Завещание майя

Магия пульсирующего прибоя быстро справилась со своей задачей. Доминика отпила вина, закрыла глаза, и ее мысли снова вернулись к сегодняшнему разговору с Майклом Гэбриэлом.

Четыре Ахау три Канкин. Доминика не слышала этих слов с раннего детства.

Она не заметила, как задремала. Ей снова было шесть лет, и снова она находилась в горах Гватемалы, рядом со своей бабушкой по материнской линии. Под горячим полуденным солнцем они возились с луковыми грядками, стоя на коленях. Девочка ловила каждое слово, которое скрежещущим голосом произносила старая женщина.

Этот календарь достался нам от наших предков, ольмеков,[7] чья мудрость была дарована нашим учителем, Кукульканом.[8]

Задолго до того как в наши земли пришли испанцы, наш великий учитель оставил нам предостережение о том, что грядут черные дни. Четыре Ахау три Канкин, последний день календаря майя. Бойся этого дня, деточка. Когда настанет время, ты должна будешь вернуться домой. В книге «Пополь Вух» говорится, что только здесь, в этом месте, мы сможем сохранить жизнь.

Доминика открыла глаза и посмотрела на темный океан. Алебастровые гребешки пены сияли, отражая почти незаметный из-за туч лунный свет.

Четыре Ахау три Канкин — двадцать первое декабря 2012 года.

Предсказанный человечеству Судный день.

ДНЕВНИК ЮЛИУСА ГЭБРИЭЛА

24 августа, 2001 год

Я профессор Юлиус Гэбриэл.

Я археолог, ученый, работающий с реликвиями прошлого, пытаюсь понять древние цивилизации. Я использую оставленные нашими предшественниками факты для построения гипотез и формулирования теорий. В поисках зернышка правды я просеиваю многочисленные мифы и ложные истины, создававшиеся тысячелетиями.

Во все века такие ученые, как я, сталкивались с яростным сопротивлением человеческого страха истине. Ярлык ереси — вот излюбленное оружие, помогающее Церкви и государству, судье и присяжным расправляться с теми, кто провоцирует их боязнь принять новую реальность.

Я ученый. Я не политик. Меня не привлекает перспектива годами излагать неподтвержденные фактами теории перед аудиторией самозванцев, которые голосованием решают, может ли высказанная мысль о судьбе человечества иметь право на существование или нет. Истина же по своей природе не имеет ничего общего с процессом демократического голосования. Как добросовестный исследователь, я интересуюсь лишь тем, что происходило на самом деле, и тем, что еще может произойти. И если истина окажется настолько невероятной, что на меня навесят ярлык еретика, то так тому и быть.

В конце концов, я окажусь в хорошей компании. Дарвин был еретиком. А до него — Галилей. Четыре века назад Джордано Бруно был сожжен на костре, поскольку настаивал на том, что мы не одиноки во Вселенной.

Как и Бруно, я умру задолго до трагического конца самого человечества. Здесь покоится Юлиус Гэбриэл, жертва отказавшего сердца. Мой врач пытается заставить меня заботиться о сердце, предупреждает, что этот орган не что иное, как бомба с часовым механизмом, готовая взорваться в любой момент. Пусть взрывается, отвечаю ему я. Этот бесполезный орган, мое сердце, приносит мне лишь горе, потому что одиннадцать лет назад, после смерти моей возлюбленной, оно разбилось.

* * *

Здесь записаны мои воспоминания, история моей жизни и результат тридцати двух лет работы. У моего желания свести всю информацию воедино есть две причины. Во-первых, само мое исследование настолько спорно, а его результат настолько ужасающ, что я полностью отдаю себе отчет, что научное сообщество все силы направит на то, чтобы задушить, утаить и отказаться признать правду о судьбе человечества. Во-вторых, я знаю, что среди людей есть и такие, как мой сын, те, кто предпочитает драться, а не сидеть закрыв глаза в ожидании конца света. Вам, моим «воинам спасения», я и оставляю этот дневник, передаю своеобразную эстафетную палочку надежды. За этим текстом стоят десятилетия тяжелого труда и лишений — я записал лишь краткий срез человеческой истории, который мне удалось добыть из тысячелетних наслоений известняка. Теперь судьба нашего вида находится в руках моего сына — и, возможно, в ваших руках. Как минимум, вы выйдете из того большинства, которое Майкл называет «блаженными несведущими». Помолитесь, чтобы такие люди, как мой сын, смогли разгадать загадку майя.

А затем помолитесь о себе.

Говорят, что страх смерти страшнее самой смерти. Я уверен, что смерть дорогого человека еще страшнее. Испытать, как родная душа ускользает прочь у тебя на глазах, ощущать, как остывает тело любимой на твоих руках, — страшное испытание для одного сердца. Иногда я даже радуюсь тому, что умираю, поскольку я не могу даже представить, что стану свидетелем уничтожения всего человечества во время грядущего планетарного холокоста.

Тех из вас, кто готов посмеяться над моими словами, я предупреждаю: предсказанный день близок, и попытки игнорировать угрозу ничего не изменят.

* * *

Сейчас я сижу за кулисами сцены в Гарварде, ожидая своей очереди выступать, и пытаюсь привести в порядок записи. От моей речи зависит многое — от нее зависят тысячи жизней. Больше всего меня волнует тот факт, что самомнение моих коллег помешает им беспристрастно выслушать мои выкладки. Если мне представится шанс подкрепить свою речь фактами, я знаю, что смогу достучаться до их разума, ведь они ученые. Больше всего я боюсь, что в этом шансе мне откажут.

