чукчей, "основаны большей частью на преданиях и догадках и достоверного в себе ничего не заключают". В той же записке утверждалось, что лейтенант Врангель, который по поручению Сарычева занимался исследованием Чукотки и поисками неведомой земли, в журнале путешествия якобы "говорит, что нельзя ни утверждать, ни опровергать существование оной". Эта мысль действительно высказана Врангелем, но она относится к Земле Андреева, которую он тоже искал и, естественно, не мог найти, так как ее не существует.

Что касается земли, которую многие чукчи видели к северу от мыса Якан, то она была открыта в 1867 году американским китоловом Лонгом и названа островом Врангеля в честь выдающегося полярного исследователя России. Иногда высказывается мнение, что этот остров следовало бы назвать именем Сарычева. Однако с ним трудно согласиться.

Сарычев на протяжении многих лет защищал гипотезу о существовании обширной полярной суши, а не отдельного острова, который по своим размерам никак не может влиять на приливы и отливы. Врангель, напротив, опроверг доводы Сарычева, противопоставив его гипотезе северного материка добытые ценой героических усилий сведения о незамерзающем открытом море к северу от Чукотки, Колымы, Медвежьих и Новосибирских островов. Это было поистине замечательное открытие, оказавшее большое влияние на развитие полярных исследований в ближайшем будущем. Тем, что Врангель имел право поместить на своей карте горы земли, виденной чукчами к северу от мыса Якан, он обязан не столько Сарычеву, сколько самому себе, верному помощнику Федору Матюшину, своим многочисленным сподвижникам и прежде всего местным жителям, которые поделились имевшимися у них сведениями с путешественниками.

Но Сарычев и не нуждается в чужих лаврах. Его труды и заслуги и без того велики. Прежде всего именно ему принадлежит заслуга создания комплекса трудов, раскрывающих различные стороны Северо-восточной географической и астрономической экспедиции 1785–1793 годов, этого своего рода естественноисторического полотна о природе и населении огромнейшей территории от Лены и Яны до Тихого океана, от Камчатки до северо-запада Америки, от Охотска до Берингова пролива. Он первым пересек и описал горные хребты, плато, крупные реки северо-востока России, исследовал Колыму от Верхнеколымска до впадения в море. Его яркие описания и зарисовки природы, жизни и быта чукчей, камчадалов, якутов, алеутов, североамериканских индейцев справедливо считаются классическими. Все последующие исследователи северо-востока России, северной части Тихого океана, Русской Америки неизменно обращались к его "Путешествию". Достаточно было одного этого труда, чтобы навсегда обессмертить имя исследователя. Но к нему надо добавить и книгу о путешествии Биллингса. Она не смогла бы появиться на свет без Сарычева. Биллингс в ней — просто главное действующее лицо в строгом историческом рассказе об одном из этапов деятельности Северо-восточной экспедиции.

Затем "Атлас северной части Тихого океана", в котором обобщены русские географические открытия и исследования, начиная с плавания Беринга — Чирикова и кончая серией замечательных русских кругосветных плаваний в первой четверти XIX века — это тоже огромный вклад Сарычева в науку.

Важными вехами в развитии русской географии явилось также создание Сарычевым "Атласа" и лоции Балтийского моря и организация им точнейшей съемки Балтийского моря, которая была начата при его жизни, а закончена спустя четверть века после того, как его не стало. И трудно переоценить значение только что обнаруженной программы исследований русского флота в северных и восточных морях России, созданной Сарычевым в 1818 году. Какой полет географической мысли! И почти все задуманное им было осуществлено. Притом многие экспедиции действовали по его непосредственным наставлениям. А экспедиция к Южному полюсу… Какой дерзкий замысел! Он тоже принадлежит ему, главному гидрографу русского флота. Сарычев составил проект первой русской экспедиции в Антарктику и принял живое участие в обобщении результатов плавания Беллинсгаузена — Лазарева, составив карту южнополярной области с указанием открытий русских моряков.

Подобно И.Ф. Крузенштерну и В.М. Головнину Гавриил Андреевич Сарычев воспитал целую плеяду исследователей морей России и Мирового океана.

