Владыки Земли

Зугур, радостно осклабившись, начал разматывать лезвия секиры, потом потянулся за правильным камнем – если здесь, в глухих и темных глубинах гор, путникам никто и ничто не угрожало, то наверху, в привычном и опасном подсолнечном мире, оружие должно быть под рукой, и оружие справное…

Луня, глядя на побратима, тоже полез за оселком, но в отличии от Зугура, ширкал им по лезвию меча и кинжала вяло, без войского азарта. Луню гложило предчувствие беды, чего-то ужасного и опасного, и это что-то таилось в безжизненных на первый взгляд подземельях, спрятавшись и выжидая. Ученик волхва никак не мог забыть свой морок, видение, что посетило его, когда он в беспамятстве лежал во влотовской расщелине – багряные зраки из подгорного мрака.

Но, с другой стороны, вот уже вроде и плаванию конец, а ничего плохого, если не считать Зугуровой воркотни, с походниками не случилось. Может, пронесет? Может, насланы были лишь волею злой Видьи, богини ночных кошмаров, те видения? Луня не знал ответа на эти вопросы, но на всякий случай рассказал своим спутникам о жутких горящих гляделках, что вспыхнули во мраке перед утлой чудинской лодочкой…

Шык, услыхав рассказ своего ученика, всерьез опечалился, некоторое время молча сидел, глядя на пламя факелка, потом повернулся к Луне и точащему секиру Зугуру:

– Вот что, други! Когда готовились мы спускаться вниз по каменной лестнице, у входа, что Лунька отворить сумел, увидал я на стене начертанный знак – четыре сплетенных промеж себя треугольника. Означает этот знак единение четырех стихий, четырех земных основ – воды, огня, камня и ветра. Кто и когда начертал его – про то гремы не знали, как не знаю и я, но могу сказать одно: если единение это свершилось, от него рождаются такие чудовища, что могут весь мир погубить… Не такого ли ворога видал ты во сне, Луня?

Ученик волхва лишь пожал плечами, а Зугур, отложив секиру, внимательно поглядел во тьму и буркнул:

– Чего пугать-то, волхв? Чему быть… И так понятно, что в этой крысиной норе должна быть какая-нибудь погань. Поглядим!

* * *

К середине следующего дня путники услышали далекий рокот и шум.

– Чаша! – торжественно объявил Шык: – Луня, гляди в оба, по левому берегу должен выход появиться, кабы не пропустить! Сколь факелов-то у нас осталось?

– Десяток еще, дяденька! – отозвался Луня с носа челна.

– Добре, запали пару, чтоб светлее было!

Два факела высветили низкий свод русла Ортайга, отвесно уходящие в черные воды каменные стены, но пока никакого намека на выход из подземелья не было видно. Луня, чувствуя дрожь во всем теле от напряжения, вглядывался во мрак, а лодочка стрелой летела вперед, и шум от низвергающейся в Чашу воды становился с каждым мигом все слышнее и слышнее.

Так прошел день. Ортайг заметно ускорил своё течение, и к вечеру Шык решил, что безопаснее будет вовсе не спать:

– А ну как утянет ночью в Чашу, и все, конец нашему походу! Терпеть будем, други, после отоспимся!

– Ага, на том свете, не иначе!.. – проворчал Зугур, и потянул из-под себя шубейку – с приближением к Чаше в подземелье стало заметно холоднее.

– Вон он! Вон выход, вижу! К берегу давайте! – закричал вдруг Луня, углядев в сплошной каменной стене по левую руку темную арку. Шык и Зугур дружно опустили весла в черную воду, направляя лодку туда, куда указывал Луня, и тут, перекрывая уже явственно слышимый шум воды, низвергающейся в чашу, раздался громкий и противный скрип и скрежет, словно кто-то тянул каменную глыбу по приречной гальке.

– Ну вот и оно, началось! – пробормотал Шык, вертя головой и тщетно пытаясь разглядеть что-либо во мраке, а Луня и Зугур застыли, будь-то бы пораженные громом, настолько необычным, громогласным и ужасным оказался идущий отовсюду и в то же время ниоткуда каменный скрип.

Вдруг гладкую поверхность Ортайга покрыли невесть откуда взявшиеся волны, ровные и частые. Челн закачался, впереди, в темноте, что-то плеснуло, раз, другой, третий, и тут же наступила тишина!

