Сквозь дым летучий

...

«№ 745

1 сентября 1812 года Москва.

Ваша светлость были очевидным свидетелем того мужественного и неустрашимого геройства, с каковым в 24-й и 26-й день августа войска вверенной мне 2-й Западной армии до отчаяния дрались с неприятелем. Беспримерный сей подвиг, ознаменованный ранами весьма многих сподвижников, заслуживает по всей справедливости награды. Я, пользуясь властью всевысочайше присвоенного звания главнокомандующего, наградив теперь чинами и знаками отличия находившихся при мне и в глазах моих особенно отличившихся, имею честь препроводить при сем именной об них список, равно и другой таковым же, лично при мне отличившимся, награждение коих зависит от всевысочайшей воли; покорнейше прошу вашу светлость об утверждении награды мною по всей справедливости сделанной, как и о награждениях других в списке показанных, употребить ваше ходатайство у всевысочайшего престола. А как о прочих отличившихся по армии высочайше мне вверенной не мог я, за отъездом моим для излечения раны, собрать подробных сведений, то долгом поставляю покорнейше просить вашей светлости о награждении и сих сделать ваше рассмотрение.

Генерал от инфантерии Багратион».

Печаль солдат была бы неутешной, если бы кто-нибудь осмелился молвить, что уже не суждено им более увидеть своего любимого генерала на вороном коне.

Подбадривая друг друга в пути, солдаты, несмотря на отступление и усталость, затянули песню, сложенную здесь же у бивачного огня:

Тщетны Россам все препоны,

Уж таков судьбы закон:

Есть у нас Багратионы —

Будет бит Наполеон.

Подвиг Багратиона в Отечественной войне заключался также и в том, что когда 22 июля соединились две русские армии под древним Смоленском, порушив тем самым генеральный стратегический план Наполеона разбить их поодиночке, встал коварный вопрос: к кому из главнокомандующих перейдет начальство над ними? Причем на этот счет не было высказано никакого высочайшего повеления.

Багратион был старше Барклая-де-Толли чином и имел то прежде под своим началом. Но, ставя превыше всего на свете благо Отечества, князь отбросил личные счеты и подчинился Барклаю. Обстоятельно переговорив, полководцы расстались, довольные друг другом. То была главная победа Багратиона над самим собою, а победить самого себя, как ведомо, наитруднейшая из побед.

Князь Багратион неустанно рвался в бой, в наступление, жаждал победы и открыто высказывал недовольство нерешительностью действий командующего 1-й Западной русской армией военного министра Барклая-де-Толли. Но, к чести князя, отметим: будучи тяжело ранен, он нашел в себе силы попросить у Барклая прощения во всем, в чем был не прав перед ним, назвав его своим «благородным другом».

В разгар битвы Барклай-де-Толли послал к главнокомандующему прусского генерала Вольцогена, состоявшего три Главной квартире в качестве советника, с докладом, что наши опорные пункты в руках французов, а войска расстроены... На что Кутузов твердо и резко ответствовал: «Передайте Барклаю, что касается до сражения, то ход его известен мне самому как нельзя лучше, чем кому-либо! Неприятель отражен во всех позициях...»

Слова эти успокоили метущуюся натуру генерала Барклая.

... По распоряжению штабного начальника, бездарного и педантичного барона Бенигсена, резервы, скрытые в Утицком бору, без ведома главнокомандующего были выведены и пущены в бой. 3-й корпус пехоты генерала Тучкова 1-го, истекая кровью, отражал яростные атаки неприятеля на Семеновские укрепления, а московские ополченцы выносили раненых с поля боя и таскали к орудиям ящики с зарядами. План Кутузова был порушен, хотя он, вероятно, мог бы иметь важные и выгодные последствия.

Французы нарекли битву за Багратионовы флеши битвою генералов: ведь в обеих армиях пало много высших чинов. А русские говорили, тяжко вздыхая: «Такая была жарня и побоище, что у самого черта тряслась борода. Лес тел, а вода говорила... Однако мы не отошли со своего места ни на шаг – где начали битву, там и кончили».

Несмотря на горечь потерь и смертельные раны, солдаты русские не пали духом и порой даже шутили:

– Эй, братец, глянь-ка, ногу-то у тебя, видать, отстегнули?

– Так что ж тут такого? – кривясь от боли, отвечал раненый. – По мне даже лучше. С сего дня один только сапог чистить придется.

Г. Р. Державин сочинил в честь любимца Суворова князя Петра знаменитое четверостишие:

О, как велик На-поле-он,

И храбр, и быстр, и тверд во брани;

Но дрогнул, как простер лишь длани

К нему с штыком Бог-рати-он...

