…а мы с тобою просто пили кофе под звездами, что ярче трассеров… там кипень облаков и то по крохам… а радости — сто сорок коробов… а мы с тобою просто пили кофе… и не было колонн, ночных засад… случалось, загорали мы неплохо в тени дворцов, под нежностью наяд… а в основном, мы просто пили кофе… излетом донимали «мухи» нас, от кофеина мы едва не сдохли — он рвал сердца, как траки рвал фугас… но мы с тобою просто пили кофе… и ждали писем, вскрытых в основном… кто их вскрывал — душманы или блохи? мы ничего не ведали о том… ведь мы с тобою просто пили кофе, когда после засад, да на допрос… и особист, как академик Йоффе, на атомы щепил нас на донос… а мы с тобою просто пили кофе… мы «Чарльз» не признавали за угар… ты высказал мне все безмолвным вздохом: про свой Саланг, Газни и Кандагар… бронежилет, расстрелянный на строфы — «ошибкой» окантован роковой… давай, бача, по Третьему… и кофе… мы пить его приучены войной… Одномолчане
Почему молчишь? Морозы? Нас тоже до… стали. Обещают, суки, до 37 ночью. Серьёзно, по хате хожу в унтах — плюс восемь!
(Сергей К. - живая легенда, настоящий герой, автор и исполнитель «народных» песен, хороший человек). «Почему молчу? Ты прав. Морозы» — Легче оправданья не найти… Два фрагмента из афганской прозы: Я — строка. Два тома толстых — ты… Есть о чем кричать. Слышней — молчанье. Сердцу не придумали беруш. Все мы с той поры однополчане. Есть у нас и крестный — Гиндукуш. Мы — антитела и антитезы. Отторженцы мира и войны. Наглухо промерзшие протезы. Отчеств не имевшие сыны. Что же до письма… пишу, Серега, Вон их целый ворох на душе… В череде мутаций интердолга Фраз «недострелённое» клише. Снегу намело. Дела. Работа. Быт спокойный все не пристает. Память, словно пуля на излете — Ранит, а до смерти не убьет. Так вот и молчим. Одномолчане. Выскажемся — зряшно — не поймут. Вот уже морозы полегчали. Выживем, бача… по одному. Площадка футбольная как промокашка
Площадка футбольная как промокашка, Поодаль — дыра прямо в землю — люк. Дыра — это дверь. Там живет дядя Сашка. Уже и не бомж — просто жизненный глюк. Откуда он тут, из какого исчадья? Контужен в Афгане. Потом бизнесмен. Теперь он для школьников леший и дядя, Подмена понятий, подмена подмен. О подвигах Сашки написано в прозе, Что много геройского сделал в горах, Теперь вот в дыре. Пережить бы морозы. И душу излить под бутылку в стихах. Рад: где-то надыбал осьмушку батона — На сутки запас — дяде Сашке и вшам. Калачик судьбы на подстилке картонной С надеждой в кармане, что скоро весна… Он умер. Едва не дожив до рассвета. Так хочется жить!? — он у неба просил. Но занят был Бог. Строил планы на лето. И слушал о дятлах доклад «би-би-си»… Там небо ниже
Там небо ниже На три тысячи шагов. Там звезды ближе Облаков. А у ручья Остался след Моей ноги, Оторванной войной… Потом решили, что ничья — Победы нет… Зной. Бред. Панджшерский снег ночной пурги… И на рассвете жизни-вдруг-ни зги. Отравы бы. Куда девать мне сапоги Правые?.. Потом убили Рохлина. Жена. Вроде бы. Уж лучше б там — на Ургуне — Война… Плохо мне. Родина! …вопрос решен… и мы уже не там…
…вопрос решен… и мы уже не там… …наш вид давно пошел на вымирание… …потертое клеймо на нас — «афган»… …салам, по совместительству дехканин!.. …не помнишь?.. мне б такое позабыть… …закусываю яблоком моченым граненый до сивушестости быт… и сам дивлюсь живучести печенок… …но более — живучести химер… …какое там — «знай выпитому меру»… …мы родом из пустой эпохи мер… …потомки чистых опытов Пастера… …засунуться бы в колбу и молчать… …но колбы извели… оскомий мыслей… …дехканин, а по-нашему «бача», …ты в памяти до пика нервных систул… …но радуюсь, когда увижу взгляд, …который мне паролем бьет по роже: в нем счастья свет увиденных Плеяд в предутренней росе на длани Божьей… и пафосность уместна тут вполне — оставшихся живыми после боя… дехканин, ты не помнишь о войне… и правильно, родной, ведь Бог — с тобою… а я пока до веры не дожил… мне б рядом оказаться на Дороге… и Дух отдать, пусть веки Бога дрогнут… ведь он со мной в Чистилище служил… Выполнять боевую задачу
