Первопроходцы

Начальное образование Сарычев получил дома. Вероятно, письму и чтению его обучила мать Мавра Афанасьевна. 5 ноября 1775 года Сарычев поступил в Морской кадетский корпус. В это время ему шел двенадцатый год. На основе этого свидетельства и послужных списков, подписанных самим Сарычевым, исследователи относят дату его рождения к ноябрю — декабрю 1763 года и высказывают предположение, что родиной великого русского гидрографа является либо Петербург, либо Кронштадт, где вместе с отцом Андреем Сарычевым проживала вся семья, в которой было семь душ детей. Жили Сарычевы скромно, даже, пожалуй, бедно. Ничтожных доходов с имения и жалованья отца едва доставало, чтобы прокормить многочисленное семейство.

В Морском корпусе Сарычев не блистал успехами, судя по тому, что имя его не числится среди его лучших учеников. Но занимался он прилежно. Особенно любил географию. До наших дней сохранились его собственноручные конспекты лекций по этому предмету.

Прошло три года. В 1778 году его произвели в гардемарины и послали в первое плавание. Вояж был не столь дальним. На судне "Святой Евстафий" Сарычев ходил в Ревель и впервые познакомился с этим старинным городом, красота и очарование которого покорили его с первого взгляда. Вместе со своими товарищами, среди которых были Христиан и Яков Беринги, внуки великого российского мореплавателя, он бродил по узким улочкам Вышгорода. С его крепостной стены открывался великолепный вид на Ревельскую бухту, расцвеченную парусами больших и малых судов… Сарычев провел в Ревеле несколько недель. В Кронштадт он возвращался на корабле "Александр Невский". Первое морское крещение состоялось. Корпусные учителя были довольны его успехами и в теории и в практике морского дела. Потом были другие странствия. Запомнилась ему долгая поездка на лошадях из Петербурга в Архангельск, ранней весной 1780 года. Еще держались морозы, сияло солнце. Лошади легко и весело тащили розвальни по укатанной дороге, которая часто шла дремучими лесами. Могучие ели и сосны купались в мартовском солнце и тихо переговаривались между собой. Сарычев верил, что едет навстречу своей судьбе.

В Архангельске он вместе со своими однокашниками помогал снаряжать построенное на местной верфи судно "Не тронь меня". Затем началось плавание по Белому морю. Сарычев примечал его берега, острова, воды, не предполагая, как много сил придется ему потратить, чтобы добиться его тщательной съемки. Но эти заботы еще Далеко-далеко впереди… А сейчас перед глазами — суровые гранитные берега Мурманского берега. "Не тронь меня" плывет на запад. Норвежское море встречает его бурями. Штормы и непогоды преследуют их и в Северном море. Тяжело достается матросам и гардемаринам: трудно управляться с парусами, еще труднее держать избранный курс. Но вот уже обогнули Скандинавию и позади остались проливы. Корабль "Не тронь меня" вступил в воды Балтики и через несколько суток отдал якорь на Кронштадтском рейде. Впереди оставалось последнее испытание: выпускные экзамены. Все обошлось благополучно. 1 января 1781 года Сарычев получил первый офицерский чин. Ему присвоили звание мичмана.

Весной снова в море и опять на корабле "Не тронь меня". На этот раз в Средиземное море с заходами во французские, английские, испанские, итальянские, греческие порты, со стоянкой в крепости Гибралтаре. Снова бури, штормы, ненастья. И так — три года…

Сарычев вел вахтенный журнал, наносил на карту очертания берегов, измерял течения, замечал "воздушные перемены". И мечтал. О Севере, о его неисследованных землях и морях. Думал о том, что настало время провести русский флаг по всем океанам земного шара. Особенно хотелось побывать на землях, которые первыми увидели на севере Тихого океана великие русские мореходы Витус Беринг и Алексей Чириков…

Мечты… Когда-то они исполнятся. И исполнятся ли?.. А пока его отправляют — но не разыскивать неведомые земли, а описывать Днепр и его приток Сож. В экспедиции, кроме него, участвуют капитан-лейтенант Фомин, брат Алексей Сарычев, капитан-лейтенант Бордунов и штурман Рогожников. К месту предстоящих исследований добираются на казенных подводах… С раннего утра до захода солнца Сарычев со своими спутниками наносит на карту Сож, измеряет его глубины, примечает мели, крутые извилины. Каждый предлагает свой способ описи реки. Коллеги отдают пальму первенства своему руководителю. "Я был счастлив, — писал он спустя двадцать лет, — что выдуманные мною правила были из всех лучше, так что при сочинении мною карты положение реки с берегами оказалось верно и глубины ее означались в настоящих своих местах". Впоследствии он сочинит "Геодезические и гидрографические правила снимать находящиеся на земной поверхности местоположения, измерять глубины морей, заливов и рек, и все оное означать на морских картах". Эти правила десятилетиями будут служить морякам русского флота…

Вряд ли молодой офицер мог предполагать, что путешествие на Днепр и Сож окончательно предопределит всю его дальнейшую судьбу, навсегда свяжет с русской гидрографией и приведет в число знаменитых исследователей северо-востока России и севера Тихого океана.

Едва Сарычев возвратился в Петербург, как до него дошли слухи о том, что затевается новая экспедиция на Колыму, Камчатку и в Америку. Почти такая же большая, как Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, которую чаще всего именовали Великой северной экспедицией. Новое важное географическое предприятие готовилось в строжайшей тайне. Но мало-помалу среди офицеров распространились сведения о ее целях. Говорили, что она будет заниматься открытиями на восточнейших берегах и морях Российской империи. Прежде всего путешественникам предстоит точно определить долготу и широту устья реки Колымы, исследовать берега "Великого Чукотского носа до мыса Восточного" (ныне мыс Дежнева), составить карты островов на Восточном (Тихом) океане от Камчатки до берегов Америки и совершенней познать моря, лежащие между "матерой" землей Сибири и противоположными берегами Америки.

