Торговый дом Гердлстон

— Надеюсь, что так, — отозвался Эзра. — Мы, по-моему, не упустили ни одной мелочи. Лэнгуорти сейчас должен быть уже в Тобольске. Я сам передал ему мешочек с алмазами, которые вполне годятся для его цели.

— И деньги для тебя тоже готовы. Я могу твердо рассчитывать на тридцать тысяч с лишком. Наш кредит позволил бы занять и больше, но я не хотел совсем его истощать, чтобы не дать повода для досужих разговоров.

— Я намереваюсь отплыть в ближайшее время на пакетботе «Сайприен», — сказал Эзра. — Примерно через месяц я уже буду на алмазных полях. Вероятно, Лэнгуорти потребуется больше времени, но там от меня будет больше толку, чем здесь. Я смогу, не торопясь, осмотреться. Видите ли, если бы я появился там одновременно с известием о новых россыпях, это могло бы вызвать подозрения. Ну, а так наша затея не известна никому.

— Кроме твоего приятеля Клаттербека.

Красивое лицо Эзры потемнело, и его жестокие губы сжались в узкую полоску, сулившую мало приятного майору, если бы тот когда-нибудь оказался в его власти.

Глава XVI

Первый шаг

Бывший студент-медик испытал невероятную гордость, когда впервые вошел в контору фирмы, ведущей торговлю с Африкой, и ощутил, что он является одним из властителей этого делового мирка. Том Димсдейл обладал умом весьма практического склада, и, хотя изучение медицины было ему скучно, коммерцией он занялся с большим увлечением и энергией. Клеркам скоро пришлось убедиться, что этот загорелый, атлетически сложенный юноша отнюдь не смотрит на свое положение как на синекуру, после чего и они и старик Гилрей стали относиться к нему с уважением.

Гилрей вначале негодовал на это новшество — насколько вообще был способен негодовать такой кроткий и смиренный человек. Ведь до сих пор в отсутствие Гердлстонов он был в конторе самодержцем, но теперь в самой середине зала воздвигли конторку еще более высокую, чем его собственная, — и предназначалась она для пришельца. Гилрей, прослуживший фирме тридцать лет, был очень обижен подобной узурпацией его законных прав; однако захватчик оказался таким простодушным и доброжелательным человеком, он был так искренне благодарен за всякую помощь в его новых обязанностях, что досада старого клерка вскоре рассеялась без следа.

Затем небольшое происшествие окончательно расположило его к Тому. Через несколько дней после водворения Тома в конторе несколько клерков, еще не совсем раскусивших, что он за человек, воспользовались отсутствием Гердлстонов, чтобы посмеяться над старшим клерком. Один из них, долговязый шотландец, по фамилии Макалистер, после двух-трех не слишком безобидных шуточек в заключение уронил тяжелую линейку на край конторки, так, что она ударила старика по голове и сгорбленным плечам. Том, возмущенно наблюдавший за маневрами Макалистера, соскочил с табурета и бросился к нему через всю контору. Макалистер хотел было ответить ему какой-нибудь дерзостью, но грозно расправленные плечи Тома и краска негодования на его щеках заставили шотландца переменить намерение.

— Я нечаянно задел его, — пробормотал он.

— Не бейте его, сэр! — воскликнул Гилрей.

— Немедленно извинитесь перед ним! — потребовал Том сквозь зубы.

Макалистер, заикаясь, кое-как извинился, и дело на этом закончилось. Однако обитатели конторы увидели нового компаньона в неожиданном свете. Они не удивились бы, если бы обстоятельства происшествия были доложены главе фирмы, но то, что младший компаньон сам, прямо на месте, учинил суд и расправу, не укладывалось ни в какие привычные рамки. И с этого дня клерки начали относиться к Тому с большим почтением, а Гилрей стал его преданным рабом. Дружба со старым клерком оказалась очень полезной для Тома: терпеливые наставления Гилрея и вовремя подсказанные решения помогли ему в самое короткое время постичь тонкости ведения торгового дела.

Однажды Гердлстон пригласил его к себе в кабинет и поздравил с успешным началом.

— Мой юный друг, — сказал он обычным отеческим тоном, — я чрезвычайно рад тому, как вы близко принимаете к сердцу интересы фирмы. Если на первых порах вам может показаться, что поручаемую вам работу способен выполнить простой клерк, то причиной тому лишь наше желание помочь вам разобраться в особенностях нашего дела на всех его ступенях.