Сарычев много трудился. И далеко не все написанное им является истиной в последней инстанции. Его гипотеза о "Северной матерой земле" оказалась ошибочной. Но прошло почти полтора века прежде, чем географы мира окончательно убедились в этом.

Гипотеза о Северном континенте оказалась необычайно живучей. Секрет этой долговечности прост. Там, где предполагалось существование новой части света, действительно находились земли, хотя и не столь исполинские, какими изображали их давние предания. Но они давали новую жизнь несбыточным надеждам мореходов открыть неведомый материк. И даже когда стало ясно, что континента в высоких, арктических широтах нет, легенда не умерла. Она перевоплотилась в гипотезу о Землях Санникова и Андреева, которые первоначально считались западными и южными берегами еще неведомой части света. Легенда не была беспочвенной: там, где предполагалось существование Земли Санникова, были открыты новые острова.

Погоню за "Северной матерой землей" ни в коем случае нельзя считать бесплодной для науки. Каждая экспедиция, отправленная на ее поиски, обогащала географию выдающимися, а иногда великими, открытиями. Имена ученых и моряков, принимавших участие в решении этол проблемы, навечно записаны в историю познания Арктики. В их ряду — имя Гавриила Андреевича Сарычева.

Величественны и прекрасны дела Сарычева, и они навсегда останутся в памяти русских людей.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев А.И. Гавриил Андреевич Сарычев. М., "Наука", 1966.

Берх. Хронологическая история всех путешествий в полярные страны. Спб., 1821–1823, ч. 1 и 2.

Белов М.И. История открытия и освоения Северного морского пути, т. 1. Л., 1956.

Зейдель И.И. Адмирал Г. А. Сарычев. "Кронштадтский вестник", 1867, № 125.

Зубов Н.Н. Гавриил Андреевич Сарычев. В кн.: Русские мореплаватели. М., Воениздат, 1953.

Зубов Н.Н. Отечественные мореплаватели — исследователи морей и океанов. М., "География", 1955.

Лялина М.А. Русские мореплаватели, арктические и кругосветные. Спб., 1898.

Пасецкий В.М. Исследователи Арктики. Таллин, "Мысль", 1970.

Пасецкий В.М. Арктические путешествия россиян. М., "Мысль", 1974

Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану в продолжение осьми лет при географической и астрономической морской экспедиции, бывшей под начальством флота капитана Биллингса, с 1785 по 1793 год, ч. I и II. Спб., 1802.

Правила, принадлежащия к морской Геодезии, служащий наставлением, как описывать моря, берега, острова, заливы, гавани и реки, плавая на больших парусных и малых судах, также и идучи с мерою по берегу, с показанием, как сочинять морские карты и на оных располагать описанныя места. Сочинено контрадмиралом Сарычевым. Спб., 1804.

Дневные записки плавания вице-адмирала, члена Государственной Адмиралтейств-коллегий, почетного члена адмиралтейского департамента и гидрографа Гаврилы Сарычева по Балтийскому морю и Финскому заливу в 1802, 1803, 1804 годах. С астрономическими и геодезическими наблюдениями, принадлежащими к поправлению морских карт. Спб., 1808.

Путешествие капитана Биллингса через Чукотскую землю от Берингова пролива до Нижнеколымского острога и плавание капитана Галла на судне "Черном Орле" по Северо-восточному океану в 1791 году. С приложением словаря двенадцати наречий народов, наблюдения над стужею в Верхнеколымском остроге и наставления, данного капитану Биллингсу из государственной Адмиралтейств-коллегий, Извлечено из разных журналов вице-адмиралом, непременным членом Государственной Адмиралтейств-коллегий, почетным членом Государственного адмиралтейского департамента и Императорской Академии наук, гидрографом и кавалером Гаврилом Сарычевым. Спб., 1811.

Морской атлас всего Балтийского моря с Финским заливом и Каттегатом, заключающий в себе генеральную меркаторскую и 12 частных карт с видами берегов, вновь исправленный по высочайшему повелению вице-адмиралом, непременным членом государственной Адмиралтейств-коллегий, почетным членом Государственного адмиралтейского департамента и Императорской Академии наук, гидрографом и кавалером Гаврилом Сарычевым. Спб., 1812.