Мы спокойны пока — не впервой нам в десант — Впереди еще где-то потеха… А пока нет запалов в груди у гранат, И желает «броня» нам успеха. Зубы месят раствор — это пыль со слюной — Рот как-будто бетономешалка, А вчера написали мы в письмах домой, Что тепло здесь и даже жарко… А сегодня — десант. Что ж, не нам тут решать, Не базар тут, и мы не судачим. Эти мысли нам будут постыдно мешать Выполнять боевую задачу… Прилетели удачно, не сбили нас влет. Вы — шакалы теперь, а мы — волки, И запал душу в клочья гранатную рвет, Чтобы рвали шакалов осколки. Трех гранат мне не нужно секунды считать, Ну, а если придется вдруг туго, Я четвертую буду с собою взрывать, Подпустивши поближе паскуду. И когда подоспеют, чуть-чуть опоздав, Молча будут разглядывать груды, Мое сердце, средь клочьев чужих опознав, Все поймут, как я жил в те секунды. И рассказами будут других ублажать, Даже орден пришлют моей маме… А ведь как не хотелось мне пальцы разжать, Как хотелось мне жить вместе с вами… Я еще столько смог бы вам, люди, сказать, Но шакалы уж рядом маячат. Мысли — прочь! они будут мне только мешать Выполнять боевую задачу… Свои пальцы разжал я другою рукой, Той, которая к сердцу поближе, Сухо щелкнул запал, и секунды рекой, Их четыре, одна другой жиже… Мысль мелькнула «еще ведь не поздно бросать», Только сердце решило иначе — Мысли — прочь! они будут тебе лишь мешать Выполнять боевую задачу. Вспомнят хлопцы о том, что любил я мечтать И стихи сочинять тем паче… Эти мысли уже будут им помогать Выполнять боевую задачу… 1985
Труба (Минометчик)
Сашка — богач. Отвалили сполна Воину за заслуги. Не до слюнтяйства — война как война. Сашка — из-под Калуги. Он и не хнычет. Расчет как расчет, Сашке не до вопросов, Нужен в горах его миномет — «Поднос» у духов под носом. Вот и несет он, сдыхая, плиту… Жар — даже кости ломит, Сашку не сломят. На высоту Он доползет и в коме. Надо. И пусть нет во фляге на пот, Сгустками кровь в аорте, Он не умеет летать — ползет, Ношей согбенный чертик. И не до ангелов, и не до крыл, Адово — все по штату… Сколько же не человечьих сил Выдано Сашке по блату? Он бы и умер давно, но дойдет… Выживет, знай «афганца»! Знают. И выдадут. Под расчет. Чеками. Девять двадцать… 84-86
Как крохи собирают по скатерке, Я в памяти события ищу… Мной на подкладке вытравлен был хлоркой Двух юных дат отчаянный прищур. Как будто время прятал впрок и в «нычку», Теперь — верни, теперь — поди, достань… Вспять — двадцать пять, сопит он, стиснув спичку, Теперешний афганский ветеран. Пронзить бы кипу лет навылет взором, Подшиву белой ниткой прикусить, Вдохнуть тот миг, пропахший белым хлором, И Костю — замкомвзвода — воскресить… Сопение над первой цифрой — «восемь»… Неровной вышла циферка — скривил, — Славна была в тот год златая осень С оттенком броским Спаса на крови… В подвале медсанчасти много хлора — Весь пол усыпан. Хлорка словно снег. А на снегу — убитые. Их трое. Им больше не поможет оберег… Вторая цифра поровней — «четыре»… Предтеча мест у черта на рогах, — Мы в те места известные сходили, Хотя нас и не звал туда аллах, А мы о том аллаха не просили… Восьмерка — третья цифра — тот же хлор. «Восьмеркой» вертолет мы окрестили, Но это, Брат, отдельный разговор… И шесть. В последней цифре много яда — «Шестерка», «сука», «дьявол»… зло и месть… Иудством испытанье после ада, Чтоб правильно понять, что значит честь… От спичек коробок и горстка хлорки, Огрызком спички росчерк по судьбе… Две крохи-даты с жизненной скатерки… Испытано. Афганом. На себе. За камнем