Именно в такой экспедиции мечтал участвовать Сарычев. Вскоре он подал рапорт в Адмиралтейств-коллегию с просьбой зачислить его в состав тех, кто готовился к походу. Такое же прошение подал и Христиан Беринг, стремившийся увидеть земли и острова, открытые его Дедом.

8 августа 1785 года русское правительство приняло решение о снаряжении географической и астрономической экспедиции. Ее главной задачей являлось исследование северо-востока России, включая Чукотку, островов и морей в северной части Тихого океана и северо-западных берегов Америки, открытых Берингом и Чириковым и освоенных русскими промышленниками.

Начальником экспедиции был определен поручик (позже капитан) Иосиф Биллингс, принимавший участие в последнем плавании Джеймса Кука и затем перешедший на службу в русский флот. В число своих помощников Биллингс избрал лейтенантов Гавриила Сарычева, Христиана Беринга и Роберта Галла. Всего в путешествии предстояло участвовать 141 человеку, и среди них — художнику Луке Воронину, чьи рисунки дошли до нашего времени.

Сарычев 31 августа отправился к знаменитому путешественнику и естествоиспытателю академику П.С. Палласу и под его руководством до самого отъезда из столицы занимался практикой определения координат, а в середине сентября 1785 года первым из офицеров покинул Петербург. Ему поручалось потребовать от иркутских властей, чтобы предстоящей зимой в одном из колымских острогов — Верхнем или Среднем — был заготовлен двухлетний запас провианта для ста человек, а затем отправиться в Охотск и осмотреть, пригодны ли имеющиеся там суда для плавания по Тихому океану.

Шли беспрерывные дожди. Дороги пришли в негодность. Лошади медленно тащили повозку путешественника. Потребовалось более месяца, чтобы добраться до Тобольска. 28 октября он переправился на лодке через Обь, по которой несло множество льда. 10 ноября Сарычев приехал в Иркутск, где встретился с генерал-губернатором Якоби и познакомился с людьми, которым доводилось бывать в Охотске. Они сообщили, что имеющиеся в Охотском порту суда находятся в жалком состоянии. На них рискованно плавать к восточному побережью Камчатки, не то что к Америке или Берингову проливу. Пришлось сочинять представление генерал-губернатору, прося запасти необходимые материалы и снаряжение для постройки новых судов.

В начале декабря Сарычев простился с Иркутском и направился дальше на восток то реками, то дорогами, которыми впервые прошли русские землепроходцы всего лишь полтора века назад.

То было время, когда вслед за казаками Ермака в Сибирь устремились русские люди, в основном выходцы из разгромленной и разграбленной опричниками Ивана Грозного обширнейшей и могущественной Новгородской земли. Они основали Обский городок, Сургут, Тюмень, Тобольск, Тару, Березов, Обдорск, Мангазею на тех самых речных путях, которые были знакомы новгородцам еще с середины XIV века.

Одно великое географическое открытие следовало за другим. В смутное время мореход Лука, выйдя из Оби, достиг Северным Ледовитым океаном сначала устья Енисея, а затем Пясины. В 1610 году в тех же местах побывал торговый человек Кондратий Курочкин, прежде живший на Северной Двине. Пять недель льды удерживали его в устье Енисея. В начале августа он вышел в океан и достиг реки Пясины. Вслед за Курочкиным неизвестные нам по именам мореходы прошли по рекам к северному и восточному берегам Таймыра и вскоре обогнули его полностью.

В 1623 году русские достигли среднего течения Лены. Спустя десять лет Иван Ребров открыл устье реки Оленек, а Илья Перфирьев — устье Яны (они вместе первыми спустились из Якутска вниз по Лене до ее устья). Вскоре в тех же местах побывал Елисей Буза. Затем были открыты устья Анабары и Хатанги.

В 1641–1642 годах Иван Ерастов открыл устья Индигирки и Алазеи, совершив плавание по Восточно-Сибирскому морю. Вслед за ним по Индигирке спустился Михаил Стадухин и достиг морем устья Колымы. Это было в 1644 году. Во время плавания он видел на севере и "горы снежные", и ручьи знатные, и "пади". Стадухин полагал, что это был тот самый великий остров, который видели мореходы, плававшие "от Святого носу к Яне реке, и от Яны к Собачьей, Индигирке тож, и от Индигирки к Колыме".

Мореходы в своих плаваниях от Новой Земли до Колымы многократно видели на севере неведомые берега. Они принимали видимые горы за один исполинский остров, протянувшийся через Студеное море. Эти попутные наблюдения подтверждались рассказами местных жителей. Один из них записал Михаил Стадухин. "Ясырка" (невольница) Калиба сообщила, что к северу от Колымы есть большой остров, на который чукчи, когда замерзнет море, добираются на оленях в течение одного дня.

Михаил Стадухин построил Нижнеколымский острог. Спустя три года отсюда вышла экспедиция Федота Алексеева и Семена Дежнева. Но первая попытка пройти к востоку от Колымы закончилась неудачей. Их суда — кочи были остановлены льдами. Во второй половине июня 1648 года Федот Алексеев и Семен Дежнев на семи кочах снова вышли на восток. В сентябре они находились в проливе между Азией и Америкой, который спустя 80 лет предстояло заново открыть Берингу. Путешественники высадились на берег, где встретили много чукчей. Против Чукотского носа на островах видели людей, которых "называют зубатыми", поскольку они протыкают "сквозь губу два зуба немалых костяных". Во время бури 1 октября суда Федота Алексеева и Семена Дежнева разлучились. Коч Семена Дежнева выбросило около реки Анадырь, а коч Федота Алексеева был прибит к берегам Камчатки, где и погиб.

