Рассказы

— Вот именно. Ты читал его?

— Еще бы!

Мы действительно обошли все озеро. Ни один залив не остался неисследованным, ныряли под бахрому зеленых завес, образуемых ветками стоящих в воде ив, даже в устье речки наведались, той, что несет свои воды в озеро.

Мы чувствовали себя бодро и весело. При нашем приближении плюхались в воду здоровенные лягушки, тут и там взлетали над водной гладью сверкающие карпы и, шумно плеснувшись, оставляли на ней широкие круги; над нами трепетали синие крылышки стрекоз, мы действительно были похожи на Робинзона и его верного Пятницу.

На берег мы сошли только в полдень. Два тракториста, чьи машины непрестанно рокотали в кустарнике по ту сторону шоссе, проводили на берегу обеденный перерыв. Сидя на корточках в тени ив, они держали в руках самодельные удочки.

— У-У-У, это ты посадил в лодку этого разбойника? — обратился ко мне один из них. Ворот его выгоревшей рубахи был расстегнут, рукава засучены. — Ну и находка! Он тебя еще не обокрал?

Цыганенок испуганно посмотрел в мою сторону и словно впервые испытал чувство стыда за свою плохую репутацию. Веснушчатый мальчишка, сидевший возле тракториста, тихо хихикнул.

— Пока не обокрал, — ответил я. — И, насколько я знаю, обкрадывать не станет.

— Посмотрим, посмотрим, — не унимался тракторист. — Ты попробуй оставь его возле машины одного. Другого такого чертенка, как он, тут не сыскать.

— Что чертенок, то правда, — сказал я, — но красть он у меня ничего не собирается.

Цыганенок, до сих пор сидевший в лодке и затаив дыхание слушавший наш разговор, вдруг вскочил на ноги, выпрыгнул на берег и стремительно, без оглядки, помчался к зарослям ивняка в глубине залива.

— Ну зачем же так обижать человека? — сказал я с упреком.

— Тоже мне человек! — ухмыльнулся другой тракторист. — Цыганская душа, ясно тебе? Вора помиловать — добро погубить. Во всяком случае, гляди в оба!

Мне не хотелось продолжать разговор с трактористами, я подождал минут десять, но Яша не возвращался. Тогда я снова оттолкнулся от берега и поплыл на середину озера.

Возвратился я лишь после того, как мне надоело грести. Трактористов на берегу уже не было, их машины снова загудели по ту сторону шоссе. Веснушчатый мальчишка спал в тени ивняка. Яша стоял возле машины, он, как видно, давно меня ждал, одна его рука была за спиной.

Вытащив из воды лодку, я поднялся на берег.

— Привет, Яша!

— Привет!

— Что ты там прячешь за спиной?

— Ничего, — ответил Яша. — Наловил для тебя немного рыбы.

Он показал добрую полсотню пескарей, нанизанных на прутик.

— Это все мне?

— Тебе.

— За что же?

— Так.

— Что ж, спасибо, — сказал я и взял рыбу. — Когда же ты успел столько наловить? Ведь у тебя и удочки не было.

Яша лукаво подмигнул:

— Для тебя найдется. Рыба сама лезет ко мне в руки. А вот Гатё, — он указал грязной ногой на спящего мальчишку, — все время злится, что поймать ничего не может, удавиться готов…

Только спрячь рыбу подальше, а то деду Марину только того и надо. Больше тогда не показывайся ему на глаза. Я открыл багажник.

— Впрочем, мне бы не следовало принимать эту рыбу, — сказал я.

— Почему? — встревожился цыганенок. — Ты не ешь ее?

— Не потому, что не ем. Ловить ведь запрещено?

— Только нам с тобой запрещено, — успокоил мальчик. — Другой сунет деду Марину поллитру, и он закрывает глаза.

Я засмеялся и положил рыбу в багажник. Потом достал свои рыболовецкие снасти и, отобрав несколько крючков, протянул их Яше.

— Мамочка! — воскликнул он. — Ты живешь по-царски, дяденька!

Потом он смерил меня недоверчивым взглядом:

— Ты в самом деле даешь их мне?

Он взял с благоговением крючки, достал откуда-то из-за пазухи спичечную коробку и спрятал бесценный дар. Едва успев сунуть коробку на прежнее место, он вдруг с испуганным видом воскликнул:

— Дед Марин идет! Запирай багажник!

Рыбнадзор появился внезапно. У старика был сонный вид, и он щурил глаза при ярком солнце. К его щеке пристала соломинка.

— Ну как, поплавал? — спросил он.

— Поплавал, — ответил я и угостил его сигаретой.