... Итак, главная битва при Бородине окончилась. Русские стяжали здесь себе бессмертную славу. Тысячи солдат и офицеров пали на поле брани, где испепеленные трава и земля на вершок пропитались кровью. На тех самых мирных полях и лугах, на которых десятки лет крестьяне Горок, Шевардина, Семеновского собирали урожаи, пели песни, устраивали шумные игрища и пасли скот... Толпы раненых брели, с одной стороны к Можайску; с другой – назад, к Валуеву.

Пахло селитрой, порохом, кровью.

Словно зловещая стая черных воронов, на западе сгущались темные тучи. Казалось, будто само ненастье предупреждало людей: «Довольно, хватит убивать друг друга! Опомнитесь! У вас иное предназначение на земле!»

Каждый, кто взглянул бы со стороны на израненных и контуженных русских солдат, бредущих вразброд с серыми от усталости лицами по трупам людей и коней, решил бы, что стоит французам сделать небольшое усилие и нанести удар – и армия Кутузова легла бы костьми. Но и тот, кто посмотрел бы на подавленных, истерзанных, едва передвигающих ноги, но каким-то чудом уцелевших французов, решил бы, что достаточно одной дерзкой атаки казаков – и великой армии конец. Однако ни у французов, ни у русских не осталось на это сил, а посему жар генерального сражения стихал. Обе армии чувствовали себя разбитыми, но не побежденными.

С наступлением ночи кровопролития прекратились. Еще гремели кое-где во мраке ружейные выстрелы. Пушки нет-нет да и покрывали своими оглушительными залпами громадное сражения.

Сквозь ненастливую мглу проступал серый рассвет. Моросил дождь. Небо в рваных тучах чем-то напоминало поле недавней, еще не успевшей остыть битвы. Повсюду трупы людей и коней, лужи крови, разбитые телеги, перевернутые пушки, вырытые зарядами ямы... Сгоревшие и порушенные дома. Да и все это прежде такое покойно-величественное поле с колосящимися по берегам Колочи золотистыми нивами, среди которых грозно сверкали ряды штыков, теперь являло собою зловещее кладбище.

Глубокая ложбина у Семеновского казалась огромным гробом, куда в спешке, смятении или хмельном угаре свалили сотни мертвецов. Недавно там укрылась от картечи рота русских солдат. Но Неаполитанский король Мюрат с грохотом ворвался в село и искрошил в прах все, что подвернулось живого под его саблю. Все рушилось, гибло и испускало дух там, где проскакал со своею вихревой конницей этот зачумленный наместник смерти.

С рассветом чуть живые французы отправились в окрестности искать провиант. Солдаты на носилках таскали раненых в Колоцкий монастырь, находившийся близ поля битвы, размещали их в чудом уцелевших домах. Мест для всех калеченных не хватало. Доктора оказывали помощь страждующим.

Утром к разрушенным Семеновским высотам, флешам Багратиона, молча прошествовал во главе своей свиты Наполеон. Небольшого роста, голубоглазый, в сером сюртуке и низко надвинутой на лоб треуголке, с презрительно-самодовольной улыбкой, укоренившейся от привычки властвовать над людьми, он внимательно осмотрел высокую насыпь с былым укреплением. Качнув головой, усмехнулся:

– И это все, что осталось от флешей?

– Да, ваше величество, вся громадная площадь, где были земляные укрепления, чертовски изрыта и перепахана снарядами. По всей видимости, теперь настала пора действовать старой гвардии, – осмелился предложить маршал Ней.

– Что? Что ты сказал? – Бонапарт страшно разгневался. – Старой гвардии? Я не намерен истребить мою гордость, мою опору, мою гвардию! За восемьсот лье от Парижа, в преддверии Москвы, только безумец жертвует последним резервом... Следует признать, эта страшная по кровопролитию битва, которой мы так долго и горячо желали, вовсе не согласуется с моею первоначальною целью. Я предполагал дать сражение в Литве, сражение решительное и победоносное. Русские же приняли бой гораздо далее. Они не оставили мне никакого трофея, кроме этого кровавого и безумного поля сражения, что покрыто тысячами убитых и раненых с обеих сторон.

От цепкого взгляда императора не ускользнул лежащий поодаль молодой драгунский офицер с кудрявой взлохмаченной шевелюрой, восковым лицом и черными бакенбардами. Его кивер с конским хвостом валялся рядом, у офицера не было сил поднять его после тяжелого ранения в живот.

Драгун корчился от боли, стонал и молил Всевышнего о помощи.

Решив хоть как-то ободрить офицера, часы которого были уже сочтены, Наполеон остановился и громко спросил:

– Давно на службе?

– С восемьсот пятого... – чуть слышно пробормотал офицер.