Лоция, или Путеуказание к безопасному кораблеплаванию по Финскому заливу, Балтийскому морю и Каттегату. Составил вице-адмирал и гидрограф Гаврила Сарычев. Спб., 1817.

А. ОКЛАДНИКОВ

ИННОКЕНТИЙ ВЕНИАМИНОВ

Вениаминов (Иван Попов) — сибирский крестьянин, выдающийся деятель науки, активный участник освоения русскими берегов Тихого океана… Когда я думаю об этом замечательном человеке, мысли мои неизменно возвращаются к событиям 1974 года. В тот год общими усилиями Академии наук СССР, Коннектикутского университета антропологических исследований, фонда Веинер-Грин и Алеутской корпорации при поддержке Национальной академии наук США была организована совместная экспедиция советских и американских археологов на Алеутские острова. Цель — поиски "первого американца".

Понятно, с каким волнением мы, советские археологи, летели на "Боинге 707" сперва из Москвы в Нью-Йорк, потом на Аляску, а дальше уже на маленьком самолете алеутской авиалинии. Летели вдоль Алеутских островов над закатными снегами, над вулканами к острову Умнаку, одному из самых крупных в гряде. Позади остался гигантский кратер самого большого здесь вулкана Акмак. Впереди второй вулкан — Всевидов. Внизу под самолетом сменялись одна за другой суровые горные вершины, дымящиеся кратеры.

Иннокентий Вениаминов, можно сказать, был если не непосредственным свидетелем, то ближайшим хронистом рождения некоторых островов Алеутской гряды. Живые наблюдения его, которые он изложил в своих трудах, касались и вулканической активности, в результате которой появлялись новые острова. Рождение одного из них Вениаминов красочно описал: "Перед появлением острова незадолго на том месте был виден пар столбом, а на 8-е число после сильного подземного толчка, грома, при северо-западном ветре, из-под тумана увидели в море новый небольшой черный остров или камень, из которого в первое время показывалось большое пламя, и в то же время на Умнаке было большое землетрясение, а в горах, лежащих к северо-восточной оконечности его, слышан был гул, похожий на выстрелы из пушек; на другой день пламя и землетрясение перестало, вместо пламени несколько времени виден был густой дым".

Мы оставили позади город Уналашку, где выступали с лекциями перед членами местного исторического общества. Прошли по тем улицам, где когда-то ходил Иннокентий Вениаминов.

Оттуда переправились на остров Умнак, затем через бурный, но не широкий пролив на вертких лодках "Зодиаках" проследовали в старинное селение Никольское. Никольское — одно из самых крупных алеутских селений на Умнаке. Оттуда рукой подать — всего около семи километров! — и до таинственной Анангулы, поселения так называемой "культуры пластин", которое и было предметом наших исследований.

Умнак встретил экспедицию жестким ветром и проливным дождем. Стоим на берегу и смотрим туда, где за скальными рифами волнорезом лежит Анангула…

Когда глядишь на этот островок из Никольского, Анангула поразительно напоминает животное. Поэтому он и получил у алеутов свое образное название: "Кит, плывущий на север".

Поселение культуры пластин расположено на длинной, пониженной оконечности острова — на хвосте "кита". Поблизости возвышается небольшой маяк, сигналы которого помогают ориентироваться судам, проходящим у острова.

Раскопкам мешала плохая погода: постоянно шел дождь. Приходилось вычерпывать воду ведрами и расчищать культурный слой под защитой раскрытого парашюта. Недаром же еще И. Вениаминов писал, что на Алеутских островах "вечная осень". Зато настоящим праздником были часы, когда ветер разгонял тучи, прекращался дождь и над Аиангулой показывалось солнце. Тогда во всем своем великолепии, покрытый вечными снегами, показывался вулкан Всевидов. И. Вениаминов писал о нем со смешанным чувством восторга и удивления, именуя его "Севидовской сопкой".

Так начались первые в истории археологической науки совместные раскопки русских и американских ученых на Алеутских островах.

Мы посетили Аляску и Алеутские острова спустя более ста лет после того, как этот суровый и прекрасный край, памятный нам, русским, подвигами наших земляков, первопроходцев, пионеров в его освоении, был в 1867 году, продан царским правительством за ничтожную плату в семь миллионов долларов. Вспомнились слова А.П. Чехова, сказанные об острове Сахалин как о месте для паломничества всех, кто ценит русскую славу, героизм русских исследователей и моряков. Сахалин, Камчатка, Алеутские острова памятны нашему пароду.

