"Красный террор" в Россiи 1918 - 1923

Процитирую еще раз строки, которыми закончил свои очерк автор статьи «Корабль смерти».[318]

«Карающiй меч преслeдует не только прямых врагов большевицкаго государства. Леденящее дыханiе террора настигает и тeх, чьи отцы и мужья лежат уже в братских могилах. Потрясенныя нависшим несчастьем и ждущiя томительными мeсяцами катастрофы, матери, жены и дeти узнают о ней лишь много спустя, по случайным косвенным признакам, и начинают метаться по чекистским застeнкам, обезумeвшiя от горя и неувeренныя в том, что все уже кончено…

Мнe извeстен цeлый ряд случаев, когда М. Ч. К. для того, чтобы отдeлаться, — выдавала родным ордера на свиданiе с тeми, кто завeдомо для нея находился уже в Лефортовском моргe.

Жены и дeти приходили с „передачами“ в тюрьмы, но, вмeсто свиданiй, им давался стереотипный отвeт:

— В нашей тюрьмe не значится.

Или загадочное и туманное:

— Уeхал с вещами по городу…

Ни оффицiальнаго увeдомленiя о смерти, ни прощальнаго свиданiя, ни хотя бы мертваго уже тeла для бережнаго семейнаго погребенiя…

Террор большевизма безжалостен. Он не знает пощады ни к врагам, ни к дeтям, оплакивающим своих отцов».

И когда в таких условiях поднимается рука мстителя, может ли общественная совeсть вынести осужденiе акту мщенiя по отношенiю тeх, кто явился творцом всего сказаннаго? Мнe вспоминаются слова великаго русскаго публициста Герцена, написанныя болeе 50 лeт тому назад. Вот эти строки:

«Вечером 26-го iюня мы услышали послe побeды Нацiонала под Парижем, правильные залпы с небольшими разстановками… Мы всe глянули друг на друга; у всeх лица были зеленыя… „Вeдь это разстрeливают“, сказали мы в один голос и отвернулись друг от друга. Я прижал лоб к стеклу окна. За такiя минуты ненавидят десятки лeт, мстят всю жизнь. Горе тeм, кто прощает такiя минуты».[319]

То были безоружные враги, a здeсь… самые близкiе родные…

В воспоминанiях С. М. Устинова[320] есть описанiе жуткой сцены: «на главной улицe, впереди добровольческаго отряда крутилась в безумной, дикой пляскe растерзанная, босая женщина… Большевики, уходя в эту ночь, разстрeляли ея мужа»…

Издeвательства над женщинами.

Прочтите сообщенiя о насилiях, творимых над женщинами, и удивитесь ли вы неизбeжной, почти естественной мести.

В той изумительной книгe, которую мы так часто цитируем, и в этом отношенiи мы найдем не мало конкретнаго матерiала. Не достаточно ли сами по себe говорят нижеслeдующiя строки о том, что вынуждены терпeть женщины в Холмогорском концентрацiонном лагерe.[321]

«… Кухарки, прачки, прислуга берутся в администрацiю из числа заключенных, а притом нерeдко выбирают интеллигентных женщин. Под предлогом уборки квартиры помощники коменданта (так поступал, напр., Окрен) вызывают к себe дeвушек, которыя им приглянулись, даже в ночное время… И у коменданта и у помощников любовницы из заключенных. Отказаться от каких-либо работ, ослушаться администрацiю — вещь недопустимая: заключенныя настолько запуганы, что безропотно выносят всe издeвательства и грубости. Бывали случаи протеста — одна из таких протестанток, открыто выражавшая свое негодованiе, была разстрeлена (при Бачулисe). Раз пришли требовать к помощнику коменданта интеллигентную дeвушку, курсистку, в три часа ночи; она рeзко отказалась итти и что же — ея же товарки стали умолять ея не отказываться, иначе и ей и им — всeм будет плохо».

В Особом Отдeлe Кубанской Чеки, «когда женщин водят в баню, караул устанавливается не только в раздeвальнe, но и в самой банe»… Припомните учительницу Домбровскую, изнасилованную перед разстрeлом… Одну молодую женщину, приговоренную к разстрeлу за спекуляцiю, начальник контр-развeдки Кисловодской Ч. К. «изнасиловал, затeм зарубил и глумился над ея обнаженным трупом».[322] В черниговской сатрапiи, как разсказывает достовeрный свидeтель в своих ненапечатанных еще воспоминанiях — при разстрeлe жены ген. Ч. и его двадцатилeтней дочери, послeдняя предварительно была изнасилована. Так разсказывали свидeтелю шофферы, возившiе их на мeсто убiйства…

Вокруг женщин, бившихся в истерикe на полу, толпились их палачи. Пьяный смeх и матерщина. Грязныя шутки, разстегиванiе платья, обыск… «Не троньте их» — говорил дрожащим от испуга голосом старшiй по тюрьмe, не чекист, а простой тюремный служащiй. «Я вeдь знаю, что вам нельзя довeрять женщин перед разстрeлом…» Это из описанiя ночи разстрeла в Саратовe 17-го ноября 1919 года. Об изнасилованiи двух соцiалисток в Астрахани мы читаем сообщенiе в «Революцiонной Россiи».[323]

Так повсемeстно. Недавно в выходящем в Берлинe «Анархическом Вeстникe»[324] одна из высланных анархисток разсказывала о вологодской пересыльной тюрьмe: «Уходя надзрительница предупреждала нас, чтобы мы были на сторожe: ночью к нам может придти с извeстными цeлями надзиратель или сам завeдующiй. Такой уже был обычай. Почти всeх приходящих сюда с этапами женщин использовывают. При этом почти всe служащiе больны и заражают женщин… Предупрежденiе оказалось не напрасным»…

Я помню в Бутырках в мужском одиночном корпусe на верхнем этажe, гдe было отдeленiе строгой тюрьмы Особаго Отдeла, произошел случай изнасилованiя заключенной. Конвой объяснил, что арестованная добровольно отдалась за 1/2 фунта хлeба. Пусть будет так. За пол фунта плохого чернаго хлeба! Неужели нужны какiе нибудь комментарiи к этому факту? Об изнасилованiях в Петербургe говорит Синовари в своих показанiях на процессe Конради.