Не царапай мою щеку, божия букашка! Мне сейчас не до тебя, не ко времени, Видишь, даже автомат раскален до плашки, И посвистывает смерть рядом с теменем. Не заигрывай со мною, небо синеоко, Не до игрищ-переглядок, не до ладушек, Вон о камень, что у локтя, пули в цокот, Весь поранили, поди, нежный камушек… Нежным камушек зову этот я по праву, — Ведь за камушком за этим сам изнежился, Кабы жгут, — перетянуть ногу праву, — Отступилась бы тогда мигом нежить вся… Ты, травинушка, склонися не за ветром вешним, А за выдохом моим обессиленным, Пусть першит, пусть ковыряет в горле грубой пешней Этот воздух…стон души…сотворенный жилами… Мне бы силы от земли, не дает — чужая вся, Мне б росинку от травы — до остей иссохшая… Мне бы облачко, да тень мертвеца пугается… Лишь букашке нужен стал вполовину сдохший я… Не царапай мою щеку, божия букашка! Час не ровен, раздавлю тебя пальцами… Слышу: Вроде бы живой, родился в рубашке… Жизнь пришла. Прошу, возьми постояльцем… А?.. Рыжий Сашка в тельняшке десантской
Рыжий Сашка в тельняшке десантской, Глянь из дали событий и лет. В стороне твоей джелалабадской Ни распадов, ни бойнь еще нет. Ни газпромов еще и ни челсей, Ни расстрелянных танками Дум, Ты бы понял меня, Саня, если б Не колонна та в город Кабул. И везли-то харчи, да палатки, Но фугасу — что дел до харчей, У фугаса дурная повадка — Убивать самых лучших Бачей. Синий с красным смешались на белом — Кровь в полоски тельняшки впеклась… За судьбою твоей не поспела Та — грядущая — Родины грязь. Ты остался, дойдя до предела, Все свершив, что досталось судьбе, И казалось, что нет тебе дела До годин, где царит беспредел. Искорежены лица в гримасах, — Надо ж, лужу в пустыне нашли, — Упираясь, толкают из грязи, Борт, увязший до самых шасси… Рыжий Сашка в тельняшке десантской, Глянь, Евпатий с тобой, Ратибор, Тянут Русь из калюжины блядской До сих пор… Осколок
Это фото я выслал жене накануне нелегкого боя… Надпись: «…память…» — и подписи нет — Я домой не писал о войне, не хотелось жену беспокоить… Я, наверное, очень не прав. Но готов понести наказанье. Моя дочь, даже взрослою став, Не узнала, что был я в Афгане. Ни к чему. Без того ей в весну. Сколько тем есть помимо военных. Пусть живет, не встречая войну Ни в одной из известных вселенных. Пусть останутся черной дырой Для неё те два года афганских… Без меня — не рассыпался строй, Без меня — не убавилось братства, Без меня — не прибавилось льгот, Без меня — год за три — и не старше… Жаль вот только, что кто-то умрет Из ребят, в том бою пострадавших, И ещё не родят дочерей, И ещё не посадят деревьев… «Папа, знаешь, а дядя Андрей Мне сказал, что ты просто старлей, И в Афгане убит на Панджшере… Это правда?» — в ответ тишина… Мой ответ не поймать эхолотом… Я бы морду набил идиоту… Эх, Андрей… а ещё старшина… Поскорей бы вернулась жена — Забрала бы у дочери фото… Афган всё реже снится мне во сне
«Афган всё реже снится мне во сне. Со мною вымрет память, так случится. Тогда напишут «правду о войне» Историк, писарь и подобные им лица. И будет в правде той огромный толк, Одобрит этот толк вся заграница… Прочтет пацан и скажет: «Держат полк Историк, писарь и подобные им лица…» — И складностью солдатскую судьбу Штабисты хладнокровно отрихтуют, Учтут и спрос, и времени табу… А тот, кто помнит правду, ни гугу, — Не веря в правду лубяную… Куплю гвоздик и водки пузырек, Приду к мемориалу поклониться Всем, кто держал взаправду честь и полк — Святым героям, ликам их и лицам… А тем, кто хоть однажды запятнал Свою судьбу крысятиной штабною, Я кол срублю из вечного креста, Что тащат те, кто рядом был со мною, — Имею право, данное войною, — Мне верит Бог, и это неспроста…» — И вот к нему уж тянутся уста Того, кто предал Бога той весною… Медсестре