На Алеутских островах даже спустя столетие жива память о наших соотечественниках, первых поселенцах, основателях Русской Америки. Эту память, как мы убедились, не смогли стереть даже самые бурные события в истории, такие, как открытие золота Клондайка, как сравнительно недавний нефтяной бум, как взлеты и катастрофы экономики и политики США, отражавшиеся на судьбах Аляски. Свидетельством этой памяти является живой интерес американских и канадских ученых к истории освоения русскими Американского континента и прилегающих островов и их открытиям в Калифорнии, к путешествиям наших мореходов, ученых и деятеле!! торговых компаний в просторах Тихого океана и Арктики.

Но такой же живой интерес и искреннюю симпатию ко всему русскому, современному мы почувствовали и во время своих встреч со студентами, бизнесменами, простыми "средними" американцами — в самолете на пути из Нью-Йорка в Анкоридж, на официальных приемах, во время выступлений в университетских аудиториях, в беседах с алеутами.

Этим живым интересом и симпатией мы обязаны не только нашей миролюбивой научно-исследовательской миссии, но и тем давним подвигам мореплавателей России и дружественному отношению к населявшим Аляску народам, политике, которую проводили многие представители нашей страны в тех краях. Одним из таких выдающихся людей был и Иннокентий Вениаминов. Память о нем живет не только у нас, но и в далекой северо-западной Америке и на туманных Алеутских островах, скалистой россыпью раскинутых в океане.

Счастливою волею судьбы сохранилась на Уналашке церковь, рубленная Вениаминовым и его помощниками-алеутами. Он сам обучил их этому искусству. Понятно, что нас, историков, среди всего прочего не могли не интересовать на Умнаке и на Уналашке старые церкви с их архивами, где могли обнаружиться новые сведения о Русской Америке, о деятельности наших соотечественников в этом далеком краю.

Правда, вторая мировая война сказалась и здесь. Из-за угрозы нападения на Алеутские острова японцев после их вероломного варварского нападения на Пирл-Харбор местное население — алеуты были вывезены на материк. Пострадали и архивы: известно, что в одном из магазинов Уналашки продавались бумаги, подписанные последним правителем Российско-Американской компании князем Максутовым.

В церквах Умиака и Уналашки сохранилось немало интересного: есть иконы конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века, писанные маслом на холсте в духе русской академической классики. Одна из них датирована 1794 годом. И тут нам вспомнился рассказ о том, как во время крушения судна "Нева" на берег моря оказались выброшенными подобного типа иконы.

В 1799 году была основана одна из самых крупных торгово-промышленных компаний дореволюционной России — Российско-Американская, в создании которой важную роль сыграл Григорий Шелихов, "Колумб Российский" по выражению Державина, рыльский купец, обосновавшийся в Иркутске. И как раз иркутской работы иконная риза оказалась на Уналашке, в алеутском селении Никольском. Не удивительно, конечно, но замечательно. Замечательно, как свидетельство конкретных связей Алеутских островов с Сибирью, алеутов с русскими.

Зайдя в Никольскую церковь, мы увидели государственный флаг Соединенных Штатов Америки: Аляска с 1867 года является американской территорией, а сто лет спустя, в 1967 году, получила права штата, сорок девятого по счету; А когда речь заходила о русских, о книгах, о наших археологических раскопках, иными словами, о чем-либо связанном с нашей страной, наши собеседники часто с большим чувством вспоминали Иннокентия Вениаминова. Им было приятно слышать, что один из их гостей — автор этих строк — земляк Вениаминова, что он даже учился в свои юношеские годы в той же самой школе в селе Анга на реке Лене.

Старинное село Анга было родиной двух замечательных людей, оставивших после себя каждый по-своему глубокий след в истории русской культуры и общественной жизни.