Предания об обширной суше, якобы лежащей к северу от материка, упорно держались в Сибири. Эту исполинскую землю, которую порой отождествляли с континентом, пытались искать в начале XVIII века, что положило начало вторичному открытию Новосибирских островов, посещавшихся русскими мореходами еще в XVII веке.

В 1719 году по указу Петра I на берега Тихого океана были посланы навигаторы И.М. Евреинов и Ф.Ф.Лужин. Царь поручил им ехать до Камчатки и тщательно исследовать тамошние места, дабы выяснить вопрос — "сошлася ли Азия с Америкой?". Для решения этой задачи геодезисты должны были предпринять плавание не только на юг и север, но и на восток и запад. Экспедиция Евреинова — Лужина доставила науке более верные, чем прежние, очертания Камчатки и цепи Курильских островов, но не дала ответа на вопрос о разделении Азии и Америки. Ответить на него удалось Берингу, который в 1728 году первым прошел проливом между Азией и Америкой из Тихого в Северный Ледовитый океан. Он же предложил снарядить экспедицию для исследования северного побережья России от Архангельска до Чукотского носа и для поисков никому еще не ведомых северо-западных берегов Америки.

И вот в 1733–1743 годах происходит нечто невероятное. За 10 лет моряки русского флота выполняют такие грандиозные работы, на которые раньше потребовались бы столетия. И совершают это не одиночки, а целая армия подвижников — ученых и матросов, — геодезистов и солдат, натуралистов и морских офицеров, историков и казаков, переводчиков и жителей сибирских сел. Прежде всего они устремляются к берегам Ледовитого океана.

Трудами Степана Малыгина, Дмитрия Стерлегова, Федора Минина, Василия Прончищева, Харитона и Дмитрия Лаптевых, Семена Челюскина, Петра Ласиниуса и многих других офицеров и матросов было описано побережье Евразии от Архангельска до Большого Баранова Камня, расположенного восточнее реки Колымы.

Северные отряды Второй Камчатской экспедиции подчинялись Витусу Берингу. И хотя они действовали самостоятельно и независимо от капитан-командора, нельзя не отметить того обстоятельства, что, хотел этого Беринг или не хотел, но его проект Второй Камчатской экспедиции был одной из причин их создания. Совершенные ими открытия по своей ценности не менее значительны, чем вклад в географическую науку самого Беринга и его спутников.

Мореплавателями были открыты и на протяжении сотен миль нанесены на карту западные берега Северной Америки, (от островов Баранова и Чичагова до полуострова Аляска), наиболее крупные острова Алеутской гряды, Командорские и еще несколько других островов в северной части Тихого океана, а также восточное побережье Чукотского полуострова. Еще раз было подтверждено существование пролива между Азией и Америкой. Карта западных берегов Северной Америки к северу от Калифорнии на значительных участках приобрела реальные очертания. Теперь Северо-восточной экспедиции предстояло продолжить великое дело Витуса Беринга.

Прежде всего Биллингс, Сарычев и их товарищи должны были положить на карту северный берег Чукотского носа, чего не смог сделать отряд Дмитрия Лаптева. Им же поручалось и решение другой задачи Второй Камчатской экспедиции — поиски Северной "матерой" земли. Правда, академик Миллер, находившийся в свите Беринга, полагал, что великая земля — плод фантазии. Но проходили годы, и из Сибири поступали в Петербург все новые и новые сведения о земле, которую многие считали отдельной частью света.

Особый интерес к ней усилился после путешествия Джеймса Кука и его спутников. Англичане дважды, в 1778 и 1779 годах, пытались пройти на север до Берингова пролива, и дважды их останавливали льды. Большинство участников этой экспедиции, и в их числе Биллингс, верили, что за льдами в Северном океане находится земля.

В Иркутске Сарычеву показывали карту Михаила Татаринова, составленную здесь, в Сибири, в 1779 году. На ней был показан путь Кука к Ледяному мысу на Американском континенте. Но самое интересное заключалось в другом. На этой карте параллельно берегам Евразийского континента тянулись берега неведомой земли. Между устьями Индигирки и Колымы они были обозначены примерно на 79-м градусе северной широты. Затем спускались несколько к югу в районе Святого Носа. На меридиане Новой Земли берега простирались на 83-м градусе северной широты и, миновав на той же параллели Шпицберген, соединялись с северо-восточной частью Гренландии.

Именно эту землю предстояло искать Северо-восточной экспедиции во время плавания из устья реки Колымы в Берингов пролив.

В середине декабря 1785 года Сарычев добрался до берегов Лены. Река давно уже замерзла. Всюду виднелись торосы льда, прикрытые снегом. Среди этого хаоса льдин пролегала дорога. Лошади едва плелись, сани часто ломались. В день невозможно было проехать более чем 30 верст.

Наконец 10 января 1786 года Сарычев добрался до Якутска. В этот день он записал в дневнике: "Якутск, построенный в 1647 году, самый старинный из всех здешних городов. Старая деревянная его крепость с башнями существует еще и ныне. Однако в некоторых местах ее стены уже обвалились. В ней каменное казенное строение и церковь… Все дома обывательские построены на старинный русский вкус. Между ними по разным местам рассеяны якутские юрты. Окошки в домах, за неимением стекол, у некоторых слюдяные, у других бывают пузырные, а зимою вставляются большие льдины, прикрепляемые к косякам снегом, облитым водой, от чего по жесткости здешных морозов так крепко примерзают, что никакая теплота в покоях не в силах их оттопить. Свет сквозь льдины бывает такой же, как и сквозь обмерзлые стекла".

В Якутске Сарычев узнал, что здешние обыватели и чиновники в Охотск зимой не ездят. Они предупреждали, что путешественник может бесследно сгинуть среди бескрайних глубоких снегов в краю, где сотни верст не встретишь человека. Все советовали дождаться весны и плыть на судне по рекам.