— И меня покатал, дедушка Марин, — с гордостью вставил Яша.

Но лучше бы он помолчал.

— А ты все еще тут! — гаркнул старик. — Я что тебе говорил, нечисть этакая! Чтобы духу вашего тут не было! Марш!

Он замахнулся вытертой до блеска палкой, но Яша уже улепетывал мимо ивняка в сторону шоссе.

— А ты! — пнул дед Марин спящего Яшиного дружка. — Дома дрыхни сколько влезет, а тут тебе не место.

Мальчишка проснулся, испуганно вытаращил глаза, вскочил на ноги и кинулся прочь, однако старик все же успел стукнуть его палкой по заду.

— Бандюги проклятые! — кричал вслед беглецам старик. — Глаз не сомкнуть из-за них.

Ворча и бранясь время от времени, старик потопал в обход залива — на противоположном берегу появились другие мальчишки.

Притащив лодку на траву, я быстро разобрал ее, рассовал части в мешки и укрепил их на багажнике. Настало время и мне собираться домой. Переодевшись, я завел мотор.

Когда машина выехала на дорогу, я заметил далеко впереди две маленькие фигурки. Поехал вдогонку. Как я и предполагал, это были Яша и его веснушчатый приятель. Они брели посреди дороги, лениво шлепая босыми ногами и поднимая тучки пыли.

Я остановил машину и открыл дверцу.

— Ну, залезайте! Была не была, подвезу вас до Хисара. Ты, Гатё, садись сзади, а Яша сядет рядом со мной!

Лицо цыганенка вдруг расцвело, да иначе не скажешь, на его лице расцвела самая красивая улыбка, какую я когда-либо видел в своей жизни. Он влез в машину, сел возле меня и притих. И молчал до самых городских окраин, где выстроились в ряд одинаково новые домики цыганского квартала.

— Вот здесь остановите, дяденька! — сказал он.

Мальчишки вылезли из машины, затем Яша просунул в окно смуглую голову со слипшимися черными космами и сказал на прощание:

— Спасибо за все, дяденька! До свидания! Может, еще увидимся. — И, немного подумав, добавил с серьезным видом, совсем по-взрослому: — И чтобы ничего плохого между нами не было!

— Дай бог! — усмехнулся я, и машина тронулась.

Я еще долго видел в зеркале, как посреди дороги стоял одинокий мальчишка, провожающий взглядом машину. Но вот за поворотом маленькая фигурка исчезла.

Жертва науки

Наукой и техникой я стал заниматься, можно сказать, с самого раннего детства. Ассистентом у меня был младший брат Монка (в те времена, как и сейчас, родственные связи в научных кругах были нередким явлением). Мне уже стукнуло десять, а в этом возрасте, как известно, фантазия человека не знает границ. Мой пятилетний брат, ассистент, на заре нашей научной деятельности еще не умел читать. У него не было ни моих знаний, ни опыта, но все это он восполнял какой-то неукротимой любознательностью, иными словами, всюду совал свой нос и, как говорила наша бабушка, был ко всякой дырке затычка. Должен обратить внимание и на другое важное обстоятельство: нас частенько колотили с помощью всевозможных орудий, начиная с отцовской руки и кончая обструганной специально для этой цели кизиловой палкой.

А это при тогдашних условиях развития науки имело немалое значение. Самые большие авторитеты внушали всем и каждому, что лучший учитель человека — палка.

Перво-наперво нас с братом увлекло горнорудное и литейное дело. Сейчас я попробую рассказать, как и почему у нас зародился интерес к этим на первый взгляд не столь привлекательным отраслям науки и техники. Я хочу рассказать при этом о трудностях и преградах, которые нам пришлось преодолеть на своем тернистом пути, а также о жертвах, принесенных нами во имя торжества дела.

Недалеко от нас, в большом двухэтажном доме, жил богатый торговец Милтиадов. В принадлежавшем ему магазине «Париж» торговали рыбой, икрой и всевозможными деликатесами. У торговца был один-единственный ребенок, мальчик по имени Щилианчо, мой ровесник. Очень его баловали родители, этого Щилианчо. Игрушки для него привозили из Софии и даже из Афин и Стамбула. И вот однажды — мне этот день крепко запомнился — случилось такое, что я чуть было не лопнул от зависти. Щилианчо получил очередной подарок, да какой — полный набор оловянных солдатиков: около полсотни пехотинцев с ружьями за плечом, пяток мчащихся на конях офицеров с саблями наголо, знаменосец, два трубача и два барабанщика. Пестро раскрашенные, солдатики были совсем как живые. Когда мы с братом увидели через забор, как Щилианчо в беседке выстраивает на столе своих солдатиков, нас уже не могла остановить никакая сила.