Один из них — сын русского крестьянина и бурятки, Афанасий Прокопьевич Щапов, вошел в историю русской историографии, по выражению М.Н. Покровского, как первый крестьянский историк России, убежденный демократ, страстный противник крепостничества. Это он, казанский профессор Щапов, выдвинул идею, что подлинным творцом истории и главной ее движущей творческой силой был крестьянин, а не цари и воеводы. Он же выступил с обличительной пламенной речью на панихиде по расстрелянным крестьянам села Бездна, за что был лишен профессорской кафедры и сослан на свою каторжную родину — в Сибирь, в Иркутск.

Судьба же второго, еще, быть может, более знаменитого уроженца Анги сложилась иначе и во многом необычно. Память о нем, как и о его земляке Щапове, бережно хранилась односельчанами и передавалась из поколения в поколение. Рассказ о них впервые мне удалось услышать, когда я учился в младших классах Ангинской школы, где учителем работал мой отец.

Настоящее имя второго прославленного выходца из Анги — Иван Попов. Иннокентием Вениаминовым он стал называться позже, и об этом — речь впереди.

Он родился 27 августа 1797 года в семье пономаря Ильинской церкви Евсевия Попова. Жизнь в семье ничем не отличалась от той, которую вели ангинские крестьяне-бедняки. Отец Ивана умер, едва дожив до сорокалетнего возраста. Мальчику тогда было около пяти лет. Мать с четырьмя детьми осталась в "беспомощном положении", как писал впоследствии биограф И. Вениаминова И. Барсуков.

В Анге до сих пор чудом сохранились два дома. Один — священнический. Второй — причетника, построенный, по-видимому, в первой половине XVIII века, рубленный топором, с потолком из круглых бревен (не умели еще в ту пору пилить доски). В нем, должно быть, и родился Вениаминов — Попов.

Толковый мальчик уже семи лет читал. Но даже и по праздникам он был вынужден носить все тот же домотканый крестьянский зипун и самодельную обувь — "чарки". Вспоминая свою юность, И. Вениаминов писал: "Учился я хорошо, но чистого без мякины хлеба до выхода из семинарии не пробовал". В Иркутской семинарии, где учился Вениаминов, изучали обычные для такого рода учебных заведений предметы: богословие по учебнику Сильвестра, ректора Казанской духовной академии, в основе которого лежала система, разработанная еще Феофаном Прокоповичем при Петре I, философию по учебнику Баумейстера, риторику по книге Буггия с русскими примерами по Ломоносову.

Скромной до аскетизма была обстановка Иркутской семинарии, никаких излишеств. Классы, где проходили предметы, помещались в трех небольших комнатах, где жили, спали и ели воспитанники — бурсаки. Проще сказать, нищета светилась во всем — ив обстановке, и в питании. Но, несмотря на трудные условия, Иван Попов в семинарии отличался от других воспитанников особым усердием, более того, искренним интересом к наукам. От природы мальчик был наделен большим и светлым умом, который сочетался с пылким, поистине артистическим воображением. Смелость суждений и оригинальность взглядов уже тогда формировались в нем. Казалось бы, одинокий, оторванный от семьи, попав в незнакомый город, в стены суровой "бурсы", мальчик должен был бы испытывать душевные страдания. Но ничего подобного не случилось. Сильный волевой характер молодого Ивана Попова взял верх над хандрой как в те дни утомительных семинарских занятий, так и позднее, в годину суровых испытаний на Алеутских островах.

Большим событием в семинарии были экзамены, носившие тогда название "собраний". Как пишет Ив. Барсуков, на такие собрания являлось все начальство, приходили ученики всех классов — "фары, информатории, грамматики, синтаксиса, поэзии, риторики и богословия". Предметом испытания были как науки, так и поведение. Более всего взыскивалось за опоздание к праздничным богослужениям: даже в утренние часы, когда в церковь необходимо было являться к четырем часам по сорокаградусному морозу, никаких поблажек не делалось. За малую успеваемость иногда прощали в надежде на исправление, но за неблагочинное стояние в церкви — никогда. Бурсацкая жизнь скрашивалась нехитрыми развлечениями: "табачку понюхать" например (о "табакокурении" не было и помину).

Однако у юного Вениаминова были совершенно иные интересы: под влиянием своего дяди он пристрастился к механике. Работа на токарном станке ладилась у Ивана не хуже, чем работа с топором и рубанком. Любовь к слесарному и токарному искусству, а также навыки в плотничьем деле пригодились Вениаминову в его насыщенной событиями, долгой и нелегкой жизни.