— Я и сам хочу именно этого, — ответил Том.

— Ну, конторская работа и надзор за клерками — это само собой разумеется, но, кроме того, я хотел бы, чтобы вы во всех подробностях изучили правила погрузки и разгрузки наших судов, а также правила хранения товаров на берегу. Когда наши суда будут прибывать в порт, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при разгрузке и за всем наблюдали.

Том кивнул, мысленно поздравив себя с этими новыми обязанностями, которые обещали быть очень интересными.

— Когда вы станете постарше, — продолжал глава фирмы, — вы поймете, как это важно — обладать практическим опытом во всем, что должны делать ваши подчиненные. Этому научила меня жизнь. Если у вас будут какие-нибудь затруднения, то за помощью и советом обращайтесь к Эзре. Хоть он и молод, но вы можете смело брать с него пример, ибо он наделен истинным деловым талантом. Когда же он уедет в Африку, то приходите ко мне если чего-то не поймете.

Джон Гердлстон во время этой беседы, как и прежде был, казалось, исполнен самой искренней благожелательности, и Том, не замедлив почувствовать к нему симпатию, пришел к выводу, что его отец судил старого коммерсанта слишком строго. Доброта Гердлстона произвела на него большое впечатление, и раза два он чуть было не рассказал ему о своей помолвке с его подопечной, но воспоминание о испуганном выражении, появившемся на личике Кэт, когда он высказал такое намерение, удержало его от подобного шага — он чувствовал, что без ее согласия не имеет права открыть их общую тайну.

Однако, хотя старший Гердлстон сильно выиграл при более близком знакомстве, сказать то же об Эзре было никак нельзя. Неприязнь, которую с самого начала питал к нему Том, только усугубилась при частом общении, да и Эзра, по-видимому, платил ему той же монетой, так что молодые люди почти не разговаривали. Эзра взял на себя ведение всех финансовых дел фирмы, и, сообразив, что новый компаньон совсем не так прост, как ему прежде казалось, он еще более ревностно оберегал их тайну. Таким образом, у Тома не было возможности самому разобраться в истинном положении фирмы, и, подобно Гилрею, он твердо верил, что каждое их предприятие приносит большие и надежные прибыли. Оба они немало бы удивились, если бы узнали, что текущие расходы фирмы оплачиваются их собственными деньгами в ожидании той минуты, когда удачная спекуляция вернет торговому дому его былое благосостояние.

Однако в одном отношении Том, став членом фирмы, выиграл чрезвычайно много, — если бы не это, неизвестно, когда ему вновь удалось бы увидеться с Кэт. Последнее время коммерсант усилил надзор за ней и холодно отклонял все приглашения миссис Димсдейл и других знакомых, жалевших одинокую девушку, коротко сообщая, что здоровье его подопечной слишком хрупко и он не может подвергать ее опасности простудиться. В сущности, Кэт была пленницей в огромной каменной клетке на Эклстон-сквер, и, как мы знаем, даже на прогулках ее сопровождал стражник в облике приставленного к ней лакея. Какими бы соображениями ни руководствовался Джон Гердлстон, одно было ясно: он считал совершенно необходимым держать Кэт взаперти.

И все же Тому в силу его положения время от времени удавалось проникать за невидимые крепостные стены, которыми старик окружил молодую девушку. Если во время отсутствия главы фирмы в конторе вдруг возникал какой-нибудь важный вопрос, то мистер Димсдейл тотчас отправлялся на Эклстон-сквер, чтобы сообщить ему об этом, — и разве это не было вполне естественным? А если старого коммерсанта не оказывалось дома, то разве молодой человек не мог подождать его полчаса, коротая время в обществе мисс Харстон, которая была рада поболтать с другом детских лет, что также было вполне естественным? Как драгоценны были короткие минуты этих свиданий! И вдвойне драгоценны, потому что выпадали они так редко! Они озаряли унылые дни скучной и тягостной жизни, которую была вынуждена вести Кэт, а Том возвращался в контору, преисполненный новых сил и надежды. И не за горами были черные дни, когда воспоминание об этих минутах стало единственным проблеском солнечного света в мрачных тучах, сомкнувшихся над их головами.