Однако Сарычев решил во что бы то ни стало добраться до Охотска по зимнему пути. Трудности и опасности его не пугали. Он сшил себе теплую одежду по местному образцу и, взяв двухмесячный запас провианта, пустился в путь верхом на лошади в сопровождении казака-переводчика и якутов-проводников.

Первые две недели ехали населенными местами. Ночевали в якутских юртах. На почтовых станциях меняли лошадей. Затем пришлось идти через необжитые края. Сначала пробирались по долине реки Хандуга, где леса перемежались болотами. По словам Сарычева, следы дороги давно исчезли, и проводники вели лошадей по им одним приметным местам. Пройдя сто шестьдесят верст по берегам Хандуги, свернули в занесенную глубокими снегами безлесную долину, лежавшую между гор. Лошади и люди шли вперед с превеликим трудом. "Якуты, — записал Сырачев в дневнике, — место это называют чистым и стараются в один день засветло его переехать, опасаясь, чтоб не застигла вьюга: в таком случае может приезжих совсем занести снегом. Сказывают, что много бывало таких примеров, и что здесь погибали от того не только лошади, но и люди".

Смелому путешественнику повезло. Весь день стояла солнечная тихая погода. Все были счастливы, что благополучно миновали это гиблое место.

После долгого перехода по пустынной местности встретили юрту на берегу реки Кюнкуй. Здесь жил бедный якут, который не имел какого-либо скота. Пропитание своей семье он добывал рыбной ловлей и охотой на куропаток, которые водились в этих местах в великом множестве. Юрта оказалась очень тесной, так что ночевать пришлось на снегу. Отсюда всего семьдесят верст оставалось до ближайшего селения на Оймяконе.

На следующее утро Сарычев на рассвете поднял своих спутников, чтобы к вечеру добраться до якутского становища и хотя бы одну ночь переночевать в людском жилище. "Наше путешествие, — записал он в своем дневнике, — становилось уже несносно. Каждый день от утра до вечера должно было сидеть на лошади, а ночи проводить в лесу, зарывшись в снегу".

Позади осталось одиннадцать таких бесприютных ночлегов, когда приходилось спать одетым, не говоря уж о перемене белья. Хотелось хоть немного отдохнуть, побыть в тепле. И вот наконец настал вечер не у костра в лесу, а под защитой юрты, где впервые за много дней удалось высушить задубевшее от морозов и влаги платье. Сарычев надеялся заменить здесь лошадей, так как те, на которых он выехал от берегов Алдана, за 12 суток необыкновенно исхудали от нехватки корма. Они питались поблекшей сухой травой, которую добывали копытами из-под снега. Порой же и такой травы не удавалось отыскать, и тогда голодные животные продолжали нести людей и их вьюки. По словам Сарычева, за 12 дней несчастные едва ли имели столько корму, сколько в иных местах их собратья получают в одни сутки. Однако в селении не оказалось свободных лошадей. Местные жители сообщили, что получить их можно у местного якутского князька, который живет в сорока верстах от здешних мест.

Мысли об отдыхе пришлось оставить. На следующее Утро Сарычев снова в пути. В тот же день он достиг второго селения на Оймяконе. Прежде чем удалось встретиться с князьком, местный писарь сообщил путешественнику неприятную весть: ехать на лошадях к Охотску невозможно. Нынешней зимой выпали столь глубокие снега, что казаки, посланные с почтой в Охотск, потеряли всех лошадей, не проехав и половины дороги, и вынуждены были возвращаться на лыжах. Их спасли тунгусы. Двенадцать дней отдыхал Сарычев после перехода через горы и снега. Отдыхал невольно: дальше можно было ехать только на оленях. Но для этого прежде всего потребовалось собрать в горах 25 оленей, на что и ушло 12 суток.

На оленей навьючили небольшие тюки общим весом не более трех пудов. Путешественники устроились на маленьких седлах, которые лежали на передних лопатках и удерживались тонким ремнем. Не было ни стремян, ни подпруг. Вместо узды — ремень, привязанный к шее животного. Стоило только на мгновение потерять равновесие, как седок летел в снег.

Сопровождавшие Сарычева тунгусы везли с собой юрту. В ней ночевали, укладываясь поближе к костру, наполнявшему дорожное пристанище едким дымом. Через четыре дня, 14 марта 1786 года Сарычев встретился с кочевым лагерем тунгусов. Его обитатели взяли к себе ослабевших за дорогу оленей, а вместо них дали свежих, не изнуренных дальними переходами.

И снова в путь…

На следующий день пересекли Индигирку. Путь по-прежнему лежал через гористую местность. Снега в долинах было куда больше. Порой его глубина достигала четырех метров.

Сарычева живо интересовал образ жизни, занятия и обычаи местных жителей, прирожденных кочевников, почитающих оседлость за великое наказание. "Имение свое, состоящее в платье, юрте и съестных припасах, — писал Сарычев в дневнике, — возят с собою на вьючных оленях, складывая все то в побочни весом не более полутора пуд. Малых детей, кои не могут сидеть верхом, сажают в плетеные корзинки, обтыкая вокруг мохом, к ним привязывают равновесный побочень и таким образом кладут все то на вьючного оленя. Дорогою, чтобы ребенок не плакал, дают ему сосать кусок сырого жиру. Взрослые мужчины и женщины ездят верхом, а за собою ведут вьючных оленей.

Богатство тунгусов ценится по числу оленей. У кого их больше, тот богаче и почтеннее. Многие имеют до двух тысяч и пасут их обыкновенно табунами на местах, обильных мхом. Сколько бы, впрочем, у тунгуса не было оленей, однако для себя не убьет он ни одного, разве который падет, повредится или охромеет. Иначе согласится дня три терпеть голод и питаться древесного корою либо старыми заветрелыми костьми, которые обыкновенно бережет на нужный случай и возит с собою".