Люди одетые — это живые. Эти — нагие — остывшие трупы. В белом — медсестры — бойцы хирургии. Между живых и нагих. Боль — доступна. Время богато паллиативом… Времени не было. Боль — под завязку… Режут одетых. Те, что нагие, Больше не верят в загробную сказку: Их больше нет. Речитативом Гонят из них дух и душу на небо… Тех, что одеты, пилами пилят, — Судьбы крошатся чертям на потребу. Реинкарнация? Нет, хирургия — Адовы муки спасения жизней… Им не завидуют те, что нагие. Мертвым живые завидуют присно. Богу завидуют люди в халатах — Им бы забаву слеплений из глины… В зависти этой не виноваты Эти медсестры военной годины. Люди стреляют, люди калечат, Люди кричат от обиды и боли… Гнетом все это на хрупкие плечи… Нет на земле человечнее доли. Доли больнее нет, чем человечья. Боги простили б, когда б они были, — Только нужна ли нагим эта вечность… Если уже человечность остыла? Время богами паллиативно, Времени мало на жизнь, человече. Помним пещеры, Афины и Фивы… Мир не киты держат, — хрупкие плечи… 
Память
Вниз лицом лежит Афганистан. В пыль и дым разметаны дувалы… Память, добиваешь, перестань! От войны во мне и так немало… Сгорбленные ветки у реки, Вены, словно вскрытые арыки… Погаси, рассудку вопреки, — Прошлого всплывающие блики… Стоны так пронзительно тихи, Значит, мой товарищ умирает… Господи, прости ему грехи, Дай ему хотя бы пядь от рая… Память забирается в стихи, И они во тьме ночной сгорают… Вниз лицом лежит Афганистан, Мы идем тропой мемориальной… Лики, имена… Здесь неспроста Звон колоколов и звон медалей… Руки воздевают дерева, — Вера у молящихся святая… Здесь не произносятся слова, Здесь лишь человечность обитает… Слышится дыхание и плач, Доблесть своих лучших поминает… Господи, прощение назначь, Дай им подышать в тени у рая… Память, ты спаситель и палач, Я тобой казнюсь и выживаю… Илья Плеханов
Плеханов Илья Сергеевич. Поэт, переводчик. Родился в Красноярске в 1977 году. С 2000 года публикуется в различных периодических изданиях: «Бельские просторы», «Литературная Россия», «The New Times», «Русский обозреватель» и др. Автор двух поэтических сборников. Член Союза писателей России. С 2006 года — одним из создателей и главный редактор Альманаха ветеранов последних войн «Искусство Войны» (http://www.navoine.ru/). В качестве военного корреспондента был в различных «горячих точках». Живет и работает в Москве.
Напутствие
Пусть белый бант безумия не расцветёт на бритой голове… Пусть маки ран не пустят корни В твоей широкой зательняшенной груди Пусть в утку неглубокую не соскребут мозги Пусть член не упадёт в ведро с руками И вместо ног не вырастут железные штыри Пусть врач не перепутает яичницу с глазами И пусть недавний школьник в восемнадцать лет Тебя не кинет в цинковый пенал И пусть в мешок из собственной же кожи Не нашпигует и не втиснет тело Небесный Высший Добрый Трибунал… Когда вернёшься, пусть учёная война Налево и направо по цепи не ходит Пусть самым странным словом будет «бакалея» И пусть ночами, в муках, кочубея, Не будешь ты кричать во сне: «стреляй, коли, мочи, огня! воды! патроны мне!» И будешь путаться, произнося: «Афганистам», «Сечня», «Икар», «Бреднам», «Колея» Пусть спирт не будешь прятать ты под коркой хлеба И молча костыли отодвигать на счёте «три» Пусть «лифчик» затаит хоть что-то от жены «Рожок» ты купишь в булочной, грызи! «Зелёнка» пусть лишь будет детским препаратом И пусть не будешь ты солдатом… Всё понял, человек? Рождайся! Давай попробуем? Живи! Открой глаза! Вот свет! Смотри! Если…