Наконец приблизилось время, когда должно было решиться, спасет ли последний отчаянный шаг кредит торгового дома «Гердлстон» или эта дерзкая попытка сделает положение фирмы еще более безнадежным, а разорение ее владельцев неминуемым. Не слишком щепетильный агент по фамилии Лэнгуорти был, как уже упоминалось, отправлен в Россию с совершенно точными инструкциями, что делать и каким образом. В свое время он служил в Одессе у английского хлеботорговца и немного говорил по-русски — обстоятельство, которое могло сыграть существеннейшую роль в его предприятии. Выдавая себя за английского джентльмена, любителя научных занятий, он должен был поселиться в каком-нибудь подходящем селении среди Уральских гор и пробыть там некоторое время, чтобы местные жители отнеслись с доверием к его предполагаемому открытию. Затем ему предстояло отправиться с алмазами в ближайший большой город, а именно в Тобольск, и показать там драгоценные камни, подкрепив свое заявление свидетельскими показаниями местных крестьян, которые присутствовали при находке. Гердлстоны твердо верили, что одного этого известия будет достаточно, чтобы вызвать панику на неустойчивом алмазном рынке. А к тому времени, когда будет произведено официальное расследование, Лэнгуорти успеет бесследно исчезнуть, а они — успешно завершить свою маленькую спекуляцию. После этого чем раньше станет известно, что слух оказался ложным, тем лучше будет для них. В том же, что установить источник этого слуха окажется невозможно, они не сомневались. И вот Эзра купил билет на пакетбот «Сайприен», направлявшийся в Капскую колонию. Перед отъездом он довольно долго сидел в библиотеке дома на Эклстон-сквер, в последний раз обсуждая с отцом все подробности их предприятия.

Старик был бледен и расстроен. Его единственной слабостью была любовь к сыну; как ни старался он скрыть ее под строгостью, любовь эта тем не менее была настоящей. И теперь, впервые расставаясь с сыном на длительный срок, Джон Гердлстон болезненно переживал разлуку. Эзра был оживлен и думал только об ожидавшей его перемене и смелой операции, которую ему предстояло осуществить. Он бросился в кресло и вытянул во всю длину свои крепкие, мускулистые ноги.

— Теперь я разбираюсь в алмазах не хуже любого лондонского специалиста! — воскликнул он радостно. — Сегодня я оценил партию алмазов у Ван Хелмера, а он считается знатоком. Он сказал, что ни один эксперт не оценил бы их точнее. Господи боже ты мой! Камушки были и самой чистой воды и с пороками, и прозрачные и с надцветом, и с изъянами и двойные, но я в них во всех разобрался! И, определяя рыночную цену, ни разу больше, чем на фунт, не ошибся!

— Твоя настойчивость и быстрая сообразительность достойны всяческих похвал, — ответил его отец. — Эти знания сослужат тебе неоценимую службу на алмазных полях. Но будь там очень осторожен, сын мой, хотя бы ради меня! Люди в подобных местах нередко грубы и бесчестны, но ты должен говорить с ними мягко. Я знаю, как ты вспыльчив, но помни мудрый завет: «Владеющий собой лучше завоевателя города».[5]

— Не бойтесь за меня, папа, — ответил Эзра, указывая со зловещей улыбкой на небольшую кожаную кобуру, лежавшую среди других вещей. — Это лучший шестизарядный револьвер, какой только можно было купить за деньги. Как видите, я кое-чему научился у нашего доброго друга майора Клаттербека и приготовил шесть исчерпывающих ответов для всякого, кто решит мне перечить. Будь тогда со мной эта штука, он от меня так просто не отделался бы!

— Ах, что ты, Эзра! — в величайшем волнении воскликнул его отец. — Нет, дай мне обещание, что ты будешь вести себя осмотрительно и избегать ссор и кровопролития. Ведь это же значит нарушить величайшую заповедь Нового Завета!

— Ну, сам я в ссоры ввязываться не буду, — ответил младший Гердлстон. — Мне это ни к чему.

— Однако если ты будешь твердо знать, что твой противник ни перед чем не остановится, так сразу же стреляй в него, мой милый мальчик, и не жди, чтобы он вытащил свое оружие. Я слышал от тех, кто бывал в подобных местах, что в таких случаях все решает первый выстрел. Я очень боюсь за тебя и успокоюсь только, когда снова с тобой увижусь.

«Черт побери! Да у него никак слезы на глазах!» — подумал Эзра, чрезвычайно удивленный этим беспрецедентным обстоятельством.