Пропал ровный далекий рокот воды, исчез противный и страшный скрип, моментально улеглись волны. Челн, до этого довольно быстро влекомый течением, почти остановился. Путники удивленно переглянулись, потом Зугур, кивнув вперед, спросил:

– Ну и чего? Поплывем, что ли? До выхода-то…

– Нету выхода! Сгинул выход, дяденька! – возбужденно перебил Зугура Луня, указывая факелом вперед: – Гляньте-ка! Только что было видать его, а теперь – пропал! И туман какой-то…

Действительно, из темного мрака впереди на встречу челну поползли космы зеленовато-сизого тумана, неровные, изломанные и жуткие.

– Ну, други, не иначе, конец это! – с дрожью в голосе негромко сказал Шык: – Лунька, помнишь, я тебе говорил, что Великий Ход ближе к Ледяному хребту провести нельзя, потому как чародейный туман там с гор сползает? Ну вот, похоже, это тот туман и есть…

– Убьет он нас, а, волхв? – хрипло спросил Зугур, на всякий случай сжимая верную секиру.

– Убить – не убьет, а разума лишить может. Не сразу, но постепенно. Вот такая напасть, сохрани нас Великий Род! Но где ж выход? Лунька, может, пронесло нас мимо?

– Сдается мне, дяденька, что мы как-то, не знаю, как, позади себя очутились! – отозвался ученик волхва: – И сколь нам теперя до того выхода плыть – только реке этой проклятущей и известно…

Космы чародейного тумана меж тем достигли лодки, и странным, изломанным и искаженным, виделся сквозь них и окружающий мир, и лица сидящих в лодке людей. Но никакого безумства не наступало, и жутко перепугавшийся поначалу Луня постепенно успокоился и вновь начал следить за каменными стенами, ища выход из подземелья.

Так прошла вся ночь – путники все же не рискнули лечь спать и плыли вперед, борясь со сном. А к утру, когда даже Шык начал клевать носом, из сизого от тумана мрака впереди вновь послышался многократно отраженный сводами шум воды. Чаша!

– Выходит, прав ты, Луня! – поскреб в затылке волхв: – И впрямь назад нас отбросило, только хотел бы я знать, как? Ну и чудеса, избави нас от них Влес и все тресветлые боги… Ну, опять в оба гляди, а мы с Зугуром ужо поднатужимся…

– Факела кончаются, дяденька! Три осталось, потом хоть насады челновые пали. – откликнулся Луня.

– Ничего, немного осталось, а как последний факел погаснет, я огонек засвечу чародейный, не обессилю уж за день-то. – сказал Шык и путники надолго замолчали, занятые каждый своим. Шык с Зугуром гребли, а Луня до рези в глазах вглядывался в призрачную мреть, пытаясь увидеть темную проемину выхода.

Вскоре Луне стало казаться, что изредка в волнистых космах тумана возникали какие-то причудливые фигуры, колыхались, тянули к сидящим в лодке людям бесплотные руки, и тут же растворялись без следа, исчезали, расплывались пятнами колдовского морока, чтобы через миг возникнуть вновь…

Не смотря на отдаленный шум Чаши, тишина стояла такая, что каждый плеск коротких весел гулким эхом отдавался под низкими сводами. Никто из сидящих в лодке не произносил ни слова, но Луня понимал – это не от того, что им нечего сказать – страх, необъяснимый и всепроницающий страх сковывал путников, лишал воли, лишал способности думать и рассуждать здраво.

«Из-за тумана все!», – понял Луня: «Вот так он, исподволь, с ума сводит! Батюшки, а у Зугура-то ох и рожа! Такой ведь голову срубит – как высморкается! А Шык-то, волхв наш… Он ведь и отравить может! И как я с ними только в одной лодке сижу? Бежать, бежать от лиходеев надо!»

Луня вскочил и с криком бросился за борт челна, но в последний момент сидевший по левому борту Зугур успел ухватить юного рода за ворот кожушка и рывком вернул его в лодку.

– Ты чего, избезумился совсем?! – рявкнул вагас.

– Страшно мне… – дрожащим голосом признался Луня, водя руками перед лицом и словно бы снимая невидимую паутину: – Доконал меня туман этот, не могу боле. Поблазнилось мне, что ты, Зугур, голову мне хочешь срубить, а дяденька – отравить за едой!

– Поднажать надо! – нахмурился Шык: – А то скоро чары и на нас с Зугуром действовать начнут! Давай, Зугурушка: и раз! И два! И три!