Странно, но я любил тебя той порой Когда ты ходила по полю собирала ромашки Я невидимым ангелом брёл пред тобой В белой русской рубашке Наступал на мины и срывал растяжки Странно, но я любил тебя той порой Когда ты стонала под кем-то и не слышала Как бьются клювами в стёкла птицы Рвутся к теплу в квартире Я долго курил жевал треугольник пиццы И расстреливал спички в тире Если я возвращался и встречался с тобой в переулке Ты тащила меня в ресторан или в парк на прогулку Говорила я стал очень смуглым Говорила мои глаза — это древнее тихое небо Что застыло в куске янтаря Странно, как обычно ты ошибалась Я всегда был младше тебя А когда началась заваруха и в город вошли танки Ты писала: неужели Аллах затеял снова игру в нарды? Мне пришлось рассказать четверть шутки и восьмушку правды В кафе где мы любили сидеть попала бомба Я приходил к воронке Вместо чашки кофе съедал банку солдатской тушёнки Звёздное небо над головой — словно одна на всех братская похоронка Если я возвращался живым из траншей и руин И встречался с тобой на вокзале в Мадриде или Где-нибудь в Сингапуре Ты тащила меня в ресторан, а потом погостить домой У тебя был дом на побережье океан у подножья И чьё-то привычное дыхание каждую ночь У самого у изголовья Говорила я стал очень смуглым Говорила мои глаза — пустая клеть в зоопарке И доставала бутылку «Старки» из какого-то запасника Странно, я вдруг понимал Что никогда не любил тебя… * * *
он разрушен, ему не помочь смерть по миру пускает тень в правом ухе серьга ночь в левом ухе серьга день это город, а я жгу два письма, тебе, мне мне две строчки тебя больше нет а тебе две страницы люблю тихо спросит костёр тогда сколь годков тебе, сколько лет а с углов уж горела душа почернели её края ты всё знаешь теперь огонь в восемнадцать приходит война я не ранен ещё и жив тёзка мой вчера всё на себя целиком ему очередь в грудь не успев оглянуться махнуть он шагнул и нашёл небеса вот и всё кому теперь ждать продолжает капель стучать про тебя, про тебя, про тебя ты костёр не молчи, со мной свой нехитрый веди разговор завтра спустятся духи с гор завтра будет черёд мой * * *
ноябрь, ноябрь ноябрь прошитый белыми стежками декабря тревожны небеса рассыпчатые сны ещё дымятся в голове прохладным утром деревья под землёй сплетают корни в буквы вернее здесь — арабской вязью в суры из Корана но вот снимает выстрел душу с ручника и вывернув дырявые карманы она взмывает над горами и наблюдает бой издалека что мне любовь твоя в такие дни пыль на броне, на рукаве штормовки мяса кусок на острие ножа чьё-то лицо в прицеле снайперской винтовки что почерк мой тебе — я не пишу лишь может быть зелёной тенью промелькну на заднем фоне журналистской зарисовки иль стану цифрой в ежедневной сводке ты новости внимательней смотри слышал у вас подорожал бензин упала жизнь в цене подешевела дурь и водка я не вернусь забудь меня не жди что мне у вас во лжи? я остаюсь горы ноябрь ноябрь надкушенный молочными зубами декабря горы ноябрь война земля живая и живые небеса * * *
ты откроешь мне дверь и накроешь на стол ты застелешь постель и начнёшь разговор ты раскроешь мне душу начнёт таять твой лёд и глаза вдруг прольют что рука не прольёт я скажу про поход про войну, про чужбину как я рвался домой как стреляли мне в спину как держали в плену как я был рядовой как друзья мою смерть накормили собой будешь слушать ты молча и не скажешь ни слова всё прочту по глазам мне не надо другого… вот такие вот мысли думал я до тех пор пока кто-то не свистнул и не щёлкнул затвор! с небра падают чайки как декабрьский снежок ты на кухне в Москве попиваешь чаёк я застыну на миг вот приснится же сон! я опять на войне я сошёл на перрон. * * *