Но вот матерiал иного рода из дeятельности той же Кубанской Чрезвычайной Комиссiи.

«Этот маленькiй станичный царек, в руках котораго была власть над жизнью и смертью населенiя, который совершенно безнаказанно производил конфискацiи, реквизицiи и разстрeлы граждан, был пресыщен прелестями жизни и находил удовольствiе в удовлетворенiи своей похоти. Не было женщины, интересной по своей внeшности, попавшейся случайно на глаза Сараеву, и не изнасилованной им. Методы насилiя весьма просты и примитивны по своей дикости и жестокости. Арестовываются ближайшiе родственники намeченной жертвы — брат, муж или отец, а иногда и всe вмeстe, приговариваются к разстрeлу. Само собой разумeется, начинаются хлопоты, обиванiе порогов „сильных мiра“. Этим ловко пользуется Сараев, дeлая гнусное предложенiе в ультимативной формe: или отдаться ему за свободу близкаго человeка, или послeднiй будет разстрeлен. В борьбe между смертью близкаго и собственным паденiем, в большинствe случаев жертва выбирает послeднее. Если Сараеву женщина особенно понравилась, то он „дeло“ затягивает, заставляя жертву удовлетворить его похоть и в слeдующую ночь и т. д. И все это проходило безнаказанно в средe терроризованнаго населенiя, лишеннаго самых элементарных прав защиты своих интересов».

«В станицe Пашковской предсeдателю исполкома понравилась жена одного казака, бывшаго офицера Н. Начались притeсненiя послeдняго. Сначала начальство реквизировало половину жилого помeщенiя Н., поселившись в нем само. Однако, близкое сосeдство не расположило сердца красавицы к начальству. Тогда принимаются мeры к устраненiю помeхи — мужа, и послeднiй, как бывшiй офицер, значит контр-революцiонер, отправляется в тюрьму, гдe разстрeливается.

Фактов эротическаго характера можно привести без конца. Всe они шаблонны и всe свидeтельствуют об одном — безправiи населенiя и полном, совершенно безотвeтственном произволe большевицких властей…»

«— Вы очень интересная, ваш муж недостоин вас, — заявил г-жe Г. слeдователь чекист, и при этом совершенно спокойно добавил, — вас я освобожу, а мужа вашего, как контр-революцiонера, разстрeляю; впрочем, освобожу, если вы, освободившись, будете со мною знакомы… Взволнованная, близкая к помeшательству разсказала Г. подругам по камерe характер допроса, получила совeт во что бы то ни было спасти мужа, вскорe была освобождена из Чеки, нeсколько раз в ея квартиру заeзжал слeдователь, но… муж ея все-таки был разстрeлен.

Сидeвшей в Особом Отдeлe женe офицера M. чекист предложил освобожденiе при условiи сожительства с ним. М. согласилась и была освобождена, и чекист поселился у нея, в ея домe.

— Я его ненавижу, — разсказывала М. своей знакомой госпожe Т., - но что подeлаете, когда мужа нeт, на руках трое малолeтних дeтей… Впрочем, я сейчас покойна, ни обысков не боишься, не мучаешься, что каждую минуту к тебe ворвутся и потащат в Чеку».

Я мог бы пополнить этот перечень аналогичными случаями из практики московских учрежденiй, и не только московских. Из авторитетнаго источника я знаю о фактe, который свидeтельствует, что один из самых крупных чекистов повинен в таком убiйствe… Не имeя права в данный момент указать источник, не называю и фамилiи.

«Каждый матрос имeл 4–5 любовниц, главным образом из жен разстрeленных и уeхавших офицеров» — разсказывает цитированный нами выше свидeтель на лозаннском процессe о крымской эпопей. «Не пойти, не согласиться — значит быть разстрeленной. Сильныя кончали самоубiйством. Этот выход был распространен». И дальше: «пьяные, осатанeвшiе от крови, вечером, во время оргiй, в которых невольно участвовали сестры милосердiя, жены арестованных и уeхавших офицеров и другiя заложницы — брали список и ставили крест против непонравившихся им фамилiй. „Крестники“ ночью разстрeливались»… В Николаевских Ч. К. и Трибунал — показывает один из свидeтелей в Ден. комиссiи, — происходили систематическiя оргiи. В них заставляли принимать участiе и женщин, приходивших с ходатайством об участи родственников, — за участiе арестованные получали свободу. В показанiях кiевской сестры милосердiя Медвeдевой той же комиссiи зафиксирована рeдкая по своему откровенному цинизму сцена. «У чекистов была масса женщин», — говорит Медвeдева. — «Они подходили к женщинe только с точки зрeнiя безобразiй. Прямо страшно было. Сорин любил оргiи. В страстную субботу в большом залe бывш. Демченко происходило слeдующее. Помост. Входят двe просительницы с письмами. На помостe в это время при них открывается занавeс и там три совершенно голыя женщины играют на роялe. В присутствiи их он принимает просительниц, которыя мнe это и разсказали».

Тщетны в условiях россiйскаго быта объявленiя каких-то «двухнедeльников уваженiя к женщинe», которые пропагандировала недавно «Рабочая газета» и «Пролетарская правда»! Вeдь пресловутая «соцiализацiя женщин» и так называемые «дни свободной любви», которые вызвали столько насмeшки и в большевицкой и в небольшевицкой печати, как факты проявленiя произвола на мeстах, несомнeнно существовали. Это установлено даже документами.

«Ущемленiе буржуазiи».