25 марта путешественники, уже пятый день спускавшиеся на восток по льду реки Охоты, добрались до урочища Арки. Здесь пересели на собачьи упряжки, которые стремительно помчали Сарычева к берегам Тихого океана. Через два дня показался Охотск с его деревянной церковью, небольшой крепостью и несколькими складами и домами, которые жались друг к другу на узкой каменистой косе.

Сарычев в тот же день представился коменданту и в его сопровождении отправился осматривать суда, зимовавшие в здешнем порту. Их было всего два. Построенные около четверти века назад экспедицией капитана Креницына, они за это время пришли в негодность. Правда, еще три однопалубных судна зимовали на Камчатке, но и те, судя по рассказам местных жителей, не годились для дальнего плавания. Кроме того, было еще одно затруднение: забрать эти ненадежные корабли для нужд экспедиции означало, что жителям Камчатки не на чем будет доставлять припасы, и гарнизоны тамошних крепостей окажутся обреченными на неминуемый голод.

Столь же неутешительное впечатление осталось и от осмотра морского снаряжения и припасов, пролежавших годы в полуразвалившихся сараях. Мало что либо годилось для вооружения кораблей. А такелаж и все снасти почти полностью сгнили от сырости.

Не было иного выбора, кроме как строить новые суда для экспедиции.

В начале апреля Сарычев с коллежским асессором Кохом и проводниками отправился осматривать леса по реке Охоте. Они прошли более семидесяти верст. Молодой моряк впервые стал на лыжи и едва управлялся с ними. Они непрестанно то цеплялись за кустарник, то наезжали друг на друга. Сарычев часто падал в снег, из которого не мог выбраться без помощи своих спутников. Ноги болели от ушибов и вывихов. Но настойчивый лейтенант продолжал идти вперед, отыскивая участки леса, который можно было употребить на постройку судов. Первую небольшую делянку выбрали в Чернолесье, всего в двадцати верстах от Охотска. Вторая делянка лежала гораздо далее — в 70 верстах. Но зато леса здесь было сколько угодно.

Отправить людей на заготовку леса не удалось. Большинство местных жителей страдали цингой. Они едва передвигались по городу. Пришлось дожидаться времени, когда из моря в реки пойдет свежая рыба, появится зелень, и люди сумеют поправить свое здоровье.

В мае были отправлены первые партии на заготовки леса. Когда в начале июля в Охотск приехал капитан Биллингс, Сарычев мог доложить начальнику экспедиции о том, что порученное ему дело подвигается успешно.

Вскоре Сарычеву пришлось расстаться с Охотском. Передав все дела лейтенанту Роберту Галлу, он по приказанию Биллингса 1 августа со значительной частью экспедиционной команды отправился в Верхнеколымск. В 400 верстах от Охотска сбежал проводник, прихватив с собою оленей. Пришлось идти наугад через горы и болотистые, топкие низины. Лошади и люди выбились из сил. С трудом добрались до места назначения, где о судьбе отряда беспокоился Биллингс, прибывший сюда десятью днями ранее.

Верхнеколымский острог, раскинувшийся на берегу реки Ясапша, поблизости от впадения ее в Колыму, состоял из пяти изб, часовни, трех юрт и нескольких амбаров. Это крохотное селение было обнесено деревянным забором. Биллингс занял одну из изб, Сарычеву пришлось удовольствоваться юртой. А нижним чинам вообще "негде было жить". Решено было построить для них казарму. Одновременно возводились пекарня и кузница. Между тем большинство путешественников было занято заготовкой леса. Его рубили по берегам реки Ясашной и сплавляли вниз по течению до Верхнеколымска до тех пор, пока не начались морозы. 27 сентября река замерзла. Через несколько дней лед настолько окреп, что по нему безопасно можно было ездить на лошадях.

В конце ноября состоялась закладка первого судна. Строили его из местного леса и материалов, доставленных из Якутска. Дело первоначально подвигалось очень медленно. Здешние казаки, не весьма сведущие в плотничьем деле, плохо понимали корабельного мастера Тиммермана, не знавшего русского языка и объяснявшегося междометиями и жестами. Пришлось заменить его шкипером Баковым. Работа заспорилась, и появилась надежда, что весной экспедиция отправится в плавание.

Между тем недели бежали за неделями. Все короче становился день. Крепчали морозы, достигая порою минус сорока трех градусов. Ртутные термометры не годились для метеорологических наблюдений. Их заменили спиртовыми.

"Стужа была несносная, — писал Сарычев в дневнике, — захватывало дыхание. Выходящий изо рта пар мгновенно превращался в мельчайшие льдинки, которые от взаимного трения производили шум, подобный небольшому треску.

Солнце тогда действовало весьма слабо и не могло согревать воздуха; ибо показывалось на горизонте только около полудня и то на самое малое время; при том лучи его падали весьма косвенно. Примечательно, что при самых жестоких морозах не бывает здесь никогда ветру и воздух стоит безо всякого движения. Как только начинается ветер, то мороз станет уменьшаться".

В разгаре зимы начала сказываться нехватка свежей пищи. Путешественники допустили большую оплошность: осенью, когда с наступлением первых морозов в реках легко ловилась рыба, они не создали запасов на зиму. Солонина всем осточертела. Дело дошло до того, что пришлось откопать и пустить в пищу выброшенные на улицу и занесенные снегом налимьи головы. Пища, приготовленная из них, стала "лучшим кушаньем".

Вместе с нехваткой свежих продуктов появилась цинга. Правда, до смертельных исходов дело не дошло. Но больные среди служителей были вплоть до апреля месяца, когда появились первые перелетные птицы.