Тогдашний иркутский епископ Михаил задумал устроить на соборной колокольне башенные часы. Для выполнения заказа был приглашен часовой мастер из ссыльнопоселенцев по имени Клим. К нему зачастил семинарист Иван Попов. Про это прослышал архиерей, и Иван был заподозрен в лености. В семинарии распространился слух, что-де этот лентяй убегает из церкви и уклоняется от учебных занятий. Но на первом же "собрании" Иван показал себя одним из самых талантливых и прилежных учеников. В итоге мастер Клим получил способного и старательного помощника, который своими руками выпилил аккуратные шестерни для городских часов.

Не только механика привлекала Ивана Попова — Вениаминова. Вторым излюбленным его занятием было чтение. Он стал постоянным и усердным посетителем семинарской библиотеки. Юноша буквально проглотил многотомное сочинение "О тайнах древних магиков и чародеев", переведенное с немецкого В. Левитиным. Увлечение механикой и книгами сочеталось с интересом к естествоиспытательству, различным опытам и хитростям вроде способов узнавать время посредством опущенного в стакан с водой кольца и т. п. За печкой в комнате, где жил юный умелец, появились водяные часы, сделанные при помощи ножа и шила. Циферблатом служила четвертушка бумаги, стрелкой — лучина, а вода была налита в берестяной туесок. Она капала в прикрепленную к туеску жестянку, и каждый час колокольчик ударял по одному разу. Изготовленные таким хитроумным способом часы вызывали у семинаристов смешанные чувства удивления и зависти, "так как многим в то время в Иркутске не доводилось видеть никаких часов вообще, по редкости их".

Вторым "изобретением" юного мастера стали солнечные часы. Более простые в изготовлении, они затем распространились и у других семинаристов.

После окончания курса Иван Попов по старой семинарской традиции получил новую, "благозвучную" фамилию — Вениаминов, в память о епископе Вениамине, первом православном миссионере в Якутии. Таким своеобразным способом семинарское начальство отметило успехи выпускника Ивана Попова, его яркие способности.

После окончания учения Иван Вениаминов был определен дьяконом иркутской Благовещенской церкви, а четыре года спустя получил сан священника. Но и став священнослужителем, Вениаминов продолжал заниматься механикой, делал для продажи не только часы, но и музыкальные механические органчики.

Иркутский период, можно сказать по определению биографов и самого ученого, был самым спокойным и в его жизни. Именно в Иркутске, этом красивейшем из сибирских городов, он женился по любви и его молодая жена Екатерина Ивановна родила ему первенца.

Перелом в жизни семьи произошел внезапно. В начале 1823 года в Иркутск пришел указ Синода о том, что один из здешних священников должен поехать на Алеутские острова. Эта весть буквально ошеломила церковный клир. Как свидетельствует биограф Вениаминова, "никто и помыслить не мог о поездке туда, потому что в те времена Америка и Камчатка страшно пугали деспотизмом правителей".

И тогда искусный в делах церкви архиерей Михаил нашел остроумный выход из затруднительного положения. Он призвал четырех дьяконов и спросил их — согласны ли они ехать в Русскую Америку? Никто не решился. Бросили жребий. Его вытянул соборный дьякон Малинин. Но страх его перед дальней дорогой, трудностями плавания через океан, жизнью в суровом, холодном краю оказался настолько велик, что он предпочел отказаться от сана и заявил: "Лучше пойду в солдаты, чем поеду в Америку!" Несчастный не смог вынести до конца всей двадцатипятилетней тяжелой солдатской службы и на шестнадцатом ее году скончался под Красноярском.

И тут случилось неожиданное. Перед архиереем предстал Иван Вениаминов и выразил готовность поехать в Русскую Америку. Несмотря на то, что у него была уже большая семья: жена, мать, малолетний сын и дочь, молодой брат, несмотря на перспективы удачного продвижения по службе в Иркутске, решение Вениаминова было твердым.