«Террор — это убiйство, пролитiе крови, смертная казнь. Но террор не только смертная казнь, которая ярче всего потрясает мысль и воображенiе современника… Формы террора безчисленны и разнообразны, как безчисленны и разнообразны в своих проявленiях гнет и издeвательство… Террор это — смертная казнь вездe, во всем, во всeх его закоулках»… Так пишет в своей новой книгe «Нравственный лик революцiи»[325] один из дeятелей октябрьских дней, один из созидателей того государственнаго зданiя, той системы, в которой «смертная казнь лишь кровавое увeнчанiе, мрачный апофеоз системы», «упорно день за днем» убивающей «душу народа». Как жаль, что г. Штейнберг написал это в Берлинe в октябрe 1923 г., а не в октябрe 1917 г. Поздно уже говорить о «великом грeхe нашей революцiи» теперь, в атмосферe «неисчерпаемой душевной упадочности», которую мы наблюдаем. Но несомнeнно, чтобы объять всю совокупность явленiй, именуемых «красным террором», надо было бы набросать картины проявленiя террора и во всeх остальных многообразных областях жизни, гдe произвол и насилье прiобрeли небывалое и невиданное еще мeсто в государственной жизни страны. Этот произвол ставил на карту человeческую жизнь. Повсюду не только заглушено было «вольное слово», не только «тяжкiя цензурныя оковы легли на самую мысль человeческую», но и не мало русских писателей погибло под разстрeлами в казематах и подвалах «органов революцiоннаго правосудiя». Припомним хотя бы А. П. Лурье, гуманнeйшаго нар. соц., разстрeленнаго в Крыму за участiе в «Южных Вeдомостях», с.-р. Жилкина, редактора архангельскаго «Возрожденiя Сeвера», Леонова — редактора «Сeвернаго Утра», Элiасберга — сотрудника одесских газет «Современное Слово» и «Южное Слово», виновнаго в том, что «дискредитировал совeтскую власть в глазах западнаго пролетарiата», плехановца Бахметьева, разстрeленнаго в Николаевe за сотрудничество в «Свободном Словe»; с.-д. Мацкевича — редактора «Вeстника Временнаго Правительства»; А. С. Пругавина, погибшаго в Ново-Николаевской тюрьмe, В. В. Волк-Карачевскаго, умершаго от тифа в Бутырках, Душечкина — там же. Это случайно взятыя нами имена. А сколько их! Сколько дeятелей науки! Тe списки, которые были недавно опубликованы за границей союзом академических дeятелей, неизбeжно страдают большой неполнотой.

Оставим пока эти тяжелыя воспоминанiя в сторонe. Мы хотим остановиться лишь еще на одной формe терроризированiя населенiя, в своей грубости и безсмысленности превосходящей все возможное. Мы говорим о так называемом «ущемленiи буржуазiи». Этим «ущемленiем буржуазiи», распространявшимся на всю интеллигенцiю, отличался в особенности юг.[326] Здeсь были спецiально назначаемые дни, когда происходили поголовные обыски и отбиралось даже почти все носильное платье и бeлье — оставлялось лишь «по нормe»: одна простыня, два носовых платка и т. д. Вот, напримeр, описанiе такого дня в Екатеринодарe в 1921 г., объявленнаго в годовщину парижской коммуны:[327]«Ночью во всe квартиры, населенныя лицами, имeвшими несчастье до революцiи числиться дворянами, купцами, почетными гражданами, адвокатами, офицерами, а в данное время врачами, профессорами, инженерами, словом „буржуями“, врывались вооруженные с ног до головы большевики с отрядом красноармейцев, производили тщательный обыск, отбирая деньги и цeнныя вещи, вытаскивали в одном носильном платьe жильцов, не разбирая ни пола, ни возраста, ни даже состоянiя здоровья, иногда почти умирающих тифозных, сажали под конвоем в приготовленныя подводы и вывозили за город в находившiяся там различныя постройки. Часть „буржуев“ была заперта в концентрацiонный лагерь, часть отправлена в город Петровок на принудительныя работы (!!) на рыбных промыслах Каспiйскаго моря. В продолженiи полутора суток продолжалась кошмарная картина выселенiя нeскольких сот семей… Имущество выселенных конфисковалось для раздачи рабочим. Мы не знаем, попало ли оно в руки рабочих, но хорошо знаем, что на рынок оно попало и покупалось своими бывшими владeльцами у спекулянтов, a угадыванiе своих костюмов у комиссаров, на их женах и родственниках сдeлалось обычным явленiем».

Мы должны были бы нарисовать и картины произвольных контрибуцiй, особенно в первые годы большевицкаго властвованiя, доходивших до гиперболических размeров. Невнесенiе этих контрибуцiй означало арест, тюрьму, а, может быть, и разстрeл, при случаe, как заложников.

Я думаю, что для характеристики этих контрибуцiй — «лепты на дeло революцiи» — достаточно привести рeчь прославленнаго большевицкаго командующаго Муравьева при захватe в февралe 1918 г. Одессы, произнесенную им перед собранiем «буржуазiи».[328]

«Я прieхал поздно — враг уж стучится в ворота Одессы… Вы, может быть, рады этому, но не радуйтесь. Я Одессы не отдам… в случаe нужды от ваших дворцов, от ваших жизней ничего не останется… В три дня вы должны внести мнe десять миллiонов рублей… Горе вам, если вы денег не внесете… С камнем я вас в водe утоплю, а семьи ваши отдам на растерзанiе».

Может быть, все это и дeйствительно не так было страшно. Это пытается доказать А. В. Пeшехонов в своей брошюрe: «Почему я не эмигрировал?» Теорiя от практики отличалась, и Муравьев не утопил представителей одесской буржуазiи и общественности. Но по описанiю того, что было, напр., в Екатеринодарe, подтверждаемое многими разсказами очевидцев, мною в свое время записанными, ясно, что так называемое «ущемленiе буржуазiи» или «святое дeло возстановленiя прав пролетарiев города и деревни» не такое уже явленiе, над которым можно было лишь скептически подсмeиваться. У Пeшехонова дeло идет об объявленном большевиками в Одессe через год послe экспериментов Муравьева (13-го мая 1919 г.) «днe мирнаго возстанiя», во время котораго спецiально сформированными отрядами (до 60) должны были быть отобраны у «имущих классов» излишки продовольствiя, обуви, платья, бeлья, денег и пр. В книгe Маргулiеса «Огненные годы» мы найдем обильный матерiал для характеристики методов осуществленiя «дня мирнаго возстанiя», согласно приказу Совeта Рабочих Депутатов, который заканчивался угрозой ареста неисполнивших постановленiя и разстрeла сопротивляющихся. Мeстный исполком выработал детальнeйшую инструкцiю с указанiем вещей, подлежащих конфискацiи — оставлялось по 3 рубахи, кальсон, носков и пр. на человeка.