Мы тоже должны иметь подобное сокровище. Без него наша жизнь теряла всякий смысл. Просить отца, чтобы он выписал оловянных солдатиков из Стамбула, было бы просто смешно. Хотя и маленькие, мы неплохо знали жизнь и понимали, что чудес на свете не бывает. В лучшем случае все бы кончилось подзатыльником. Надеяться на бога да на его добряков ангелов мы бы тоже не стали — это больше подходило старым бабкам, а мы с братом уже в ту пору были вполне современные люди, дети двадцатого века. Нам оставалось одно — обратиться к науке и технике, то есть, опираясь на свои знания, изготовить оловянных солдатиков собственными руками.

Что для этого требовалось?

Прежде всего сырье, проще говоря, свинец и, конечно же, модели — без них мы не могли изготовить формы. Модели мы раздобыли без особого труда. Уже на третий день Щилианчо стал жаловаться своим дружкам на улице, что у него пропало несколько солдатиков. Куда-то запропастился один пехотинец, всадник, барабанщик и знаменосец (пускаться в такое рискованное предприятие без знаменосца и барабанщика не было никакого смысла).

Мы смастерили гипсовые формы, после чего модели перебросили (не без сожаления) через забор в Щилианчов сад. Изготовленные нами формы были очень оригинальны, быть может единственные в своем роде. Во всяком случае, ни в одном научно-техническом журнале описания подобного устройства я не встречал. Каждую форму составляли две половины коробки из-под сигарет, начиненные гипсом. Одному господу богу было известно, как с помощью этих форм мы могли отлить оловянных солдатиков. Что касается меня и моего ассистента, то мы нисколько не сомневались в успехе начатого дела.

Мы уже мечтали не об отдельных солдатиках. В нашем воображении из сигаретных коробок, наполненных гипсом, выходили целые роты, полки, бригады, дивизии и армии — располагая такой силой, мы могли покорить весь мир. Мы полагали, что, хорошо наладив производство, сможем снабдить пушечным мясом всех ребят города и округи. Дорого брать мы не собирались — по одному леву за пехотинца, по два — за офицера и по три — за барабанщика и знаменосца (в нашем представлении барабанщики и знаменосцы ценились гораздо дороже, чем простые офицеры, пусть даже на конях). Мы уже мечтали на вырученные деньги снарядить научную экспедицию, купить парусную яхту, запастись провизией, ружьями, одеждой для тропиков и с первым же попутным ветром отправиться в африканские джунгли, даже не предупредив своих неблагодарных родителей.

Итак, все теперь упиралось в сырье. Известно, что оловянные солдатики делаются из свинца. Чего, казалось бы, проще, но на деле…

Попробуй-ка раздобыть свинец, когда в кармане ни гроша! Два дня мы вертелись вблизи стройки. Ассистент видел, как рабочие переносили длинную свинцовую трубу. Эта труба наверняка ничего бы не потеряла, если бы стала на полметра короче. Только из этого ничего не вышло. В те времена на стройках был порядок.

Неожиданно у нас родилась гениальная идея. Недалеко от нас (мы жили почти на самой окраине города) находились казармы 24-го пехотного полка ее высочества княгини Элеоноры. У всех казарм, как известно, имеются стрельбища. Какой прок от солдата, если он не умеет стрелять. В земляной насыпи стрельбища всегда полно пуль. А пули свинцовые, об этом и дети знают. Значит, вопрос стоял так: необходимо проникнуть в казармы, каким-то образом добраться до стрельбища, а уж там — не плошай… Но как проникнуть в казармы? Ведь их охраняют вооруженные часовые.

Казарменный двор, расположенный по ту сторону городского сада, выходил на крутой берег моря. Двор был обнесен оградой из колючей проволоки.

Но разве колючая проволока могла служить преградой для мальчишки, всей душой преданного науке? Где-то совсем рядом тянулось стрельбище. Вдоль всей ограды ходил один-единственный часовой. Если незаметно прошмыгнуть у него за спиной, добраться до глубокого окопа перед насыпью, то можно считать, что дело сделано.

Мы приступили к осуществлению своего плана. Через проволочное заграждение ассистент проник на территорию казарм. Если даже его поймают, что они ему сделают, пятилетнему малышу. Я проинструктировал его как следует: если тебя сцапают, ты сразу в рев, говори, что отстал от матери. Солдаты народ сентиментальный, они никогда не станут обижать ребенка, отставшего от матери. Они сами начнут выковыривать пули из земли, чтобы утешить бедного мальчика.