Оно влекло за собой кардинальные перемены в жизни всей семьи. Его близким предстояло делить с ним все предстоящие и неминуемые тяготы. Нужно было иметь твердую волю и немалое мужество, чтобы решиться на такой шаг. Жена и дети Вениаминова стали настоящими героями-первопроходцами Тихого океана наравне с женами и семьями героев Дальнего Востока и Русской Америки — Невельского, Завойко, Муравьева-Амурского.

Что же прозошло тогда в Иркутске, в канун 1824 года? У семьи не было никаких обстоятельств, омрачающих и усложняющих жизнь. В первый раз на предложение поехать в Америку Вениаминов ответил отказом. И вдруг неожиданно для всех "весь загорелся желанием ехать". Позднее он сам писал об этом времени так: "Как будто бы что поворотилось в груди моей, и я тут же объявляю своим Домашним: я еду! Ни слезы родных, ни советы знакомых, ни описания трудностей дальнего пути и ожидавших лишений — ничто не доходило до моего сердца; как будто огонь горел в моей душе, и я легко расстался с родиной и не чувствовал трудностей утомительного путешествия".

В те дни будущий исследователь много расспрашивал Ивана Крюкова, алеута по национальности, оказавшегося в Иркутске, о жизни на островах. Как писал Прокопий Громов, стремление отправиться на Уналашку было продиктовано одним немаловажным обстоятельством, а именно желанием "посмотреть новую часть света". Это замечание Громова, как нам кажется, очень важно для понимания общего настроения Вениаминова тех дней.

Думая о жизни Вениаминова, я часто задавал себе вопрос: столь ли бесхитростным, простым и восторженно-эмоциональным порывом души было вдохновлено решение ехать в Русскую Америку? Ведь его перу принадлежат строки: "И точно, чего-чего не рассказывали мне об Америке и вообще и об алеутах в особенности, и чем-чем не убеждал Иван (Крюков. — А. О.) меня ехать на Уналашку, но я был глух ко всем его рассказам, и никакие убеждения его меня не трогали. Да, и в самом деле мог ли я, или был мне какой расчет, судя по-человечески, ехать бог знает куда, когда я был в одном из лучших приходов в городе, в почете и даже любви у своих прихожан и на счету своего начальства, имел уже собственный дом и получал доходу более, чем тот оклад, который назначался на Уналашке?"

Документы, в частности записки самого Вениаминова, позволяют сейчас немного приоткрыть завесу таинственности, проникнуть в суть сложного процесса его раздумий о выборе пути миссионера и просветителя, ученого и первопроходца.

Интерес к научной деятельности всегда сочетался у Вениаминова с призванием просветителя, но особенно сильно он вспыхнул в его душе в те иркутские дни. Загадочные острова в океане манили его. Известно, что вплоть до конца XIX века русские миссионеры осуществляли особо важную и трудную часть работы по сбору этнографических материалов в самых отдаленных уголках России. Их подробные отчеты о климате, культуре и быте коренного населения Сибири были адресованы не только в Синод, но и в Академию наук, в Географическое общество.

Тогда, в Иркутске, Вениаминов прекрасно понимал, что Уналашка могла стать, и, как нам доподлинно сейчас известно, стала тем краем, где он смог проявить свои способности ученого.

Начал он свой путь от Иркутска на лошадях до родного села Анги. Оттуда по Лене сплавом до Якутска. От Якутска же дорога лежала через тысячи верст тайги, болот, гор, речными переправами до Тихого океана, до Охотска. Там, в просторной бухте, высились мачты парусных судов Российско-Американской компании. На одном из них и предстояло плавание по бурным волнам Тихого океана сперва в столицу Русской Америки, Новоархангельск, а потом к неведомым еще пока алеутам и эскимосам.

Вениаминов обосновался на Уналашке в старинном русском селе Никольском. Первым жилищем семьи стала вырытая в грунте алеутской тундры полуземлянка. Но скоро перебрались в новый бревенчатый дом, собственноручно срубленный главой семьи. Вот когда пригодились плотницкие навыки бывшего семинариста!

Остров Уналашка, как впоследствии писал Вениаминов, "по величине своей есть второй остров Алеутского архипелага, длина Уналашки простирается на 150, а ширина более 50 верст". Над островом высится знаменитая Макушинская сопка. Жители острова не помнили, "чтобы она когда-нибудь выбрасывала пламень". Из чаши — кальдеры "шел вечный дым". Иногда вулкан просыпался и производил шум, как это было в августе 1818 года. Очевидцы рассказывали, что в те дни гора сильно гудела и "от гула чувствуемо было легкое трясение земли и живущим на Уналашке казалось, что обваливается ближайший остров Амахнак".