порою, невзначай, мерещится мне будто бы пейзажи Брейгеля висят на стенах разрушенных снарядами домов и слышно еле-еле эхо голосов тех сербов, что лет семь назад здесь полегли… и амбразура сотворённая из книг то прозой, то стихом на ветерке тихонько шелестит… прости меня, родная Сербия, прости прости, что в той единственной атаке меня контуженного вынесли свои и в рукопашной не схватился я с хорватом прости меня, пойми и осуди я в неоплатном пред тобой долгу и даже в тесном дружеском кругу меня вдруг начинает так трясти что закипает кровь и разум мой мутнеет и захлебнувшись памятью, шалею… но продолжаю всё бесцельно жить в Москве, в убогой злой глуши… * * *
Салют, Сашок, салют! Ну как там ты? Прошло двенадцать лет И вот на дне моей пробитой головы Скопился нужный конденсат чернил. А может, всё же Бог меня простил? Я не забыл, поверь, я не забыл Давно хотел тебя спросить: Сашок, тебе в раю вернули ногу? Там разрешают видеть сны? А наливают с гулькин нос или помногу? У нас всё также — ложь и грязь, война А впрочем, ты, уверен, сам всё знаешь Отсюда к вам не иссякла река Ребят, наверняка, ты там встречаешь? А помнишь как колонну МИГ — и жгли Хорваты нас и сербов убивали И ангелы, хрипя, не успевали Души погибших нагружать в свои ЗИЛ-ы? А помнишь, Саня, тот дождливый день? Канадский миротворец пролетел Подброшенный взрывной волной по небу И удивлённый взгляд застекленел… А в пять утра добротный артобстрел? А море разноцветных беженцев к обеду? Нас не поймут «афганцы» и «чеченцы» У них призыв-приказ-долг-злые дали А мы с тобой свободно выбирали На что мы шли — мы точно знали. Им не понять, за что же за Дунаем На рубежах чужой для них войны Ребята из России погибали. Мы чудики для них, Сашок, А кое для кого и мудаки. Ну ладно, всё, Сашок, бывай! Тут что-то холодно становится опять Ты, это, небо там топить не забывай Чего-нибудь «за устречу» найди, И не скучай, и не грусти. Придём — расскажем всё. Давай! …ноябрь 2006 года…
* * *
Сижу на кухне голым третий день, Смотрю, как небо полыхает кровью, И как кругами ходит моя тень И разговариваю лаем сам с собою… Всё кончено, возврата больше нет, Открыла рот земля и машет холодами, Косая наливает водку мне в стакан И тянет руку с ржавыми гвоздями… Убито всё, разорвана весна, Осталась лишь моя сплошная память, Да черти бродят в умывальнике стадами, Я осеняю бесполезным их крестом, Они мне машут куцыми хвостами… Слеза сорокоградусная Бога Всё так и не смогла преодолеть Щеку воспоминаний. Сея смерть, Хорваты возникали у порога. «ratni zloиinci» — «красавцы» пятого Убийственного года… Тогда мы быстро отступали. И здесь сейчас, на кухне предо мной Отрезанные головы бойцов Лежат на подоконнике рядами, Сверкая крупными крестьянскими зубами… Одна из них двенадцать лет назад На сербском мне Тарковского читала, А день спустя Под Книном Краины горячая земля Поэзию и кровь её в себя впитала… Из градусника выпиваю ртуть, Завалена квартира вся телами, Я брежу августом, мир бредит тополями. Я вспомню всех Когда Ни Будь. * * *
Мы уходим назад, мы уходим за линию фронта Мы уходим в обратку, а не то, о чём любят писать Мы просили воды, это было — согласны — непросто А теперь мы обратно, трупный пот — как пить-дать… Нас увозят назад, нас транс-пор-ти-ру-ют Обзывают нас «грузом», и увозят в родные края Кто вагоном, кто «бортом», кто в мешках, а кто судном А кого-то и «зайцем» заклеймить норовят… Нас увозят домой, где берёзы и сосны Где в свои небеса вниз ложимся лицом И парнЫе могилы, что «забыли» нам вырыть Как ресницами машут, травинкою и колоском… Нас не будут любить, нас и так никогда не любили Нам напишут сто песен, ну а толку бумагу марать? Вам спасибо за то, что лопаты у вас, что живые Нам спасибо за то, что не хочется вам умирать… Черви нас пригласят, как объявят, на свой белый танец Черви — это как ретушь перед встречей с Верховным Судьёй Ну а там наверху — чёрный мраморный глянец Не забудьте листать, как наступит у вас выходной… Мы уходим назад, позволяя вам здорово выпить, Затыкая вам глотки в третий главный ваш тост тишиной Из «джакузи» могил, сквозь небесную накипь С удивлением слышим, как кто-то кричит «я с тобой!»… Мы уходим назад, мы уходим назад и как эхо всё слышим: «Почему он, не я?» и «Постой, ну постой, я с тобой!»… 31 декабря 2006 — 1 января 2007