Этот тщательно продуманный психологический ход превзошел все наши ожидания. Часовой не только не надрал уши и не прогнал Монку, но позвал из караульного помещения других солдат (те все равно умирали от скуки), и все вместе насобирали для заблудившегося малого добрую сотню пуль. Чтобы их унести, специально прихваченный мешочек оказался маловат, и оставшиеся пули солдаты высыпали в полу выгоревшей Монкиной рубашонки. Затем моего ассистента торжественно проводили до главного входа в казармы. Я нашел его там два часа спустя после того, как он преодолел проволочное заграждение. Монка весь сиял от радости и от чувства исполненного долга.

Теперь настало время приступать к главному — к отливке оловянных солдатиков. Мы дождались субботы, мама в этот день уходила в баню часа на три, не меньше — этого времени с лихвой хватило для того, чтобы спокойно провести операцию.

Мы растопили печку и, когда дрова превратились в золотой жар, сунули в него угольные щипцы и поставили на них старую жестянку из-под знаменитой ваксы «Ималин», доверху наполненную пулями.

Вперив глаза в желтую жестянку, мы затаили дыхание. Только бы все получилось как надо! Сбудутся ли наши заветные мечты? Загорятся ли благородной завистью глаза городских ребят? Едва ли Коперник следил с таким напряженным вниманием за далекими звездами, как мы за простой жестянкой из-под ваксы. Едва ли Колумба охватило такое волнение, когда матрос с верхушки мачты воскликнул «Земля!», какое испытывали мы при виде того, как пули превращались в тускло-серебристую жидкость, постепенно наполняя жестянку.

Руководя операцией (в моих руках были щипцы), я приказывал ассистенту приготовить формы и расположить их вокруг меня, чтобы удобно было наливать в них свинец. Когда все было готово, я начал дрожащей рукой вынимать из печки щипцы. Из топки уже выглянула жестянка с кипящим свинцом.

Но именно в это волнующее и неповторимое мгновение села мне на нос какая-то глупая муха. Представляете себе — жрец науки с мухой на носу! Чтобы ее прогнать, я мотнул головой, и рука моя дрогнула. У меня на глазах жестянка с кипящим свинцом скользнула вниз по щипцам, наклонилась, и в тот же миг я почувствовал дикую боль в правой ноге, выше колена. В глазах стало темно, ассистент и вся кухня завертелись в бешеном вихре и исчезли в непроглядной мгле.

Проснулся я не у себя дома, а в какой-то незнакомой белой комнате. Справа от меня кто-то плакал. Повернув голову, я узнал мать.

Давно я не видел ее в слезах. Я спросил, что все это значит, но она не ответила и залилась горькими слезами. Тут я подумал, что вот сейчас, в этой белой комнате, мне всыплют хорошенько. Но, к моему великому удивлению, этого не случилось. Напротив, такой нежности я до сих пор не подозревал в своей матери. Мне устроили выволочку лишь дней через двадцать, когда меня выписали из больницы и я, прихрамывая, вернулся домой. Но наказали меня только так, для виду. Злость отца к тому времени уже прошла, больше всего досталось моему ассистенту Монке.

Однако этого было вполне достаточно, чтобы охладить мою страсть к литейному делу. Да и шрам, который до сих пор отчетливо виден у меня на ноге, не вдохновляет меня продолжать исследования в этой области науки. Что и говорить, в те тяжелые, мрачные времена заниматься наукой было небезопасно, она требовала немалых жертв. Джордано Бруно, как известно, даже погиб на костре.

Наша тайна

В двух километрах от города, у большой излучины реки, в непроходимых зарослях светло-зеленого ивняка, где в самое знойное лето трава сохраняет свою мягкость и свежесть, мы устроили себе убежище. Тут мы хранили наше оружие: деревянные ружья и сабли, тут, лежа на животе, мы читали измятые от длительного ношения за пазухой романы о пиратах и благородных разбойниках. В этом дивном потайном месте мы создавали нашу чету, и я до сих пор помню тот день, когда, дрожа от волнения, мы порезали карманным ножом пальцы и, смешивая кровь, клялись хранить до гроба верность друг другу, защищать бедных, сирот и вдов, всеми силами бороться с жандармами — нашими злейшими врагами — и никогда не водиться с девчонками.

Нас было семеро мальчишек не моложе восьми и не старше двенадцати лет. Все мы жили в Старой слободе, там, где, прижавшись одна к другой — садов здесь не было, — в невообразимой пыли и грязи ютились лачужки городской бедноты. Родители большинства из нас были рыбаками или работали на кирпичном заводе, и только я один в чете был, так сказать, аристократ. Мой отец служил инкассатором, то есть был человеком умственного труда, а не физического; кроме того, на пасху мне сшили штаны из новой материи — нечто необычное для нравов Старой слободы, где штаны переходили по наследству от отца к сыну, от брата к брату.