— Когда ты едешь? — спросил его отец.

— Мой поезд отходит примерно через час. Около трех утра я буду в Саутгемптоне на пакетботе, который должен отплыть в шесть при полном приливе.

— Береги свое здоровье, — продолжал старик. — Старайся не промачивать ног и обязательно носи фланелевое белье. И не забывай молиться и посещать церковь. Это всегда производит хорошее впечатление на тех, с кем мы заключаем деловые сделки.

Эзра, досадливо выругавшись, вскочил с кресла и принялся расхаживать по комнате.

— Уж когда мы вдвоем, можно было бы обойтись без елейности! — сказал он раздраженно.

— Мой милый мальчик! — с легким недоумением сказал его отец. — Мне кажется, ты находишься в заблуждении. По-видимому, ты считаешь, что мы затеяли что-то неблаговидное. Это ошибка. Мы просто готовы прибегнуть к небольшой коммерческой хитрости, сделать тонкий ход. Ведь всеми признанный принцип торговли издавна состоит в том, чтобы, покупая, добиваться снижения цены, а продавая, вновь ее всемерно повышать.

— То, что мы затеваем, — дело почти подсудное, — возразил его сын. — И запомните: никаких спекуляций в мое отсутствие! Любую будущую прибыль надо использовать на то, чтобы выбраться из этой трясины, а не завязать в ней еще глубже!

— Без крайней необходимости я не истрачу и пенни.

— Ну, в таком случае прощайте, — сказал Эзра, вставая и протягивая руку — Приглядывайте за Димсдейлом и не доверяйте ему.

— До свидания, сын мой, до свидания! И да хранит тебя господь!

Старый коммерсант был искренне опечален, и голос его дрожал. Несколько минут он стоял неподвижно, пока не стукнула тяжелая парадная дверь, а тогда он распахнул окно и с грустью посмотрел вслед отъезжающему кэбу. Поза старика была такой горестной, что Кэт, войдя в библиотеку, почувствовала к своему опекуну непривычную жалость и симпатию. Она тихонько подошла к нему и нежно взяла его за руку.

— Он скоро возвратится, дорогой мистер Гердлстон, — сказала она. — Не надо так тревожиться!

В белом платье, с красной ленточкой на шее и красным кушаком Кэт была прелестна — вряд ли во всем Лондоне отыскалась бы еще одна девушка, в которой так полно воплощалась бы истинно английская красота. И когда Гердлстон посмотрел на ее свежее личико, его хмурое лицо прояснилось, и он протянул руку, словно собираясь приласкать ее, но тут ему в голову, по-видимому, пришла какая-то неприятная мысль, во всяком случае, он внезапно помрачнел и отвернулся от девушки, не сказав ей ни слова. И в эту ночь Кэт не раз вспоминала выражение, сходное с ужасом, которое внезапно исказило черты ее опекуна, когда он смотрел на нее.

Глава XVII

Страна алмазов

Любящему отцу недолго пришлось ждать вестей от сына. Первого июня огромный пароход вышел из саутгемптонской гавани в Ла-Манш, а пятого достиг Мадейры откуда коммерсант получил две телеграммы: от сына и от своего тамошнего агента. Затем наступило долгое молчание, так как в то время с Капской колонией еще не существовало телеграфной связи, но наконец восьмого августа пришло письмо, в котором Эзра сообщал о своем благополучном туда прибытии. Затем он написал из Веллингтона, где тогда кончался железнодорожный путь, а потом из Кимберли, главного города алмазного края, подробно рассказав о том, как проехал эти последние восемьсот миль и какие приключения пережил в дороге.

«Кимберли, — сообщал Эзра в своем письме, — стал довольно большим городом, хотя несколько лет назад тут был только маленький поселок. Теперь в нем есть несколько церквей, банки и клуб. На улицах можно увидеть немало прилично одетых людей, хотя большинство прохожих составляют довольно грязные субъекты с копей в широкополых шляпах и пестрых рубахах — по виду все отчаянный народ, хотя ведут себя довольно тихо. Разумеется, тут полно чернокожих всех оттенков — от угольного до светло-желтого. Попадаются черномазые с деньгами и очень нахальные. Вы подивились бы их наглости. Вчера в гостинице я дал одному такому хорошего пинка, а он спросил, какого черта я себе позволяю, так что мне пришлось сбить негодяя с ног. Он сказал, что подаст на меня в суд, но вряд ли здешние законы настолько подлы, чтобы поощрять дерзость негров по отношению к белым.