* * *
Почти совершеннолетняя война
(15 лет с начала Чеченской войны) Наложи трафарет войны на любой город, И услышишь сразу — люди кричат и стонут. Чуть подвинь его рукою своей нетвёрдой, Сразу в дом угодят колыбельной бомбой. К зеркалу подойди и прикрой лицо иконкой, «Кровь и плоть» — это пароль, отзыв — «Спирт и тушенка». Занавешивай теперь его, не занавешивай, Смерть не видит, моторизирована душа или спешена. Вырвись из здания, брось во врага гранату, Всё равно отцу на заводе не заплатят зарплату. Оглянись, огрызись, выпусти магазин и займи позицию Город завален трупами, можешь набрать 02 и вызвать милицию. Чей-то выстрел, и — тело сослуживца катится, Чёрти что, лучше бы кино в Москве, да тёплая одноклассница. Полыхнуло, «ура», штурма «версия три», рукопашная разгорается, Пятна крови по снегу самостоятельно передвигаются. Всё: секунды, дыхание, промедол, чей-то адрес и бинт Если выживешь, приедешь домой и поймёшь, что давно убит. Перебежками, перепрыжками, и петляй по жизни, как заяц, Трафарет войны — это ты. Навсегда. Мерзавец. Андрей Рогожников
Андрей Леонидович Рогожников. Поэт. Родился в 1963-м году. Служит в милиции. В 2001-году находился в командировке в Чечне. Публиковался в периодических изданиях. Живет в г. Златоуст Челябинской области.
Минутка-95
Сколько отчаянья, боли и мата! В связках, простуженных, голосовых — Площадь «Минутка» в пятнах бушлатов. Наших солдат, но уже не живых… Грозный
…рывок, прыжок, откат и — мимо! нет-нет, опять не угадал! тихонько брошен взгляд за спину: «Ну, как ты, друг? — И я порвал!» Смахнул с губы, дрожащей, глину, привстал за камнем — снова «вжик». Вот долбит, гад, твою малину! Ползи, друган, ну, ты мужик! Сейчас мы место обустроим, ты сильно пыль не поднимай. Ты что, братан?! Да что с тобою?! «Ну вот и все… ты… передай…» Ни слез, ни злости — пусто, глухо. Ну, берегись! Я рядом. Здесь. Язык шершавый, нёбо сухо. Куда ж ты, сука, мог залезть? Среди обломков видел! Вспышка! Сейчас тебя настроим в лад! Есть! Приговор! короче, «вышка»! Вот так! И риску на приклад. 
Ф-1
Ах, как страшно. Змеюкой мороз по спине, Сердце в диком отчаянье бьется. Средь обломков лежат — те, кто был на броне, Автомат не стреляет — плюется… Раскаленным гвоздем ткнуло в ногу и в бок, Ах ты, дьявол! теперь не подняться. Совершил автомат свой последний плевок, И чечены уже не таятся. Окружили. Смеются. Достали ножи, Липким ужасом сковано тело… Эй, с повязкой, колечко на память держи, А скоба-то уже отлетела… До рассвета
Больно нестерпимо! Дайте сигарету! В этот раз не мимо… Только б до рассвета… Все плывет в тумане, Горьковато-звонком. Вот мой дом, вот мама, Я ещё мальчонка… От крыльца дорожка, Прямо на полянку. Дедова гармошка, Старая «тальянка»… …На щеках чужие, Жесткие ладони… Здесь, ребята! Жив я! Отстегните «броник»! Подожду. Конечно. Только все сильнее Холодом нездешним По ладоням веет… И ногам прохладно… Только б до рассвета, Дотянуть бы надо, И до лазарета… Утречком подмога, Солнцем обогрета. Не дожил немного Парень до рассвета… Те, кто был
Вкусившие смертей, Кричащие ночами, Царапают людей Бездонными глазами. В тугом и злом бреду, Ослепшие без света, Накликают беду, Просящие ответа. Свой, пепельный туман, Ревущий зев откроет, Рубцы жестоких драм Наполнят сердце гноем. С далекой стороны, Злой ветер вновь иссушит, Коррозией войны Изъеденные души… Спасибо, друг…