И вдруг в подгорной оглушающей тишине послышался тихий, едва различимый, но поразивший всех, словно удар грома, рокот. Глыбы древнего, как мир, ноздреватого камня зашевелились, задрожали, вновь заволновалась вечно спокойная черная вода, лодка колыхнулась раз, другой, и тут прямо в глаза оцепеневших от ужаса людей глянули из мрака два огромных, вытянутых багряных зрака…

– Морок это… Пра ведает, морок, а дяденька? – срывающимся голоском просипел Луня, отползая с носа челна.

– Нет, други, не морок… – тихо ответил Шык: – Это ОН, Страж Чаши. Первый раз отбросил он нас, подале отшвырнул от себя, а сейчас кончать будет… Прощаться давайте – смерть наша пришла!

– А может, биться с ним можно? – Зугур привстал на одно колено, сжимая секиру и неотрывно глядя в жуткие, пылающие очи подгорного дива.

– Биться с тем хорошо, кого победить можно! А тут… – Шык лишь махнул рукой.

– Тогда бежать надо! Назад грести! – Зугур отбросил секиру и лихорадочно начал бить коротким веслом по воде, пытаясь развернуть челн. Но поздно!

С глухим свистом, с шипением и рокотом из тьмы к челну начало приближаться нечто, и вот уже заиграли огненные блики на извивах огромного тела и потерявшие дар речи люди увидели громадную, с избу величиной, шишковатую голову, словно бы вырубленную из камня, и толстое, в три обхвата, каменное же тело, что выходило из черных вод, сворачиваясь в огромные кольца.

Каменный Змей приоткрыл пасть, полыхнуло огнем, струи пара ударили во все стороны, похожий на пастуший кнут раздвоенный язык метнулся промеж полупрозрачных, острых клыков.

– Зачаруй его, дяденька! Останови! – раненным зайцем заверещал Луня.

– Нету супротив этого окоянца чар, Лунька! Конец это! О боги, не киньте нас в смертный час, помогите! Род! Род! Род-Отец, ты ж самый могучий, помоги сынам своим, отвороти погибель неминучую, вступись, защити… Иль ты не на нашей стороне?! – Шык горестно всплеснул руками и в бессилии ударил кулаком по борту челна.

Страж Чаши приблизился настолько, что его голова, упираясь в свод, почти нависла над лодкой, а раздвоенный язык, выметываясь из пасти, свистел над головами сидящих в ней и оцепеневших от ужаса людей. Луня тихо скулил, теребя завязки кожуха, Зугур, выронивший весло, закрыл глаза и взывал к душам предков, Шык просто смотрел на каменное чудовище, и сам, казалось, окаменел…

Так пролетело бессчетно мигов, а может, всего один миг – никто не смог бы сказать точно в момент смертной опасности, сколько времени прошло, так уж человек устроен. Наконец Змей ударил головой о нос челна, и с ревом погрузил свою морду до половины в черные воды Ортайга. Клубы пара и брызги смешались в какую-то дикую мешанину, лодка переломилась пополам, Луня почувствовал, как страшная сила подбросила его вверх, а потом упал на тонущие обломки, больно ударив не до конца зажившие ребра.

Вода в Реке Забвения плохо держала человека, она словно бы расступалась под ним, засасывала его в себя, и при этом тонуть в Ортайге было… сухо! Насколько Луня был испуган, но у него нашлись силы удивиться – вот так раз, тонешь, а сухой!

Где были в тот роковой момент Шык и Зугур, Луня не видел – Змей выдохнул целое облако сизого пара, в котором исчезло все, и каменные своды, и стены, и черная, маслянистая вода, и он сам, грозный подгорный Страж, которому было ненавистно все живое…

Луня погрузился в колыхающуюся, вязкую воду, закрыл глаза и почувствовал, как его засасывает все глубже и глубже. Он попытался вдохнуть, и тут яркий, огненный шар вспыхнул перед крепко зажмуренными глазами, горло словно бы сжала чья-то рука, в груди стало больно и горячо, и Луня потерял сознание…

* * *

Очнулся Луня в кромешном мраке. Вокруг – глаз коли, ни зги не видно, но сам вроде цел, жив и не ранен. Да и ветерок веет, явно не пещерный, несет в себе запахи разные – талой вешней воды, жухлой травы, пробуждающегося древесного сока. Правда, запахи все больше чужие, не знакомые – родская весна по другому пахнет. Но это не беда, главное – жив, и на земле…

Луня сел, пошарил в темноте руками – точно, трава прошлогодняя, сырая слегка, под ней холодная земля, не согрелась еще. Вот уже и глаза привыкли, видится стало что-то во мраке – три камня здоровенных рядом из земли торчат, в стороне вроде как лесок темнеет, по правую руку от него – обрыв как будто, река там, не иначе, небо ночное сверху, низкими, плотными тучами затянуто, потому и темно так.