Хотя Кимберли считается столицей этого края, самая добыча алмазов ведется не здесь, а в поселках по реке Вааль, рассеянных на расстоянии в пятьдесят — шестьдесят миль. Обычно камни скупаются прямо в поселках и оплачиваются чеками на кимберлийские банки. Поэтому я перевел наши деньги в здешнее отделение Южно-Африканского банка. Все складывается для нас прекрасно. Завтра я выезжаю в Хеброн, Клипдрифт и другие поселки при копях, чтобы самому посмотреть, как ведутся тут дела, и, может быть, купить несколько камней, чтобы стать известным. Как только новости дойдут сюда, я скуплю все, что будет предложено. Приглядывайте за Димсдейлом и следите, чтобы он ничего не пронюхал».

Он написал еще раз через две недели, и в Атлантическом океане пароход, везший его письмо, встретился с пакетботом, который должен был доставить в Южную Африку известие о чудесном открытии английского геолога, который нашел алмазы среди Уральских гор.

«Я езжу по поселкам, — писал Эзра. — Я побывал во всех между Хеброном и Клипдрифтом: в Пенниэле, Ковуд-Хопе, Вальдекс-Планте, Ньюкеркс-Хопе, Уинтерраше и Блуджекете. Завтра уезжаю в Делпортс-Хоп и Ларкинс-Флэт. Всюду меня принимают отлично, и не рады мне только скупщики, в большинстве немецкие евреи. Они прослышали, что я лондонский богач, и опасаются, как бы из-за меня не поднялись цены. Им неизвестно, что я сейчас покупаю только дешевые камни, так как нам следует сохранить все свои ресурсы в целости.

Процесс добывания алмазов очень прост. Люди копают ямы в песке на речном берегу, и в этих-то ямах и отыскиваются алмазы. Всю работу исполняют негры, «бои», как их тут называют, а хозяин, «босс», следит за ними. Все находки принадлежат боссу, но боям выплачивается точно установленное жалованье, независимо от того, отыскивают ли они что-нибудь или нет.

Когда я в Хеброне наблюдал за работой такой команды, белый надсмотрщик вдруг закричал, сунул руку в только что выброшенную кучу песка и вытащил неприглядный шарик величиной с небольшой грецкий орех. На его крик сбежались хозяева всех соседних участков.

«Прекрасный камень!» — сказал тот, кто его нашел.

«Пятьдесят каратов, не меньше!» — воскликнул другой, взвешивая алмаз на ладони.

Со мной были весы, и я предложил взвесить его. Он потянул шестьдесят четыре с половиной карата. Затем они вымыли его и внимательно осмотрели. Потом они долго шептались, после чего хозяин камня подошел ко мне.

— Вы ведь покупаете камни, мистер Гердлстон? — спросил он.

— Иногда, — ответил я. — Но вообще-то я этим не слишком интересуюсь и езжу больше для удовольствия, чем для дела.

— Ну, — ответил он, — вам придется долго поездить, прежде чем вы найдете камень получше. Сколько вы за него дадите?

Я поглядел на камень и сказал:

— Окраска неравномерная.

— Он же белый! — заявил хозяин, а приятели его поддержали.

— Господа! — сказал я. — Камень вовсе не белый. Он с желтым надцветом. И ничего не стоит.

— Да коли он желтый, — говорит какой-то чернобородый верзила в вельветовых штанах, — так от этого за него надо взять дороже. Желтый алмаз ничуть не хуже белого.

— Конечно, — отвечаю я. — При условии, что окраска равномерная. А этот камень — грязно-желтый. И вы это знаете не хуже меня.

— Так вы его не купите? — спрашивает один из них.

— Могу дать за него семьдесят фунтов и ни пенни больше, — говорю я.

Слышали бы вы, как они взвыли!

— Да он стоит пятьсот фунтов! — завопил кто-то.

— Прекрасно, — сказал я, — оставьте его себе и продайте за эту сумму. Всего хорошего! — И я уехал.