В середине мая, после того как вскрылись реки, спустили на воду два судна. Одно из них было названо "Паллас" в честь ученого Петербургской академии наук, снабдившего экспедицию наставлениями по ученой части. Второе судно нарекли "Ясашной" — именем реки, на берегу которой провела первую зимовку экспедиция. "Палласом" командовал Биллингс. Начальствование над "Ясашной" было поручено Сарычеву. Почти всех людей, знающих морское дело, Биллингс забрал в свой экипаж. Вместе с Сарычевым на борт "Ясашны" вступили три геодезиста, подлекарь, боцманмат и двенадцать казаков, определенных на должность матросов.

"Итак, — отмечал Сарычев в дневнике, — из всех со мною на судне находившихся, кроме боцманмата, не только никто не бывал в море, но и понятия не имел о нем. С этими неопытными людьми должен я был предпринять самое трудное и самое опаснейшее плавание по Ледовитому морю, где требовалось беспрестанное бдение и всевозможная осторожность".

Сарычеву ничего иного не оставалось, кроме как торопливо обучить своих подчиненных морскому делу. Геодезисты стали штурманами, казаки овладели искусством править рулем. Когда 25 мая 1787 года корабли снялись с якоря, команда "Ясашны" умело и быстро поставила паруса. Правда, особой надобности в них не было: весенние воды несли суда с быстротой мили в час. Скоро вошли в Колыму. Через три дня путешественники увидели церковь и несколько изб, окруженных деревянным забором. То был Среднеколымск. Тут стояли две недели. Ожидали, когда местные кузнецы и корабельные мастера изготовят якорь для судна "Паллас". Между тем погода стояла прескверная. Дули северные ветры. Ночью бывали заморозки. Часто шли ледяные дожди, порой переходившие в снег.

11 июня плавание возобновилось. Спустя неделю экспедиция сделала остановку в летовье омолонских крестьян. Здесь путешественников поджидали капитан Тимофей Иванович Шмалев, сотник Иван Кобелев и ученый-самоучка Николай Иванович Дауркин, переводчик чукотского языка. Эти знатоки северо-востока России прибыли по требованию Биллингса из города Гижиги. Им предстояло сопровождать экспедицию во время плавания "по Ледовитому морю" и в случае встречи с чукчами помочь наладить с ними возможно лучшие отношения. Дауркина и Кобелева взял Биллингс на борт "Палласа". С Сарычевым отправился Тимофей Шмалев, великолепно знавший историю местного края и древнейшие предания о плаваниях по Ледовитому морю и землях, которые находились к северу от берегов Сибири.

18 июня "Паллас" и "Ясашна" достигли Нижнеколымска, значительного по тем временам поселения — там насчитывалось целых 33 дома, а также деревянная крепость и церковь.

Здесь "Паллас" простоял четыре дня, "Ясашна" — семь суток. Чинили и подправляли суда и пополняли запасы провизии сушеным и соленым мясом, которое по просьбе путешественников было заготовлено юкагирами, проживавшими на берегах Омолоя и Анюя.

Сарычев стремился возможно лучше подготовить свое судно к предстоящему плаванию среди льдов в океане, студеное дыхание которого нередко доносили северные ветры. Пока стояли в Нижнеколымске, погода была тихой, теплой и солнечной. Досаждали лишь комары.

21 июня Сарычев приказал выбирать якорь. "Ясаш-на" оделась парусами и неторопливо заскользила к северу по тихой воде. Вдали виднелись берега Колымы, поросшие редкими кустами ивняка. Затем на смену ивняку пришли трава и мох. Через два дня среди тундры заметили одинокую избу. То было зимовье купца Никиты Шалаурова, который в 1762 году пытался пройти на судне из Лены в Восточный океан, но вблизи устья Колымы был остановлен льдами и зазимовал. Спустя два года Шалауров повторил попытку. Он вышел в море на восток, и там навсегда потерялся его след.

На том же берегу у самого моря на фоне светло-голубого неба виднелся темный силуэт маяка, поставленного более полувека назад Дмитрием Лаптевым, который проплыл на боте из Лены до Колымы, а затем предпринял одну за другой две попытки пройти морем к берегам Камчатки. Дороги ему преградили льды у Большого Баранова Камня. Теперь тем же путем предстояло идти Сарычеву и его товарищам.

"Паллас" дождался "Ясашны" у Лаптевского маяка. Экспедиция собралась в полном составе. Всего лишь несколько миль отделяло путешественников от океана.

Сильный юго-западный ветер развел в устье Колымы большую волну. Неожиданно на судне обнаружилась течь. Оказалось, что выше ватерлинии в одном из пазов выбилась пенька. Это место пришлось замазать салом и обить свинцом.

Около полуночи 24 июня корабли вышли в "Ледовитое море". Вскоре спустился туман. Пришлось бросить якорь и простоять несколько часов в бездействии. Утром легли курсом на восток. Справа виднелся утесистый, гористый берег. Слева до горизонта простиралась вода. Поставили все паруса. Но вскоре пришлось их убирать: в середине дня 25 июня впереди обозначились большие ледяные поля. Сначала решили, что они стоят на мелких местах. Но чем дальше суда уходили на восток, тем ближе к ним приближались эти поля. Было замечено, что под влиянием ветра и течений они движутся от северо-запада к юго-востоку. С каждым часом льдов становилось все больше. Кораблям становилось все труднее пробираться меж льдами. Чтобы спастись от их напора, пришлось приблизиться к берегу и укрыться в устье небольшой речки. Это было тем прискорбнее, что случилось всего лишь в 20 милях к востоку от Колымы. Снова спустился густой туман. Не стало видно ни льдов, ни каменных утесов, ни похожих на застывшие волны увалов на берегу. Вдали над ними возвышался Большой Баранов Камень, тот самый, возле которого были остановлены льдами почти все далекие и близкие их предшественники. Счастье улыбнулось только Федоту Алексееву и Семену Дежневу…

Трое суток простояли "Паллас" и "Ясанша" в небольшой бухте, каменные берега которой надежно защищали суда ото льдов, гонимых течением и ветром.