– Кто командующий?

– Маршал Мюрат...

– Немедля в лазарет!

Высоко держа голову, император прошествовал далее, не оборачиваясь:

– Много ль взято в плен?

– Нет, ваше величество... Мало...

– Почему так? – вспыхнул император. – Неужели русские предпочли смерть пленению?

– Да, русские фанатики предпочитают смерть... – отвечал маршал Ней. – Русские упрямы, они умирают, но не сдаются. Я сам тому свидетель: на пространстве одного квадратного лье нет такого места, которое не было бы покрыто трупами...

Император поморщился и сердито глянул на маршала. Он подошел к двум раненым в бою пленным офицерам.

– Русские офицеры? – Наполеон осмотрел их с ног до головы.

– Да, – прозвучало в ответ.

В эти минуты к императору приблизился генерал и рассказал ему о том, при каких обстоятельствах их пленили.

– Мне сейчас доложили о вашем подвиге, – обратился к офицерам Наполеон. – Я уважаю смелых врагов и дарую вам свободу. Но при одном непременном условии! – возвысил он голос. – Если вы дадите мне слово, что не поднимете оружия против моих воинов. Даете слово?

– Нет! – в один голос сказали офицеры.

– Почему нет? – нахмурил брови Наполеон.

– Давши слово, надо его выполнять. А я и мой друг не сможем этого сделать, – твердо ответил один офицер.

– Вот как? – вскрикнул не ожидавший такой дерзости Бонапарт и поскорее отошел от них. – В таком случае вас ожидает дальний путь под конвоем во Францию!

– Ничего! Мы сокрушим и уничтожим этот непокорный народ! Мы подпишем ему приговор на развалинах Москвы! – в гневе сказал маршалу Нею император. Не глядя под ноги, он сделал шаг в сторону и внезапно споткнулся о распростертое на земле недвижное тело русского солдата-богатыря. Бонапарт едва не упал, но адъютант вовремя поддержал его.

Повелитель Европы выругался и стал размышлять: «По коду войны нам, надлежит помнить не только победы – Аустерлиц, Фридлянд, Витебск, Смоленск, но и это дьявольское Бородино! С этого рокового дня, лишившего меня сна, покоя и большей части армии, я вынужден буду изменить тактику и стратегию. Из пятидесяти сражений, данных мной, в битве под Москвой высказано наиболее доблести и одержан наименьший успех. Русские стяжали здесь право быть непобедимыми».

Да, «сия победа» была молчалива и печальна. Никто из приближенных не осмелился сказать императору слово лести.

Но как бы там ни было, а Наполеон, притушив в душе гнев, волнение и минутную слабость, любил лицедействовать на глазах у своих приближенных. Водился за ним такой грешок. Император как ни в чем не бывало вскинул голову в своей неизменной треуголке, надменно посмотрел на восток: ему были безразличны сейчас посеченные солдаты великой армии и оставившие поле брани изрядно поредевшие русские войска. Он знал, что маршалы и генералы его свиты воспримут этот величественный жест и молчание весьма значительно: «Наконец-то свершилась судьба этого страшного и грандиозного сражения! Настала великая историческая минута!» – торжественно напишут они. Обозревая зловещее поле Бородина, император долго стоял в глубокой задумчивости, заложив руки за спину и не проронив ни слова. Далее он воспрянул духом и устремил свой взгляд на восток, туда, где его ожидала всемирная корона, несметные богатства и безропотное рабское поклонение...

Однако впереди, сквозь летучую дымовую завесу, вспыхивали на горизонте и разгорались костры русской армии...

Поутру Кутузов отдал приказ коннице свершить дерзкий рейд в тыл неприятеля. Атаман Донского казачества Матвей Платов и генерал от кавалерии Федор Уваров скрытно переправились со своим войском через Колочу и с ходу ударили по французам. Внезапная атака казаков произвела страшный переполох в стане врага, не успевшего еще прийти в себя после жестокой опустошительной битвы. Французы в панике отступили. Тем самым наша армия получила желанную передышку. Передышка эта была ей крайне необходима, словно глоток родниковой воды для истомленного жаждой путника, дабы дать возможность солдатам собраться с духом, подлечить раны и укрепить боевые позиции.

Впереди для Наполеона была уготована «западня» в опустевшей пылающей Москве, а затем – отступление по Старой Смоленской дороге. Там французов ждало одно поражение за другим, от которых они уже не могли оправиться. Но сейчас, на этом посеченном, пропитанном кровью и подернутом мраком, оставленном русскими войсками поле Бородина доселе непобежденный завоеватель Европы и все же великий полководец Бонапарт не терял еще веры в грядущую победу.