В тот же вечер мне прислали этот камень с просьбой выписать чек на семьдесят фунтов, а через два дня я продал его за сто фунтов. Как видите, уроки ван Хелмера мне весьма пригодились. Я рассказал вам про этот случай только для того, чтобы вы убедились, что хоть я и новичок в этом деле, провести меня никому не удастся. В здешних газетах нет никаких известий из России. Но я к ним готов. Как вы поступите, если что-нибудь помешает нашей операции? Сбежите с остатком капитала или пойдете ко дну с развернутым флагом, уплатив столько-то шиллингов за фунт? Чем больше я об этом думаю, тем сильнее проклинаю ваше безумие, из-за которого мы очутились в нынешнем положении. Всего хорошего».

— Он прав, это было безумие! — сказал старый коммерсант, опуская голову на руки. — Конечно, мальчик мог бы и не упрекать меня, находясь так далеко, но ведь он всегда был грубоват и не любил обиняков. «Если что-нибудь помешает нашей операции…» Вероятно, его гнетут какие-то сомнения, иначе он не написал бы так. Лишь богу известно, как я поступлю в подобном случае. Есть и еще способы… другие способы… — Он провел рукой по глазам, словно отгоняя страшное видение. Его сумрачное лицо так исказилось, что в нем трудно было узнать почтенного старейшину тринитарианской общины или всеми уважаемого коммерсанта с Фенчерч-стрит.

Некоторое время Гердлстон размышлял, а потом поднялся на ноги и позвонил. По этому сигналу в комнате появился Гилрей — так быстро и так бесшумно, что его можно было бы принять за какого-нибудь послушного джина из восточной сказки, если бы только весь его облик от кончиков измазанных в чернилах пальцев до изношенных башмаков не был столь прозаичен и не выдавал в нем сразу старого клерка.

— А, Гилрей! — начал коммерсант. — Мистер Димсдейл в конторе?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Он, кажется, является сюда аккуратно?

— Очень аккуратно, сэр.

— И, кажется, начинает хорошо разбираться в делах?

— На редкость быстро привыкает, сэр, — ответил старший клерк. — Он и в порт поспевает и в контору, так что прямо с утра до ночи трудится.

— Так и следует, так и следует, — сказал Гердлстон, поигрывая пресс-папье. — Прилежание в юности, Гилрей, приносит досуг в старости. «Дева Афин» разгружается?

— Мистер Димсдейл побывал там утром, сэр. Разгрузка идет быстро. Только он хотел обратить ваше внимание на состояние судна, мистер Гердлстон. Он говорит, что оно даже в порту течет и что некоторые матросы отказываются идти на нем в новый рейс.

— Гм-гм! — досадливо хмыкнул Гердлстон. — А для чего же существуют портовые инспектора? Зачем им платят жалованье, если мы сами будем осматривать суда? Когда инспекция потребует ремонта, мы его произведем.

— Инспектора были на судне одновременно с мистером Димсдейлом, сэр, — робко сказал Гилрей.

— Ну и что же? — спросил хозяин.

— Он говорит, сэр, что инспектора спустились в каюту с капитаном Спендером, и он угостил их шампанским. Потом они заявили, что вполне удовлетворены состоянием судна, и ушли.

— Ну, вот видите! — с торжеством воскликнул глава фирмы. — Разумеется, инспектора с одного взгляда могут определить положение вещей, и они не преминули бы обратить внимание капитана на неполадки, если бы действительно там было что-нибудь серьезное. И впредь лучше не поднимать ложной тревоги. Скажите об этом мистеру Димсдейлу, но от своего имени, а не от моего. Посоветуйте ему быть осмотрительнее и не торопиться с выводами.

— Непременно, сэр.

— И подайте мне тридцать третий гроссбух.

Гилрей протянул руку и, сняв с полки пухлый томик почтительно положил его на стол перед хозяином. Затем, убедившись, что больше от него ничего не требуется, старший клерк тихо удалился.

Тридцать третий гроссбух был снабжен специальным замочком, который надежно охранял его от посторонних глаз. Джон Гердлстон вынул из кармана маленький ключик и с легким щелчком отпер замок. Это была бесценная книга, личный гроссбух главы фирмы. Только он показывал истинное положение дел, а все остальные счетные книги создавали обманчивую иллюзию благополучия. Только благодаря этой книге старый коммерсант мог так долго держать своего сына в неведении, открывшись ему лишь тогда, когда его принудила к этому горькая необходимость.