Путешественники высадились на берег. Земля была покрыта местами травою, местами мхом. Кое-где пестрели цветы, виднелись заросли ивняка и стелющейся березы. На вершинах гор и в долинах под утесами белели пятна: оледенелого снега. Сияло солнце.

Сарычев определил по солнцу широту места стоянки. Результаты были неожиданные. Проверили еще раз. Ошибки не было. Все вычисления оказались сходными. Стало очевидным, что "берег Ледовитого моря положен далее к северу почти на два градуса".

25 июня ветер переменился. Льды стали заполнять бухту, укрывавшую корабли. "Почему, — писал Сарычев, — принуждены были сняться с якоря и пробираться с великою опасностью назад подле самого утеса, к которому едва нас льдом не прижало".

Отступив на восемь миль по направлению к Колыме, нашли убежище "противу разлога гор, вблизи небольшой речки". День проходил за днем. Ветер стих и не доставлял беспокойства судам. Установили футштоки для вычисления приливов и отливов. Но сколько ни наблюдали, заметного колебания уровня моря так и не обнаружили. Почему же в Ледовитом море, вблизи Колымы отсутствовали приливы и отливы? Этот вопрос занимал Сарычева, но он не мог найти ему удовлетворительного объяснения. Не менее удивило его еще одно обстоятельство. Однажды налетел неистовый ветер от юго-запада. Моряки надеялись, что он отгонит далеко от берега державшие их в плену льды. Ветер бушевал день, другой, а льды лишь отошли на несколько сот саженей от берега и становились на виду у всех. Казалось, отступать к северу им мешает какое-то препятствие.

Когда Сарычев поделился своими мыслями с капитаном Шмалевым, тот рассказал ему, что во время встреч с чукчами он слышал от них о "матерой земле", расположенной к северу от Шелагского мыса. Она здесь подходит близко к берегам Азии, и до нее зимнею порой добраться на оленях по льду можно всего за одни сутки. Эти сведения подтверждали прежние предания и совсем недавние донесения сибирских властей.

1 июля "Паллас" и "Ясашна" покинули свое убежище и направились на север. Биллингс и Сарычев решили предпринять поиски земли, которая якобы находится к норду от Медвежьих островов. Так, по крайней мере, сообщал бывший иркутский губернатор Чичерин. К его донесению была приложена карта. На ней изображался южный берег, протянувшийся через Ледовитое море от "кряжа Северной Америки" до меридиана Колымы. Несколько позже, в 1764 году, эту землю с берега последнего Медвежьего острова в "великой отдаленности" видел сержант Степан Андреев. Он даже попытался добраться до нее на собаках. Первоначально все шло превосходно. Земля приближалась. Еще час-другой быстрой езды, и моряки ступят на "величайший остров". Но когда оставалось не более 20 верст, Андреев увидел на снегу множество следов оленьих нарт. Решив, что на великом острове живет "превосходное число" неизвестного народа, путешественники, "будучи малолюдны", возвратились на Колыму…

С тех пор на протяжении почти четверти века о той "Земле" или "великом острове" в Петербург не поступало каких-либо сведений. Адмиралтейств-коллегия, снаряжая секретную экспедицию на северо-восток Сибири, признала весьма полезным разведать, является эта земля островом или представляет собою твердь, протянувшуюся от Америки. Интересовал русское правительство и вопрос о том, обитаема ли эта земля и насколько многолюдна.

Чем больше наблюдал Сарычев за здешним морем, дрейфом льдов, приливами и отливами, особенностью погодных условий, тем все больше и больше склонялся к выводу: на Севере действительно существует исполинская земля. Он надеялся, что вместе с Биллингсом достигнет ее берегов. Но уже первые часы плавания к северу сложились для него неудачно. Его меньшая по размерам "Ясашна" не успевала за "Палласом", который имел лучший ход и вскоре скрылся в тумане. С трудом пробирались между льдин, порой дрейфовали вместе с ними, но как только появлялись прогалины чистой воды, устремлялись на север.

Два дня шли при плохой видимости. Иногда туман настолько сгущался, что даже "в двух саженях ничего различить было нельзя". Ориентировались по глубинам. Они сначала возрастали, затем стали уменьшаться. В конце концов Сарычев, считая, что находится вблизи Медвежьих островов и не может увидеть их из-за густого тумана, приказал стать на якорь. Зарядили пушку и выстрелили, чтобы дать знать морякам "Далласа" о своем местонахождении. Чутко прислушивалась команда, надеясь различить ответный выстрел. Но ни один звук не нарушил глубокой тишины полярного моря.

Томительно тянулись часы вынужденной остановки. Наконец, горизонт на юге просветлел. Вдали обозначились горные увалы сибирского берега, вблизи которого они плавали в течение последних двух недель. На севере по-прежнему держался плотный туман. Ничего не было видно.

Сарычев был удручен вынужденным бездействием и решил в одиночестве возобновить плавание но направлению к "великому острову". Горизонт постепенно очищался. Путешественники надеялись встретить к северу чистую воду, но вскоре различили огромные ледяные поля. Они занимали все видимое пространство. Не было им ни конца, ни края. Ветер свежел. Издали доносился скрежет льдов, о которые с грохотом разбивались набегавшие волны. Пути на север, к берегам загадочной земли, которая впоследствии станет известна под именем земли Андреева, не было. Решили возвращаться к устью Колымы.

Утром 4 июля "Ясашна" встретилась с "Палласом", Биллингсу, как и Сарычеву, не удалось даже увидеть Медвежьих островов.

На следующий день повторили попытку пройти Северным морем в Восточный океан. Шли поблизости от берега по каналу чистой воды. Ширина его не превышала двух верст. Мористее виднелся лед. И пока никто не мог сказать — отступает ли он к северу или, напротив, движется к материку. Ветер наполнял паруса и неторопливо гнал суда к востоку.