«Иной черт вовсе не так страшен, как малюют», — пишет по этому поводу А. В. Пeшехонов.

«Обыватели пришли в неописуемое смятенiе и в ужасe метались, не зная, что дeлать, куда спрятать хотя бы самыя дорогiя для них вещи. А я только посмeивался: да вeдь это же явная нелeпица! Развe можно обобрать в один день нeсколько сот тысяч людей и еще так, чтобы отыскать запрятанныя ими по разным щелям деньги?! Неизбeжно произойдет одно из двух: либо большевицкiе отряды застрянут в первых же домах, либо организованный грабеж превратится в неорганизованный, в нем примет участiе уличная толпа, и большевикам самим придется усмирять „возставших“. Дeйствительно, отряды застряли в первых же квартирах, а тут произошла еще неожиданность: в рабочих кварталах их встрeтили руганью, a затeм дeло очень скоро дошло и до выстрeлов. Большевикам пришлось спeшно прекратить свое „мирное возстанiе“, чтобы не вызвать вооруженнаго возстанiя пролетарiата…

В 1920 г. им, кажется, удалось осуществить „изъятiе излишков“ в Одессe, но меня уже там не было и, как оно было организовано, я не знаю. Вeроятно, многим так или иначе удалось уклониться от него. В Харьковe же и в 1920 году отобранiе излишков не было доведено до конца. Сначала шли по всeм квартирам сплошь, на слeдующую ночь обходили уже по выбору, отыскивая наиболeе буржуазныя квартиры, a затeм — в виду влiятельных протестов и безчисленных жалоб на хищенiя — и вовсе обход прекратили. До квартиры, гдe я жил, так и не дошли» (стр. 15).

Не вышло в дeйствительности и в Одессe. «Дeло в том, — пишет Маргулiес — что большевики сдeлали огромную тактическую ошибку, не освободив от обысков квартир рабочих, мелких совeтских служащих и т. д.» … «когда о мирном возстанiи стало извeстным во всем городe — началась страшная паника. Я не говорю о буржуазiи, а именно о рабочих… Большинство заводов прекратило работу, и „коммунисты“ разбeжались по своим домам защищать свою собственность от незаконнаго посягательства. Разыгрывались дикiя сцены; комиссiи, состоявшiя по преимуществу из мальчишек и подозрительных дeвиц, встрeчались проклятьями, бранью, а во многих случаях дeло доходило даже до примeненiя физическаго воздeйствiя и кипятка… Страсти разгорeлись… Ничего другого не оставалось, как с болью в сердцe реквизицiи прiостановить; иначе отдeльные случаи сопротивленiя могли вылиться в подлинный народный бунт.

В час дня („мирное возстанiе“ началось в девять) появилась экстренная летучка с приказом прiостановить обыски. На другой день исполком обратился со спецiальным воззванiем к рабочим:

… „Больно сознавать, что рабочiе как бы заступились за буржуазiю“». Да, не так страшен черт, как его малюют! Исполком пояснял, что в «инструкцiи нельзя было указать, что в „рабочих кварталах обысков не будет, потому что тогда буржуазiя кинулась бы туда прятать награбленное и запрятанное ею! Произошло „печальное недоразумeнiе, которое сорвало важное для рабочих дeло““»[329].

За мeсяц перед тeм на Одессу была наложена контрибуцiя в 500 мил. Что же это, тоже была лишь фикцiя? Выселенiе из домов в Одессe, как и в других городах, в 24 часа также далеко не фикцiя. Не фикцiей было то, что во Владикавказe на улицах ловили насильно женщин для службы в лазаретах; не фикцiей были и тe принудительный работы, которыя налагались на буржуазiю в Севастополe и в других городах Крыма. Мы найдем яркое описанiе этих работ в Деникинских матерiалах. «На работы были отправляемы — разсказывает один из свидeтелей — всe мужчины, носящiе крахмальные воротнички, и всe женщины в шляпах». Их ловили на улицах и партiями выгоняли за город рыть окопы. «Впослeдствiи ловлю на улицах замeнили ночныя облавы по квартирам. Захваченных „буржуев“ сгоняли в милицiонные участки и утром мужчин, не считаясь с возрастом, отправляли десятками на погрузку вагонов и на окопныя работы. Работать с непривычки было тяжело, работа не спорилась не по лeности, а по слабости, неумeлости и старости работников, и все же ругань и плеть надсмотрщиков постоянно опускалась на спину временному рабочему. Женщины посылались чистить и мыть солдатскiя казармы и предназначенный для въeзда комиссаров и коммунистических учрежденiй помeщенiя. Наряды на работу молодых дeвушек, из одного желанiя поглумиться над ними, были сдeланы в Совастополe в первый день Святой Пасхи. Дeвушки были днем внезапно вызваны в участки и оттуда их направили мыть, убирать и чистить загрязненныя до нельзя красноармейскiя казармы. Дeвушкам-гимназисткам по преимуществу не позволяли ни переодeть свои праздничныя платья, ни взять какiе-либо вспомогательные предметы для грязной уборки. Комиссары револьвером и нагайкой принудили их очистить отхожiя мeста руками».[330]

Недeля «отбиранiя излишек» была проведена и в Кiевe.