Гердлстон медленно и грустно листал ее страницы. Вот суммы, поглощенные «Компанией по добыче золота у озера Танганьика», которая должна была приносить тридцать три процента дивидендов, но лопнула на второй месяц своего существования. А вот ссуда, предоставленная «Дюреру, Холлету и Кo» под обеспечение, которое при ближайшем рассмотрении не обеспечило ничего. Далее были запечатлены сделки фирмы с «Левантийской нефтяной компанией», казначей которой скрылся с большей частью капитала компании. Тут же следовали суммы, погибшие вместе с «Вечерней звездой» и «Провидением», чье злосчастное столкновение нанесло фирме смертельный удар. Это были печальные страницы, но, пожалуй, самой печальной была последняя. На ней старый коммерсант в сжатой форме изложил финансовое положение фирмы к этому моменту. Вот слово в слово, что он собственноручно написал там:

ГЕРДЛСТОН И Кo

Октябрь 1876 года

Дебет

Долги, сделанные до признания Эзре — 34000 ф.

15000 ф, занятые на полгода, и 20000 ф., занятые на девять месяцев — 35000 ф.

Проценты на вышеуказанный заем из пяти годовых — 1125 ф.

Текущие расходы фирмы на ближайшие полгода, включая затраты на суда по 150 ф. в неделю — 3900 ф.

Расходы на дом на Эклстон-сквер примерно — 1000 ф.

Расходы Лэнгуорти в России и моего сына в Африке примерно — 600 ф.

Страховые взносы — 1200 ф.

Итого: 76825 ф.

Все эти деньги необходимо изыскать самое крайнее через девять месяцев.

Кредит

Эзра в Африке располагает следующими деньгами для скупки камней — 35000 ф.

Наличность в банке, включая остатки вклада Димсдейла — 8400 ф.

Прибыль от груза «Девы Афин», стоящей в порту — 2000 ф.

Прибыли от груза «Черного орла», «Лебедя» и «Пантеры», прикинутые из того же расчета — 6000 ф.

Дефицит — 25425 ф.

Итого: 76825 ф.

Возможная гибель какого-нибудь из судов может принести от 12000 ф. до 20000 ф.

— Но ведь это не так уж скверно в конце-то концов! — пробормотал коммерсант после того, как он долго и внимательно изучал вышеприведенные цифры. Он откинулся в кресле и уставился в потолок гораздо более бодрым взглядом. — В худшем случае дефицит не превысит тридцати тысяч фунтов. Да многие фирмы сочли бы его пустяком. Дело в том, что я привык слишком долго видеть большие сальдо на правой стороне, и теперь, когда я увидел такие же цифры слева, мне показалось это ужасным. Есть десятки возможностей исправить положение! Но не следует забывать, — продолжал он, нахмурясь, — что я совсем истощил свой кредит и любой новый заем может вызвать подозрения, после чего все эти стервятники разом накинутся на нас. Нет, наша главная надежда заключена в алмазах. Эзра не может потерпеть неудачу. Он должен добиться успеха. И кто может помешать ему?

— Майор Тобиас Клаттербек, — раздался скрипучий голос Гилрея, словно в ответ на этот вопрос, а затем старый клерк, стук которого не был услышан, распахнул дверь и впустил в кабинет старого ветерана.

Глава XVIII

Майор Тобиас Клаттербек получает тысячу фунтов

В те дни, когда Эзра находился с майором в приятельских отношениях, Джон Гердлстон часто слышал о нем от сына и приписывал некоторые из наиболее очевидных пороков молодого человека развращающему влиянию этого безбожника. Кроме того, Эзра в несколько искаженном виде сообщил ему о беседе и ссоре в кафе Нельсона. Таким образом, старик, вполне естественно питал к своему посетителю отнюдь не дружеские чувства и поздоровался с ним чрезвычайно холодно. Однако этот ледяной прием ничуть не смутил майора, который, сияя улыбкой, протянул коммерсанту пухлую руку, так что тот волей-неволей пожал ее.

— Как поживаете? — осведомился майор, отступая шага на два и оглядывая коммерсанта с таким видом, словно примеривался к покупке. — Я много о вас слышал. И познакомиться с вами — большое удовольствие. Ну, так как же вы поживаете? — И, схватив руку Гердлстона, он снова горячо ее пожал, нисколько не смутившись, когда это пожатие осталось без ответа.

— По милости провидения я нахожусь в добром здравии, — холодно ответил Джон Гердлстон. — Могу я предложить вам кресло?