Ко времени прибытия Вениаминова на Уналашке существовало десять селений, в них "алеутов, креолов и русских — 470 душ". Задание Синода ставило перед ним главным образом миссионерские цели. Ему было поручено крестить местное население. До него же попутно, между торговлей-наживой — чисто мирскими заботами — этим занимался казак Андреян Толстых, открывший около 1743 года острова, названные его именем, а также мещанин Иван Глотов, обнаруживший в 1759 году острова, названные Лисьими. Глотов первым крестил малолетнего сына одного из алеутских тойонов и вывез его на Камчатку. Вернувшись с Камчатки, этот алеут стал впоследствии тойоном. С большой энергией в том же направлении затем действовали Г.И. Шелихов и А.А. Баранов, возглавившие Российско-Американскую торговую компанию.

Успех миссионерской деятельности Вениаминова во многом был обусловлен и живым интересом, который алеуты питали ко всем проявлениям и ко всем носителям европейской культуры. Островитяне все решительнее порывали с древним мировоззрением, старинными представлениями о мире. Они прекрасно осознали превосходство новой передовой культуры над их традиционной, с ее ритуальными танцами, обрядами, шаманами и личинами — масками. Элементом этой новой культуры в глазах алеутов было и православие, усиленно насаждавшееся начальством.

Следует, однако, для более полной характеристики реального положения дел привести любопытный факт. Объясняя причины успеха пропаганды христианства среди туземцев, кроме ссылки на добрые, покладистые стороны их характера и природную доверчивость, Вениаминов приводит интересный пример, когда само шаманство сослужило добрую службу ему. Речь идет о старике шамане и тойоне Иване Смиренникове, который будто бы предсказал своим сородичам в 1828 году прибытие Вениаминова на остров Акун и тем самым подготовил миссионеру торжественную встречу. Яркое воображение впечатлительного старика создало образы двух "белых людей" с крыльями за спиной, которые якобы явились к нему и сообщили о том, что алеутам следует готовиться к приему высокого гостя. Так обнаружился своеобразный алеутский христианско-шаманский синкретизм, удивительная смесь древних языческих воззрений с обрывками новой, православной мифологии, смесь, которая не раз приводила в изумление Вениаминова, так и не решившегося, по его же собственным словам, разобраться в чудесных видениях старика шамана.

Немалую положительную роль в распространении русского влияния на Алеутских островах и на Аляске сыграл благодаря своей выдающейся натуре и незаурядной личности Вениаминов. О нем с восхищением писали многие из тех, кто встречался с ним. Вот один из отзывов путешественника Джорджа Симпсона: "С первого взгляда внушал он уважение; а при дальнейшем знакомстве с ним любезность проявлялась в каждом его слове, и почтение к нему переходило в любовь. Его способности и дарования соответствовали его высокому положению. При всем этом (…) прост в обращении и чужд всякого жеманства. Речь его приятна и поучительна, и беседу с ним очень ценят те, кто имел честь быть с ним знаком".

Своеобразен портрет Вениаминова, описанный по свидетельству другим англичанином, Эдвардом Бельчером: "взгляд у него страшен, росту с сапогами 6 футов 3 дюйма, сложения атлетического, производит сильное впечатление". Оставим на совести Бельчера "страшный" взгляд: по всем другим свидетельствам, характер Вениаминова был добрым и мягким.

Писатель И.А. Гончаров в таких словах описывает свою встречу с Вениаминовым в середине пятидесятых годов XIX века. "Здесь есть величавые колоссальные патриоты. В Якутске, например, преосвященный Иннокентий,[5] как бы хотелось мне познакомить Вас с ним. Тут бы Вы увидели русские черты лица, русский склад ума и русскую коренную живую речь. Он очень умен, знает много и не подавлен схоластикою, как многие наши духовные, а все потому что кончил не Академию, а в Иркутске и потом прямо пошел учить и религии и жизни алеутов, колош, а теперь учит якутов. Вот он-то патриот".