Спасибо, друг, что ты зашёл, И, как всегда, Я даже не накрою стол, Вот ведь беда! А помнишь…лет тому назад, В чужих горах, Нас убивали. Помнишь, брат? И видишь в снах? Как в нас стреляли с трёх сторон, И взвод редел. И нам помочь никто не мог, Иль не хотел… Метались звёзды трассеров Средь мёртвых тел, И голос ледяных ветров По-волчьи пел. Качнулось эхо, окатив Тугой волной, Смертельной сталью зацепив И нас с тобой. Пронзительно, как жажда в зной, Уж сколько лет… Я радуюсь, что ты живой, …а я вот — нет. Снова тревожно, не спится ночами, Чудятся выстрелы, взрывы во мгле, Снова незримая смерть за плечами, И не дает позабыть о себе. Крик удивленный на грани разрыва, Губы сухие слезой оросив, Лопались вены вдрызг от надрыва, Малый кусок от судьбы откусив. Мозг воспаленный в жестоком тумане, С тихой мольбою к яркой звезде, Что пережито — останется с нами, Ну, а сердца — на проклятой войне. Нету от бреда ночного спасенья, В ранах душевных снова саднит, Мечется разум в слепом раздвоенье — И, вроде жив, но как будто убит…
Николай Сундеев
Николай Владимирович Сундеев. Поэт, издатель, журналист. Родился в Молдавии. Работал в прессе, затем — редактором в книжном издательстве. Был членом Союза писателей СССР. В 1992-93 гг. издавал и редактировал первую в Молдавии литературную газету на русском языке «Строка». Автор вышедших в разные годы семи поэтических книг и книги документальной прозы. Стихи печатались в периодике и альманахах ряда стран. Член Международного ПЕН-Клуба. С 1994 года — в США. Живет в Сан-Франциско. Главный редактор еженедельной газеты «Кстати» http://www.kstati.net/
Напряженье
(Конец 80-х, Кишинев)
1. Прошиты дни вибрирующей нитью надрывных слухов. Я не верю им. Не верю, что пора кровопролитья сгущается над городом моим. Но все ж непредсказуемым разбродом грозит разбухшая, как никогда, вражда не между властью и народом, а межнациональная вражда. 2. Этой ночью тревожной думал: слухи не так уж глупы, и казалась возможной смерть от рук разъяренной толпы. Этой ночью бессонной всякий — близкий, далекий ли — звук для души напряженной был предвестьем неслыханных мук. Пронеси ее мимо, Боже, дикую эту волну! …Страх ни с чем не сравнимый — страх за сына и дочь, и жену… 3. В чем-то ты уже не тот, и в душе — следы надломов, потому что прожил год в ожидании погромов. Страшен поворот судьбы — рев национал-стихии, бесноватый клич толпы: «Чемодан — вокзал — Россия!» Русский — оккупант и зверь, вот и весь их сказ недлинный. …Вновь стиральною машиной подопрешь входную дверь на ночь; будет под рукой молоток — твой друг надежный… В чем-то ты уже другой, ибо понял: все возможно. 4. Человек не может быть самим собой: человека гложет страх перед толпой. Ночь угрозой дышит с четырех сторон. Топот ног он слышит, вопли, стекол звон… Он в окно слепое смотрит, в злую тьму. Нет ему покоя. Жизни нет ему. 5. Вот он, час испытаний, он уже начался. И потерь, и метаний пролегла полоса. Нету выбора, нету, нет иного пути: мне пристрелянной этой полосою идти…
Сполохи
…на той войне незнаменитой…
А.Твардовский Цикл стиховI Как отрывался с кровью я от тебя, страна… Войною в Приднестровье душа обожжена. Летя другой орбитой, живя в стране иной, все с той, незнаменитой, не расстаюсь войной. У отчего порога — безумья торжество… Страшней того урока не знаю ничего. II (Дубоссарская развилка, декабрь 1991 г. За три месяца до войны в Приднестровье)
Этот взвод ополченцев-рабочих взят обманом и смят, и на том ставить точку бы, но — пулеметчик на посту милицейском пустом… Понимал: безнадежное дело — против многих стоять одному, но стрелял он, пока не влетела пуля в грудь. И свалился во тьму… И повис над сумятицей, в дыме, неожиданный миг тишины в этой схватке своих со своими на обломках великой страны. …И прикладами в остервененье стон его забивали глухой, и когда волокли, о ступени бился мертвою он головой. III