Нашим вожаком был Ванька — низенький, крепко сбитый мальчуган с наголо остриженной головой и веснушчатым курносым лицом. На его левой руке, у самого локтя, красовался вытатуированный синий якорь с надписью «Дерзкий». Татуировку сделал ему его брат, моряк, и Ванька очень ею гордился. В чете были мальчишки побольше и посильнее его, но Ваньку сделали главарем его почти кошачья сноровка, его сообразительность, острый ум и язык, а также то, что у него был брат герой — не моряк, а другой. Этот другой таинственный брат уже три года сидел в Плевенской тюрьме «за политику», как говорил Ванька. Кроме того, у нашего Ваньки было еще одно преимущество: он был сирота. Отец его, лучший рыбак во всем городе, два года назад уплыл на лодке по реке и больше не вернулся. Пустую лодку его обнаружили на другой день, а труп так и не удалось найти.

— Пьян он был тогда, — рассказывал нам Ванька. — С горя напился. За день до этого его вызывали в полицию, все из-за старшего брата…

А как выпустили — он прямо в корчму… Домой пришел хмурый, избил маму и меня, а ночью смылся… Я слышал, как он собирался, но откуда я знал… И потом, я рассердился на него за то, что побил меня… А как с ним было весело, когда он был трезвый!.. Как начнет, бывало, играть на мандолине румынские песни, ноги сами танцуют!..

— Но он же умел плавать? — спрашивали мы. — Как же он мог утонуть?

Ванька махал рукой и отвечал совсем по-взрослому:

— Я же вам сказал, горе его изводило. А потом, пьяному плыть трудно, голова тяжелая…

После такого разговора Ванька еще более отчаянно бросался в бой, ожесточенно рубил деревянной саблей воображаемых жандармов, но все мы видели — нет в его игре радости, тяжело ему. И тогда мы покидали свое убежище задолго до захода солнца.

Ванькина мать провела жизнь в непосильном труде и рано состарилась. Работала она в школе уборщицей, а так как после смерти отца ее заработка не хватало, то она еще стирала белье в купеческих домах на главной улице. Ванька называл ее «старая», не слушался ее, часто грубил ей, однако мы знали, что он ее очень любит, но как-то по-своему. Однажды директор школы обругал ее, сказал, что она вырастила негодяев и разбойников, и старушка вернулась домой вся в слезах. Когда она рассказала про свою обиду соседям, возле нее был и Ванька. В ту же ночь в директорском кабинете кто-то побил камнями окна. Несмотря на долгое расследование — в школу по этому случаю даже тайные сыщики приходили, — виновника так и не нашли. Одни только мы догадывались, кто и почему это сделал, и еще больше полюбили нашего вожака.

Лето в 1944 году выдалось в нашем краю страшно жаркое. Целых два месяца не было ни капли дождя. Безжалостное солнце, висевшее на бледном, безоблачном небе, было похоже на мутную электрическую лампу в городском кинотеатре. Старая мостовая городских улочек покрылась толстым слоем грязной серой пыли. От малейшего дуновения ветра со стороны реки эта пыль вздымалась тучами, проникала в окна и двери, и от нее всё в городе — и дома, и деревья, и люди — стало каким-то серым.

И вот в один из самых знойных августовских дней в городе произошло событие, которое взбудоражило всех. Точно в обед в порт прибыл немецкий военный буксир и притащил за собой десяток барж. Груз был весьма необычен. На палубах барж, ничем не прикрытые, прямо под жгучими лучами солнца стояли рядами санитарные носилки, и на них, перевязанные грязными, окровавленными бинтами, лежали худые, с заросшими лицами раненые немцы. Это были совсем не те веселые и сытые солдаты, которых мы знали года три назад. Тогда они, раздевшись до пояса, шумно мылись у городских колонок, жевали шоколад и горланили по вечерам «Лили Марлей».

Теперь перед нами было страшное зрелище. Но долго смотреть нам не пришлось. С буксира соскочили мрачные, злые солдаты со свастикой на рукавах и с грубыми окриками стали расталкивать толпу любопытных. Наши городские полицейские, приведенные самим комендантом, тоже вмешались, размахивая дубинками, и скоро у пристани не осталось ни одного человека.

По городу пошли разные слухи. Рассказывали, что немцам здорово всыпали в Румынии, что раненых привезли оттуда, что Румынии уже «капут», что скоро и у нас должен подуть другой ветер.