– Где ж это я? – вслух сказал Луня, вставая. Проверился – все оружие на месте, мешок с барахлом тоже за спиной. Вот так чудеса! Последние, что помнил Луня – как тонул он в сухом черном Ортайговом месиве. И тут его словно обожгло недавнее воспоминание – Каменный Змей! Шык, Зугур! А они-то где? Их куда зашвырнула воля огнезракого Стража Чаши?!

«Шык! Зугур!», – едва не заорал Луня, но вовремя остановил себя, запихнул крик назад, в глотку. По чужим местам в ночи орать – последнее дело. Мало ли какая нечисть укрылась во тьме, неровен час, выследит, она может только того и ждет, а тут Луня ей еще и сигнал подаст, мол, тута я, доспел, давай, налетай!

Однако и сиднем сидеть тоже не гоже, больно уж место ровное да открытое – не укрыться, не спрятаться. О том, где он находится, и каким таким чародейным способом сюда попал, Луня старался вовсе не думать – вот Шык с Зугуром отыщутся, тогда и кумекать можно будет, главное, чтобы нашлись.

Сторожко, не спеша, прислушиваясь да принюхиваясь, двинулся Луня к темнеющему поодаль лесу – там все надежнее и привычнее для рода, а когда рассветет, оттуда и оглядеться можно будет, себя не выказав.

Пару раз по пути вступил Луня в лужу, промочил левый катанок, один раз поскользнулся и шлепнулся на мокрую глину, извозившись, словно малое дитя. Вот наконец и лес.

«Видать, в совсем полуночные страны занесло меня!», – подумал Луня, трогая деревья руками и принюхиваясь к их запаху. Пахло лиственницами, лишайниками, мхами, сгнившей под снегом травой, грибами и брусникой. Даже запахи чудьских лесов казались Луне более знакомыми. «Уж не в Севере ли я?», – с сомнением подумал ученик волхва: «Да вроде Шык говорил, нет там лесов, тамошние деревья человеку по пояс. Где ж еще на полуночи леса есть?».

Луня напряг память, и словно наяву увидел Чертеж Земель, что постоянно носил с собой Шык: Ледяной хребет, причудливый, прихотливый извив берега Полуночного моря, слева, на закате, совсем дикие места, про которые даже гремы-северяне говорили, что жить там нельзя – лед да камень, справа, на восходе, оконечность Серединного, потом устье великой реки Обур…

Обур! Устье его – место Битвы Богов, той самой, что Алконост Шыку показал! Вот оно что! Луня похолодел, ладони покрылись противным, липким потом. Та река, что виднелась во мраке с бугорка, на котором он очнулся – точно Обур, и по времени судя, сейчас весна совсем, если уж даже в этих студеных землях снега почти стаяли. Обдурил их Владыка, схитрил, Стража каменного натравил, и заставил все ж оказаться в страшном, роковом месте!

«Может, завтра, как рассветет, и начнется эта самая Битва?», – тоскливо размышлял Луня: «Скажем, на заре отыщутся Шык и Зугур, а потом и смерть наша придет… Так вот оно – с богами тягаться. Как ни крути горшок, а все с ихнего края каши больше.»

Луня сел на какой-то мокрый ствол упавшей лиственницы, сунув под задницу край кожаного мешка с припасами, прислонился спиной к корявому суку, прикрыл глаза. Не хотелось ни думать, ни слушать, да и жить особо не хотелось. Было обидно, обидно совсем по детски, до слез – они-то ловчили, они-то думали всех провести, за Могуч-камнем сходить, как по грибы в соседний бор, и Землю спасти, и Владыку победить. А что смогли? В одном лишь месте Карающий Огонь усмирить, да и то с Гроумовой помощью, и едва не полегли там все. Вот и весь успех. Войну не остановили, сородичам не помогли почти что, скоро год, как в походе, а толку – шиш! И вот завтра – конец всему, всем надеждам и упованиям, завтра – смертный час…

Луня почувствовал, как у него защипало в носу, потом по щеке поползла вниз слезинка. Все прахом, все пропало… И тут до слуха молодого рода донесся едва различимый, но все же достаточно ясный дробный перестук. Копыта!