Прав бывшiй комиссар большевицкой юстицiи, утверждающiй в своей книгe, что произвольныя, диктуемыя неизвeстными нормами выселенiя, реквизицiи, конфискацiи «лишь по виду цeпляющiяся за сытых и праздных, а по существу бьющiя по голодным и усталым» сами по себe являются формой проявленiя террора, когда эти контрибуцiи сопровождаются приказами типа приказа № 19, изданнаго 9-го апрeля 1918 г. во Владикавказe: «Вся буржуазiя, как внесшая, так и невнесшая контрибуцiю обязана явиться сегодня в 8 час. вечера в зданiе Зимняго театра. Неявившiеся подвергнутся разстрeлу» — это уже террор в самом прямом смыслe этого слова. Недостаточно ли привести цитаты из «бесeды» Петерса с коммунистическими журналистами, напечатанной в кiевских «Извeстiях» 29-го августа 1919 г. «Я вспоминаю — говорил Петерс — как питерскiе рабочiе откликнулись на мой призыв — произвести в массовом масштабe обыски у буржуазiи. До двадцати тысяч рабочих, работниц, матросов и красноармейцев приняли участiе в этих облавах. Их работа была выше всякой похвалы… У буржуазiи, в результатe всeх обысков, было найдено приблизительно двe тысячи бомб (!!), три тысячи призматических биноклей, тридцать тысяч компасов и много других предметов военнаго снаряженiя. Эти обыски дали возможность попасть на слeд контр-революцiонных организацiй, которыя потом были раскрыты во всероссiйском масштабe»…

«К сожалeнiю — говорил дальше Петерс — у нас в Кiевe этого порядка нeт… Мародеры и спекулянты, вздувающiе цeны, прячут продовольствiе, которое так необходимо городу. Вчера во время обысков были найдены продовольственные запасы. Владeльцы их, не исполнявшiе моего приказа о регистрацiи этих запасов, будут подвергнуты высшей мeрe наказанiя».

Это уже не фикцiя. И в том же № «Извeстiй» дана наглядная иллюстрацiя в видe 127 разстрeленных. Не фикцiей были и заложники, которых брали и которые так часто расплачивались в дни гражданской войны своею жизнью. И не только при эвакуацiях, но и при обнаруженiи фиктивных, провокацiонных или дeйствительных заговоров против Совeтской власти.

VII. Тюрьма и ссылка

Заложники и тe, кого можно назвать фактическими «заложниками», переполняют тюрьмы и всякаго рода концентрацiонные лагери. Как там живут? — Это мы видeли уже из описанiя подобнаго лагеря на далеком сeверe. Допустим, что этот «дом ужасов» все же исключенiе. Вeдь нельзя себe представить, что только такiе ужасы царят в странe. Но и обыденная тюремная жизнь в Совeтской Россiи, и особенно в тюрьмах, находящихся в непосредственном вeдeнiи Чрезвычайных Комиссiй, подчас какой-то сплошной кошмар: «так не дeлали с нами на каторгe в дни царскаго режима» — писала в 1919 г. лeвая с.-р. Спиридонова, та самая, которая подняла знамя поддержки большевиков в дни октябрьскаго переворота в 1917 г. Нетрудно, конечно, себe представить, как должна идти жизнь, каково должно быть содержанiе заключенных в саратовских и царицынских «барках», превращенных за переполненiем мeст заключенiя во временныя тюрьмы.

В этих тюрьмах, в этих концентрацiонных лагерях их созидатели словно нарочно измышляли мeры издeвательства над людьми. Никогда прежняя тюрьма не знала столь изощренных издeвательств, которыя имeют мeсто в настоящее время — пишут составители меморандума о совeтских тюрьмах в 1921 г.[331] Кара, Зарентуй, Сахалин блeднeют при свeтe современности. Все дeйствительно меркнет перед фактами, когда заключенных гоняют на принудительныя работы по закапыванiю трупов разстрeленных;[332] когда женщин заставляют отмывать кровь в камерах послe разстрeлов, мыть стeны с остатками человeческих мозгов — быть может, их родственников: это уже своего рода пытки. Но издeвательства ежечасны — напримeр, заставляют чистить отхожiя мeста голыми руками; об этом свидeтельствуют всe рeшительно показанiя, данныя в Деникинской Комиссiи. Для черных работ в Одессe спецiально требовали «буржуек с французскаго бульвара»; когда тошнило и рвало при уборкe нечистот столь примитивными, спецiально избираемыми способами, тогда «били прикладами». Чистка клоак голыми руками являлась обычным прiемом и в других мeстах: не избeг этой участи и ген. Рузскiй. Политических помeщают в заразные бараки (были и такiе случаи); в Феодосiи «буржуев», выводимых для подметанiя улиц, наряжают в реквизированные цилиндры, в Пятигорскe кричат на заключенных: «пошли в свои конуры, барбосы» и т. д.

Издeвательства, дeйствительно, как бы спецiально изобрeтаются. Ночные допросы, ночные обыски. Возьмут ночью и неожиданно переведут всю камеру в подвал. Продержат два дня и ведут назад. Это разсказывается про одесское тюремное бытiе… Эти ночные обыски, эти ночные переводы из камеры в камеру и т. д. мы испытывали и на себe в Москвe. Все это было бы безсмысленно, если бы это не было особой формой издeвательства над заключенными, особой формой воздeйствiя на психику.

«Концентрацiонные лагери — говорили однажды заключенные с.-р. в заявлены В. Ц. И. К. — мeста дикой расправы, очаги небывалых эпидемiй, массоваго вымиранiя». И снова здeсь нeт преувеличенiя со стороны потерпeвших. Мы приводили выше статистику смерти в Холмогорском лагерe. В Архангельском лагерe в 1922 г. из 5000 заключенных в нем кронштадтцев осталось всего 1500.[333] Таким образом и без разстрeлов из тысячей остаются сотни.

На бывших тюрьмах часто можно прочитать теперь надпись: «Совeтскiй дом лишенiя свободы», в дeйствительности это нeчто гораздо худшее, чeм прежнiй «каторжный централ», хотя бы по внeшним условiям быта. Когда в какой тюрьмe висeли правила, запрещавшiя не только чтенiе, но и прогулки «как правило»?!