"Уже прошли двенадцать верст, — писал Сарычев, — как вдруг накрыл нас густой туман. Впереди и в левой стороне слышен стал великий шум от льдов. Скоро они нас совсем окружили. В какую сторону мы ни поворачивали, везде были льды, и опасность казалась неизбежной. Громоздящиеся льдины непременно раздавили бы судно, если бы в это самое время ветер не подул с другой стороны". С трудом Сарычев вывел "Ясашну" из льдов и укрыл ее в небольшой гавани поблизости от берега. Однако опасность еще не миновала. Туман плотно окутывал окрестности, и моряки не могли видеть множества мелкого льда в той бухте, где они укрылись. Ветер вскоре стал гнать его в море. Пришлось всей командой отталкивать льдины шестами.

Затем погода улучшилась. И тут Сарычев увидел "Паллас", который шел под парусами. "Ясашна" покинула свое убежище. Оба судна одновременно подошли к окрестностям Баранова Камня, где встретили густой непроходимый лед. По команде Биллингса повернули к берегу и, выбрав место, где можно было укрыться от льдов, бросили якорь. Спустя некоторое время Биллингс и Сарычев отправились на Баранов Камень. Они хотели с его высоты взглянуть на положение льдов в море. Сначала плыли на шлюпке, потом шли пешком через сопки. Часто встречались олени. Попадались бесчисленные стада гусей, которые столь облиняли, что не могли летать, всюду — и на пригорках, и в долинах — пестрели полярные маки и, склоняя под порывами ветра свои желтые и красные колокольца, о чем-то загадочно шептались. Может быть, о тщетности усилий людей, упрямо и неразумно надеявшихся увидеть чистое море, а в нем иные берега и иные земли…?

Когда офицеры поднялись на вершину, то убедились, что в ледяном покрове моря нет ни одной полыньи. Сарычев долго любовался очертаниями берегов, простиравшихся на восток. Поблизости от Баранова Камня они были ровны и не слишком высоки. Лишь далеко-далеко, у самого горизонта выделялась вдававшаяся в море гора. Вероятно, это был мыс Песчаный, как назвал его Никита Шалауров. А далее, по-видимому, находилась Чаунская губа, откуда этот мореход возвратился в устье Колымы и там зазимовал.

Когда возвращались назад, Сарычев на западной стороне Баранова Камня увидел старый деревянный крест. Он лежал на земле и почти совсем сгнил. Вероятно, на нем была надпись, но время не пощадило ее. "Судя по ветхости креста, — писал Сарычев, — можно предполагать, что он поставлен во время плавания на кочах, около 1640 году. Другой столь же древний крест видел я на Омолонском летовье; тот совсем еще цел, и надпись можно было разобрать: поставлен в 1718 году".

В тот же день Биллингс и Сарычев благополучно возвратились на свои суда. Трое суток они оставались на месте в ожидании, что подует благоприятный им юго-западный ветер и откроет путь на восток. Но тщетны были надежды: им пришлось еще раз отступить к устью Колымы и отстаиваться в безопасной гавани почти две недели.

17 июля предприняли третью попытку проникнуть к востоку. Льдов поблизости не было видно. Но Сарычев не обольщался: державшийся над горизонтом туман служил верным признаком того, что море там забито множеством льдин. На следующий день миновали Баранов Камень и направились на северо-восток, выбирая путь среди огромных глыб льда. Некоторые из них сидели на дне на глубине 17 саженей и возвышались над водой до четырех метров.

С каждой милей льды становились все гуще. Настал час, и они стали неодолимой стеной. Это случилось в 12 милях к северо-востоку от Баранова Камня. Пришлось снова отступать назад. Напор льдов был столь жесток, что суда едва избежали гибели.

Утром 21 июля Биллингс созвал офицеров экспедиции на совет. Обсуждали вопрос о дальнейших действиях. Все были единодушны в том, что плавание далее к востоку невозможно из-за множества льдов, и считали благоразумным прекратить дальнейшие попытки отыскания Северного морского пути в Тихий океан. "Наступающее осеннее время, — отмечал в дневнике Сарычев, — кроме опасностей от жестоких ветров, ничего не обещало. Счастливы мы еще, что во все наше плавание не было ни одного крепкого северного ветра. В таком случае суда наши неминуемо бы разбило о льдины или каменные утесы; ибо укрытия никакого нет по всему берегу".

22 июля Сарычев высадился на западном берегу Баранова Камня. Осматривая удивительно живописную долину, он нашел обвалившиеся земляные юрты. Когда был снят слой земли, то обнаружились кости животных, остатки глиняной посуды и три каменных ножа. То были первые в Арктике археологические раскопки, которые и поныне вызывают восхищение ученых. Здесь путешественники поставили памятный знак о своем пребывании. На огромном деревянном кресте они вырезали год, месяц и число пребывания экспедиции на берегах Арктики.

Между тем на море разыгрался шторм. Из-за встречного ветра суда четверо суток не могли покинуть свое укрытие. Эту вынужденную остановку Сарычев использовал для наблюдений за течениями, приливами и дрейфом льдов.

"Течение через сутки, а иногда и через двое переменялось с той и с другой стороны вдоль берега, — писал Сарычев, — вода временами возвышалась, только не более, как на половину фута, и то без всякого порядка. Это дает повод заключить, что сие море не из обширных; что к северу должно быть не в дальнем расстоянии матерой земле и что оно, по-видимому, соединяется с Северным океаном посредством узкого пролива; и потому здесь не исполняется общий закон натуры, коему подвержены все большие моря.

Мнение о существовании матерой земли на севере подтверждает бывший 22 июня юго-западный ветер, который дул с необычайной жестокостью двое суток. Силою его, конечно бы, должно унести лед далеко к северу, есть ли б что тому не препятствовало. Вместо того на другой же день увидели мы все море, покрытое льдом".