Луня вскочил, скинул шапку, завертел головой, прислушиваясь. Точно, кони, рысью идут. Два арпака, и оба – с всадниками. Топот слышится от реки, видать, там ровнее и суше, проехать сподручнее. А едут неведомые всадники… с полуночи, и вроде как сворачивать не собираются.

Едва Луня про это подумал, как ровный дробот копыт перешел на беспорядочный глухой перестук, потом на самом краю возможного для человеческого уха услыхал Луня короткое ржание, и вот уже кони вновь зарысили, но теперь звук ударов копыт о землю стал глуше и как бы размазаннее. «По траве пошли!», – догадался Луня: «Не иначе, сюда едут!»

Про отчаяние, охватившее его несколько мгновений назад, ученик волхва уже и не вспоминал. Тело привычно напряглось, руки, будто сами собой, проверили оружие, вытянули из сада лук и пару стрел. Луня заховал мешок с припасом у корней ближайшей лесины, и мягким, охотничьим шагом двинулся вдоль кромки леса, выискивая в темноте подходящее место для засады.

Лошадиный топот приближался, неведомые всадники явно правили к лесу, но шли не по Луниным следам, а на полет стрелы левее, и это слегка успокоило ученика волхва – значит, даже если и его ищут, то покуда не отыскали.

Шагов через сто на пути Луне попалась старая и кривая деревина, да еще и расколотая молнией. Роды считали, что когда Пер свою стрелу в древо направляет, целит он в нечисть, что в том древе поселилась. И если попала молния-пёрка в ствол, но не сожгла до тла – значит, убил Пер нечистого, освободил лесину. К таким деревьям можно без боязни подходить – дурного не будет.

Луня дикой кошкой скользнул вверх по корявому столу, устроился на толстом суку в двух человеческих ростах над землей, и, прижавшись щекой к шершавой, влажной коре, осторожно выглянул.

Перед ним, в ночном сумраке, лежала приречная равнина. В темноте еле-еле различимые, двигались два пятнышка – всадники. Луня убрал голову, вытащил из-за пазухи холщевый плат, крашеный дубовой корой, замотал лицо по самые глаза, потом выглянул вновь.

Нет, обычных людей ученик волхва не опасался – с такого расстояния хоть скачи Луня на древесном суку, руками маша, его не разглядеть. Но имелись разные чародейские способы, чтобы и во тьме, и в лесу с десяти сотен шагов, а то и более, легко узреть лик того, кого ищешь. Лучше уж остеречься, и да поможет Род и все тресветлые боги!

Крепко надеялся Луня, что мчатся по равнине к лесу Шык с Зугуром – волхв отыскал ученика при помощи чар и сейчас спешит к нему. Но могло быть и по другому, и поэтому Луня проверил наконечники стрел, подергал тетиву лука – мало ли что могло с ней приключиться после купания в Ортайге!

Всадники меж тем уже одолели почти всю отделявшую их от леса плосковину, а тут еще восходный край неба начал розоветь, дело к утру, и Луня явственно разглядел белые шапки и тускло поблескивающие во тьме бляшки на конской сбруе. Ары!

Сердце Луни, и без того бившееся, как заяц в силке, после такого открытия и вовсе заколотилось, словно бешенное. Одно дело – встречаться с врагами в отряде побратимов, когда всегда есть кому оборонить и защитить, и совсем другое – одному, позабытому и позаброшенному, столкнуться с двумя арами! Тут и взрослому мужу есть от чего дрожать…

Глава шестая

Корчи

Рассвело. Ары, встав лагерем на самом краю леса, в сотне шагов от расколотого молнией дерева, на котором прятался Луня, накормив и напоив коней, разожгли костер и готовили теперь себе какое-то варево. Говорили они мало, а если какие-то слова и долетали до напрягшего слух Луни, то он все равно ничего не понимал, но все же вслушивался, надеясь услыхать хотя бы знакомые имена или названия.

Удачно было и то, что слабый утренний ветерок дул в Лунину сторону, и кони не чуяли его. Однако долго сидеть на жестом древесном суку Луня тоже не мог, и вот, когда серые низкие тучи заволокли солнце, а ары, поев, расположились на отдых, ученик волхва соскользнул с дерева и крадучись, укрываясь за кустами и стволами лиственниц, двинулся в обход вражьего стана – надо было забрать спрятанный мешок и идти искать Шыка с Зугуром. Нападать на аров сейчас Луня и не помышлял, а вот когда други отыщутся – дело другое…

Обогнув старый, замшелый выворотень, Луня нырнул под поваленный ствол, отвел рукой тонкие и гибкие веточки неизвестного ему северного кустарника и замер.