Таковы оффицiальныя правила так называемой внутренней тюрьмы Особаго Отдeла В. Ч. К. в Москвe, гдe придуманы еще особые желeзные щиты (помимо рeшетки), которые с внeшней стороны закрывают окна — отсюда всегдашняя полутемнота в камерах. Одиночки на Гороховой улицe в Петроградe, гдe помeщается тюрьма мeстной Ч. К., представляют собой как бы «деревянные гробы» (камера 3 арш. длины и 1 1/2 — ширины, без окон, таким образом без дневного свeта). Там, гдe при самодержавiи было 3 одиночки, теперь сдeлано 13 с нагрузкой до 24 человeк.[334] Режим здeсь такой же, как в «Особом Отдeлe В. Ч. К.» в Москвe. В Кiевe в карцер превращен стeнной шкап, гдe одна из сестер милосердiя однажды нашла запертыми трех арестованных: старика, его дочь и мужа ея, офицера. А сырые, темные подвалы? С.-р. Самородову в Баку в 1922 г. держали около мeсяца «буквально в склепe, в глубоком подвалe, без окон, в абсолютной темнотe день и ночь». В таких же «зловонных подвалах, без окон, без свeта» в перiод слeдствiя сидeли и другiе обвиняемые (и рабочiе и интеллигенты) по бакинскому с.-р. процессу. 16-лeтнiй гимназист «на сутки поставлен был в подвал с мазутом на битое стекло и гвозди».[335]

В старых тюрьмах арестованных хотя бы кормили. A здeсь? В 1918 г. в московских мeстах заключенiя давали одну восьмушку хлeба и баланду с минiатюрными дозами полугнилой картошки и капусты.[336] При этом повсемeстно практикуется способ «наказанiя» и способ добиться нужных показанiй — запрещенiе в теченiе мeсяцев передачи каких-либо продуктов съeстных от родственников.[337]

Слeдствiем этого была колоссальная смертность от прямого истощенiя — до 75 % в тюремной больницe. Начальник Таганской тюрьмы оффицiально доносил, и большевики печатали,[338] что 40 % смертей от голода. Печатали в тe дни, когда нашлось нeсколько «сантиментальных» большевиков, пришедших в смятенiе от того, что им пришлось узнать и увидeть. «Кладбище живых» — так была озаглавлена статья Дьяконова, напечатанная в «Извeстiях».[339] Автор писал о камерах подслeдственнаго Отдeленiя в Таганской тюрьмe:

«Нeсколько камер переполнены больными с температурой до 38–40о. Здeсь все вмeстe: сыпной тиф и „испанка“. Эти полумертвыя существа лежат по недeлe и больше; в больницу не отправляют. Температура в камерe 5–7 градусов, доходит и до 3-х. Нeкоторые больные прикрыты тонким одeялом, а у нeкоторых и того нeт; прикрываются шинелями. Простынь нeт, наволок тоже; на грязных досках лежит что то в родe матрасика без соломы. На тeлe до 2-х мeсяцев не смeненное бeлье. Лица изможденныя, тeла словно тeни. Выраженiе глаз — людей, ждущих очереди смерти. Хотя бы один санитар на всeх больных количеством до 100 человeк — никого.

Сопровождающiй врач, который провел в этой тюрьмe до 20 лeт, служившiй при всяких режимах, говорит, что случаи голодной смерти в послeднее время часты. Тиф и „испанка“ каждый день получают дань в нeсколько человeк.

Во всeх остальных корпусах и одиночках та же грязь, тe же изнуренныя лица; из-за желeзных клeток голодные, молящiе глаза и протягивающiяся исхудавшiя руки. Страдальческiй стон почти тысячи людей об амнистiи и о том, что они сидят без допроса 2–3 мeсяца, без суда свыше года, превращает видeнное в жуткую картину какого-то кошмарнаго видeнiя.

Но довольно фактов.

Пусть способные хоть немного понять человeческiя страданiя дополнят это видeнiе муками, которыя переживает гражданин, попавшiй в этот дом ужаса.

Да, живая душа, пробывшая там мeсяц за желeзными рeшетками и глухими стeнами, искупила самое гнусное преступленiе.

А сколько сидит в заключенiи невинных!

Развe можно придумать болeе совершенную пытку, нежели бросить человeка в клeтку, лишить его тепла, воздуха, свободы двигаться, отдыха, изрeдка кормить его и дать его живым на медленное съeденiе паразитам, от которых может спасти сама только смерть…

Это позор для нашей коммунистической республики, безобразiе, которое мы больше не потерпим.

Контролеры, судьи, комиссары, коммунисты, просто чиновники и всe, всe. Вы слышите?

Спeшите скорeй, не ждите кровавых трагедiй, разройте могилы с заживо погребенными. Если ничего не можете сдeлать срочно, пользуйтесь амнистiей.

Нам не столь опасны тe сотни преступников, выпущенныя на свободу, сколь опасно существованiе подобной тюрьмы. Коммунизм и революцiя в помощи таких „мертвых домов“ не нуждается. Найдем иныя средства защитить ее».

В другой статьe тот же автор писал: «Письма из других мeст заключенiя Москвы и провинцiи рисуют ту же жуткую картину „мертвых домов“».

«Безобразiя этого мы больше не потерпим»… Хорошо сказано в то время, когда людей, заключенных в казематах Ч. К., просто содержат, как скот — иногда по нeсколько сот в помeщенiи, разсчитанном на нeсколько десятков, среди миллiарда паразитов, без бeлья и пищи…

Один из самых видных и заслуженных русских публицистов, уже в преклонном возрастe арестованный в Крыму в 1921 г., был заключен в подвал, гдe мужчины сидeли вмeстe с женщинами. Он пробыл здeсь шесть дней. Тeснота была такая, что нельзя было лечь. В один день привели столько новых арестованных, что нельзя было даже стоять. Потом пачками стали разстрeливать и стало свободнeе. Арестованных первые дни совсeм не кормили, (очевидно, всeх, попавших в подвал, считали обреченными). Холодную воду давали только раз в день. Передачи пищи вовсе не допускали, а родственников, ее приносивших, разгоняли холостым залпом в толпу…

Постепенно тюрьма регламентировалась, но в сущности мало что перемeнилось. «Кладбища живых» и «мертвые дома» стоят на старых мeстах, и в них идет та же жизнь прозябанiя. Пожалуй, стало в нeкоторых отношенiях хуже. Развe мы не слышим постоянно сообщенiй о массовых избiенiях в тюрьмах, об обструкцiях заключенных,[340] о голодовках и таких, о которых мы не знали в царское время, (напр., с.-р. Тарабукин 16 дней) о голодовках десятками, сотнями и даже больше — однажды голодала в Москвe вся Бутырская тюрьма: болeе 1000 человeк; о самоубiйствах и пр. Ошибочно оцeнивать эту большевицкую тюрьму с точки зрeнiя личных переживанiй. Люди нашего типа и в царское время всегда были до нeкоторой степени в привилегированном положенiи. Было время, когда соцiалисты, по крайней мeрe, в Москвe пользовались особыми перед другими льготами. Они достигли этого протестами, голодовками, солидарным групповым дeйствiем они сломали для себя установившiйся режим. До времени — ибо жестоко расплатились за эти уступки и эти льготы.