Напротив рода, в пяти шагах всего, надежно укрытый от стороннего глаза зарослями все тех же кустов, упершись коленями в землю, стоял человек и из небольшого, но толстого лиственничного лука целил в Луню короткой стрелой с острым наконечником из колотой берцовой кости крупного зверя…

Луня, как на зло, успел убрать свой лук и стрелы в сад – чтобы не мешали красться по лесу. Он был безоружен перед незнакомцем – попытайся род сейчас выхватить меч или топорик, и стрела с костяным наконечником тут же вошла бы ему в горло или в глаз.

Лица незнакомого лучника Луня не видел – его скрывала плетенная изо всякой веточной ерунды личина. Да и весь наряд лесного человека был диковеным – короткая шубейка, меховые, мехом наружу, штаны, и даже кожаные сапожки сплошь обшиты тряпками, веревками, ветками, космами мха, хвостиками бурундуков, белок и боги еще ведают, чем. Не человек, а ходячая болотная кочка, такой ляжет под лесину, а ты рядом пройдешь – и не приметишь…

Сперва Луня даже подумал, что перед ним нелюдь – лешья, кика или еще кто, но потом почуял – нет, человек, настоящий, даже не оборотень. Испугаться Луня не успел, зато успел подумать, что незнакомец тоже не хозяин в здешних лесах, хозяева в таких одежах скрытных не ходят, хозяева тут – ары, то-то они так вольготно стан разбили, никого не опасаясь.

Томительно тянулось время. Луня не знал, что ему делать, а лесовик, растянув свой лиственничный лук мало что не до уха, тоже не торопился, лишь поблескивали в узких прорезях личины глаза, да чуть побелели костяшки грязной руки, что сжимала лучину.

Наконец Луня не выдержал и тихонько, шепотом, как можно мягче и добрее, сказал:

– Не враг я тебе! Понимаешь? Не понимаешь? Эх ты, бродило лесное…

И тут же в ответ из-под личины донеслось, тоже шепотом:

– Сам ты… бродило! Скидавай ратную справу, да живо! И тихо чтоб!

Луня от удивления разинул рот – кого-кого, а чудного лесовика, по-родски разумеющего, у устья Обура он ожидал встретить меньше всего! А может, и не Обур это вовсе? Однако ж подчиняться приказу, когда в тебя стрелой целят, надо, и Луня, медленно отстегивая войский пояс, все ж спросил:

– А что за места тут? Я случайно в ваши земли попал, другов ищу! От аров, как и ты, ховаюсь. Может, не враги мы, а?

Лесовик ничего не ответил, но и лука не опустил. «А вот сниму я сейчас, следом за мечом, топориком и кинжалом, и сад с луком, а он мне пёрку в горло и всадит!», – со страхом подумал Луня, но виду не подал. Сложив всю оружейную справу под ноги, ученик волхва попытался улыбнуться противнику, а сам исподволь, осторожно, начал пальцами сучить чарную нить, чтобы потом набросить ее на незнакомца, связать и обездвижить его.

Чары эти, довольно простые, Луня знал давно, и плохи они были тем, что любой, кто мало-мальски в волоховании сведущ, сразу же их распознать может. Но это были единственные чары из тех, что мог накладывать Луня, кои устного наговора не требовали. Шевели себе пальцами по особому, да следи, чтоб нить-невидимка тебя самого не заплела. Покуда везло – лесовик чарным знаниям обучен не был и Луниных стараний не приметил. И то хорошо…

– В лес иди, откуда пришел, да тихо! – приказал меж тем незнакомец: – Пять шагов пройдешь – сядь и сиди! Я справу твою приберу, потом уж и говорить будем!

Луня про себя вздохнул с облегчением: раз «говорить будем», не успеет лесовик его убить до того, как нить готова будет. А там, дальше, поглядим, чья возьмет. По любому, Луне сподручнее будет, если это чудо лесное спеленать удастся да к деревине примотать.

Однако пока надо было слушаться, и Луня, осторожно повернувшись, чтобы не перепутать уже сотворенную нить, отмерил пять шагов, остановился, присел на корточки, и принялся незаметно творить петлю, шевеля пальцами положенных на колени рук.

Лесовик ослабил натяг тетивы, бесшумно и быстро скакнул к Луниному оружию, чуть нагнулся, рассматривая его, пнул берский топорик и зашипел.