Перед нами записка нынe оффицiально закрытаго в Москвe политическаго Краснаго Креста, поданная в 1922 г. в Президiум В. Ц. И. К. Эта записка начинается словами:

«Политическiй Красный Крест считает своим долгом обратить вниманiе Президiума на систематическое ухудшенiе в послeднее время положенiя политических заключенных. Содержанiе заключенных вновь стало приближаться к практикe, которую мы наблюдали в первые дни острой гражданской борьбы, происходившей на территорiи Совeтской Россiи… Эксцессы, происходившiе в нервной атмосферe 1918 г… теперь вновь воспроизводятся в повседневной практикe»…

В Россiи люди привыкли ко всему, привыкли и к тюрьмe. И сидят эти сотни и тысячи заключенных, иногда безропотно, с «сeрым землистым опухшим лицом», с «тусклыми и безжизненными глазами»; сидят мeсяцами и годами в подвалах и казематах (с особыми желeзными щитами от свeта и воздуха) бывших Чрезвычайных комиссiй, a нынe Отдeлов Государственнаго Политическаго Управленiя. «Всякiй дух неповиновенiя и самостоятельности свирeпо и безпощадно преслeдуется». И это положенiе одинаково будет для Одессы, Орла, Москвы и Петербурга, не говоря уже о глухой провинцiи.

Вот яркое описанiе политической ссылки Г. М. Юдович, отправленной осенью 1921 г. из Москвы в г. Устсысольск Сeверо-Двинской губ., повeствующее о странствованiях по провинцiальным тюрьмам.[341]

«Поздно ночью прибыли мы в Вологодскую пересыльную тюрьму…

Начальство встрeтило нас с первой же минуты самой отборной трех-этажной руганью.

— Стань сюда!..

— Не смeй! Не ходи! Молчать!..

Стали отбирать многiя вещи. В нашем и без того крайне тяжелом, безпомощном положенiи каждая вещь — какая-нибудь лишняя ложка или чашка — имeла важное значенiе. Я начала возмущаться и протестовать. Это, конечно, ни к чему не привело.

Затeм стали „загонять“ нас по камерам.

Подошла я к двери предназначенной мнe общей женской камеры и ахнула. Нeт слов, чтобы передать этот невeроятный ужас: в почти полной темнотe, среди отвратительной клейкой грязи копошились 35–40 каких-то полуживых существ. Даже стeны камеры были загажены калом и другой грязью…

Днем — новый ужас: питанiе. Кормят исключительно полусгнившей таранью. Крупы не выдают — берут себe. Благодаря тому, что Вологодская тюрьма является „центральной“ и через нее безпрерывной волной идут пересылаемые во всe концы, — толчея происходит невeроятная, и кухней никто толком не занимается. Посуда не моется. Готовится все пополам с грязью. В котлах, гдe варится жидкая грязная бурда, именуемая „супом“, черви кишат в ужасающем количествe»…

За Вологдой Вятка.

«Условiя здeсь показались мнe нeсколько лучше Вологодских. Камеры — больше, и не такiя уж загаженныя.

Я потребовала, было, умыться; но мнe предложили, прежде всего, зайти в камеру, „а там видно будет“…

В большой женской камерe — 40 человeк. „Политическая“ — я одна. В камерe 9 откидных кроватей-коек, выложенных досками. Ни матрацев, ни подушек, ничего. На койках и просто на полу лежат оборванные, — нeкоторые почти голые, — полутрупы…

Пол цементный. Почти никогда не моется…

Не припомню другой такой кошмарной ночи, как проведенная в Вятской тюрьмe. Насeкомых мирiады. Заключенныя женщины мечутся, стонут, просят пить… У большинства — высокая температура.

К утру 17 человeк оказываются заболeвшими тифом. Подымаем вопрос о переводe их в больницу — ничего не можем добиться…

В 8 час. веч. принесли „суп“. Ничего подобнаго я еще не видала: суп сварен из грязных лошадиных голов; в темной вонючей жидкости плавают куски лошадиной кожи, волосы, какая-то слизь, тряпки… Картошка в супe нечищеная.

Люди с звeриной жадностью набрасываются на это ужасное хлебово, глотают наперебой, дерутся из-за картофельной шелухи…

Через нeсколько минут многих рвет.

Так заканчивается день, и снова наступает кошмарная ночь»…

В своих воспоминанiях Г. М. Юдович упоминает о том, что перед отправкой в ссылку была больна и поэтому подавала соотвeтствующее заявленiе с указанiем на то, что «раздeта и слeдовательно на сeвер eхать не может». Отвeтом на это заявленiе — была «немедленная отправка на сeвер». И так всегда. Это как бы особая форма издeвательств, которыя производят над заключенными. Напр., 19-го октября 1920 г. из Ивановскаго лагеря в Москвe поздно вечером экстренно была вызвана партiя приговоренных к «принудительным работам» для отправки в Екатеринбург. Среди отправляемых были общественные дeятели, извeстные всей интеллигентной Россiи. Возьмем нeсколько хотя бы штрихов из описанiя этой поeздки, составленнаго одним из ея непосредственных участников. «Среди отправленных (их было 96) были люди в возрастe 60–70 лeт совершенно больные; всe их просьбы об оставленiи были напрасны. В довершенiе всего многiе (пожалуй, большинство) не имeли теплой верхней одежды, так как стояли сравнительно теплые дни, и 19-го как раз выпал первый большой снeг сопровождавшiйся вьюгой, у многих не было обуви, кромe лаптей, очень многiе не имeли никакого продовольствiя. Со сборами страшно торопили, так что многiе оставляли у себя в камерe самыя необходимыя вещи. Часам к 8–81/2 отправляемым велeно было выйти в стеклянную галлерею, гдe было очень холодно, там ожидали болeе часа, потом там же произвели обыск увозимых вещей, потом вывели на двор, гдe послe нeскольких перекличек под усиленным конвоем отряда вохры вывели на улицу и шествiе направилось к товарной станцiи Сeвер. жел. дор. (Ярослав. вокзала). Во время пути конвой обращался с заключенными грубо, требовал итти скорeе, хотя нeкоторым — старикам, обремененным вещами — итти быстро было трудно. В началe перваго часа ночи пришли к вокзалу. Здeсь ввиду неподготовленности вагонов и отсутствiя лица, который должен принять заключенных и разсадить по вагонам, нас заставили болeе трех с половиной часов простоять на открытом мeстe, на вeтру, под вьюгой и снeгом (стоял мороз в 10–15 гр.). Около часу ночи или позже была приведена партiя заключенных из Андроньевскаго лагеря (около 30 чел.), которых поставили на нeкотором разстоянiи от нас. Среди них мы узнали нeкоторых заключенных, за нeсколько недeль перед тeм отправленных из Ивановскаго лагеря в Андроньевскiй, яко-бы для переправки на родину (кстати в числe 96 чел. отправленных в ночь с 19 на 20 в Екатеринбург было 30–35 поляков, большинство которых принадлежало к категорiи „гражданских военноплeнных“). В половинe четвертаго началась посадка в вагоны. Поeзд тронулся в путь, однако, только в 9-10 часов утра, 20-го октября, так что непонятно, зачeм нужна была такая спeшка со сборами и мучительное ожиданiе на морозe на путях Сeв. жел. дор.

Поeзд состоял приблизительно из 60 вагонов, так как кромe заключенных из Ивановскаго лагеря и Андроньевскаго этим эшелоном отправляли около 100 чел. из Ордынскаго лагеря, по нeсколько десятков из Ново-Песковскаго и Покровскаго лагерей. Сверх того этим эшелоном отправлены были около 500 чел. слушателей политических курсов красных командиров (бывшiе бeлые офицеры Колчаковской и Деникинской Армiи) и 450 кандидатов к ним. (Всего, слeдовательно, арестованных, считая эти двe послeднiя категорiи, было от 1400–1500 чел.). Относительно курсантов и кандидатов к ним в пути и уже в Екатеринбург нам удалось узнать слeдующее. На краткосрочные (шестинедeльные) политическiе курсы красных командиров отправлялись бeлые офицеры, которые в принципe допущены к занятiю должностей в Красной Армiи; до занятiя послeдних они должны пройти эти курсы, на которых видные дeятели Р. К. П. знакомят их с принципами сов. власти и коммунизма. Курсанты, отправленные в Екатеринбург, почти уже закончили курс, им оставалось всего нeсколько дней до окончанiя и до занятiя должностей в Красной Армiи. Они не считались арестованными, жили в помeщенiи быв. Александровскаго военнаго училища. Наканунe или утром 19 они внезапно были переведены в Кожуховскiй лагерь (12–15 в. от Москвы) без объясненiя причин перевода и в ночь с 19 на 20 присоединены к эшелону, отправленному в Екатеринбург. Что касается кандидатов, то они, привезенные из различных провинцiальных лагерей для зачисленiя на тe же курсы, ожидали своей очереди, т. е. окончанiя курса курсантами. Они были свободны. Часть жила в спецiальных общежитiях, другая же — жила на частных квартирах, лишь ежедневно являясь на регистрацiю. В этот день, т. е. 19, явившихся на регистрацiю задержали в том видe, в каком они были, т. е. без верхних вещей, не позволили собраться вмeстe с жившими в общежитiях, отправили на вокзал для отсылки в Екатеринбург. Вагоны, из которых состоял поeзд, были простые товарные (даже не теплушки).

Питанiе арестованных соотвeтствовало всeм другим условiям поeздки… За 12 дней проведенных нами в вагонe был выдан всего 8 раз хлeб (иногда не болeе 1/2 фунта), 2 раза сырое мясо (хорошо, что собственными усилiями добыли печи) по небольшому кусочку, 2–3 раза по нeсколько ложек крупы, 2–3 раза по ложкe растопленнаго масла, 2–3 раза по 3–4 картофелины, 2 раза по кусочку селедки, 2 раза кофе, 2 раза песку сахарн., 1 раз соли и 1 раз махорки (по 2 папиросы на человeка) и одну коробку спичек на вагон. Даже при наличiи печек не всe могли готовить: не всe имeли с собой для этого котелки; на печкe готовить на всeх 35 человeк требовало очень много времени и при долгом ожиданiи полученiя продуктов нeкоторые буквально болeе суток ничего не eли, наконец, не всегда была вода для кипяченiя. Положенiе нeкоторых облегчалось тeм, что они смогли захватить с собой кое-какiе продукты из лагеря и этим дополнить казенную пищу. Тeм, которые таких продуктов не имeли, приходилось или голодать или, если имeли деньги или лишнiя вещи для обмeна (что было далеко не у всeх), покупать или обмeнивать их на продукты (начиная с 3–4 дня пути, когда въeхали в хлeбородную полосу Вятской губ.). На деньги почти ничего прiобрeсти было нельзя. В товарообмeн пускали все, начиная с ниток, мыла, карандашей, мeдной и жестяной посуды, лишняго бeлья и кончая буквально рубашкой, снятой с тeла за неимeнiем лишней, тужурками, одeялами, простынями. В результатe такого товарообмeна и утоленiя голода на нeсколько часов люди продолжали это путешествiе без послeдних предметов теплой одежды».[342]