Страх. Уверен, что сейчас именно он движет мной, но в тот судьбоносный день в мае 1969 года, когда я начал свои исследования, мной руководил не страх, а жажда славы и признания. Тогда я был молод и считал себя бессмертным, обладал отвратительным характером вкупе с юношеской злостью; у меня была только что полученная докторская степень и признание моих заслуг Кембриджским университетом. Мои ровесники протестовали против войны во Вьетнаме, занимались любовью, боролись за равенство полов, а я, получив отцовское наследство, собрался в путешествие с двумя компаньонами — моим (бывшим) лучшим другом Пьером Борджией и великолепной Марией Розен. Нашей целью было разгадать тайну календаря майя и их пророчества об апокалипсисе, которые существовали уже две с половиной тысячи лет.

Вы никогда не слышали о пророчестве календаря майя? Я не удивлен. Разве станет кто-нибудь в наши дни тратить время на то, чтобы узнать об оракуле, пророчившем смерть, из какой-то там древней цивилизации Центральной Америки?

Через одиннадцать лет, когда вы и ваши близкие будете корчиться в предсмертной агонии, борясь за последний в вашей жизни глоток воздуха, вы, возможно, пожалеете, что не нашли времени.

Я могу назвать даже дату вашей смерти — двадцать первое декабря две тысячи двенадцатого года.

Итак, теперь вы официально предупреждены. И можете либо действовать, либо, как страус, спрятав голову в песок, пребывать в неведеньи, как поступило большинство моих коллег.

Конечно, для рационально мыслящих людей вполне нормально отмахнуться от пророчеств календаря майя как от глупого суеверия. И я до сих пор помню реакцию моего профессора, когда он узнал, на чем я собрался сфокусировать свое исследование. «Ты попусту тратишь время, Юлиус. Майя были язычниками, группой дикарей, живших в джунглях и веривших в важность человеческих жертвоприношений. Господи прости, да они даже до изобретения колеса не додумались…»

Мой профессор был и прав и не прав одновременно — в этом заключается парадокс. Древние майя на самом деле не понимали значения колеса, зато они смогли на вполне достойном уровне овладеть астрономией, архитектурой и математикой, причем уровень этот зачастую сравним, а порой и превосходит наши нынешние знания. Если воспользоваться аналогией, то майя можно сравнить с четырехлетним ребенком, который научился играть пятую симфонию Бетховена, хотя еще не может дотянуться до клавиш пианино.

Я знаю, что вам, как и большинству самопровозглашенных «образованных» людей, сложно в это поверить. Но доказательства неопровержимы. Именно это заставило меня отправиться в путешествие, поскольку игнорировать пророчество невероятно точного календаря лишь потому, что сложно представить себе апокалипсис, — это все равно что отрицать теорию относительности на основании того, что Эйнштейн придумал ее, будучи младшим клерком.

Так что же такое календарь майя?

Попробую объяснить вкратце.

Если я попрошу вас перечислить функции календаря, вы наверняка начнете с описания его как предмета, который помогает вам ориентироваться в днях недели и месяца. Отталкиваясь от этого в чем-то ограниченного предположения, давайте посмотрим, чем на самом деле является календарь. Календарь — это приспособление, предназначенное для определения (по возможности точного) положения Земли относительно Солнца.

Наш современный западный календарь впервые появился в Европе в 1582 году. Он построен на григорианском календаре, в основе которого лежит предположение, что оборот Земли вокруг Солнца составляет 365,25 дней. В этом подсчете заключена очень маленькая, но все же погрешность — 0,0003 дня в год, что довольно точно для ученых шестнадцатого века.

Майя получили свой календарь в наследство от предков — ольмеков — таинственного народа, который прекратил существование около трех тысяч лет назад. Представьте себе на миг, что вы живете тысячи лет назад. Нет еще ни телевидения, ни радио, ни телефонов, ни часов, и перед вами стоит задача составить звездную карту и определить период времени, за который наша планета совершает один оборот вокруг Солнца. Каким-то образом ольмеки без точных инструментов смогли подсчитать, что солнечный год длится 365,2420 дня. В этом подсчете содержится еще меньшая погрешность — 0,0002 дня.

Позвольте мне переформулировать фразу, чтобы вам было проще уловить суть: календарь майя, составленный три тысячи лет назад, в десять тысяч раз точнее того календаря, которым мы пользуемся сегодня!

Более того, солнечный календарь майя — это всего лишь часть их тройной календарной системы. Второй календарь, «гражданский», использовался параллельно с первым и содержал двадцать месяцев по тринадцать дней. Третья часть календарной системы, «календарь Венеры», или «длинного счета», составлялся на основе движения планеты Венера. Совмещение трех календарей позволяло майя предсказывать астрономические события на огромные промежутки времени — не на тысячи, а на миллионы лет вперед. (Например, один из сохранившихся месоамериканских монументов описывает период времени, датированный четырьмястами миллионами лет.)

Все еще не впечатлены?

Майя верили в Великие циклы — периоды времени, которыми отмечены начала и окончания минувших эпох, зарождения и крушения мира. В календаре указаны пять Великих циклов, или Солнц, нашей Земли. Текущий, и последний, цикл начался четыре Ахау восемь Кумку, то есть 13 августа 3114 года до нашей эры: майя считали этот день датой рождения Венеры. Последний Великий цикл должен завершиться уничтожением всего человечества четыре Ахау три Канкин, что соответствует нашей дате 21 декабря 2012 — в день зимнего солнцестояния.

День мертвых.

Насколько сильна была вера майя в правдивость этого пророчества? После ухода их великого учителя Кукулькана они начали практиковать варварские ритуалы, в том числе человеческие жертвоприношения, вырезая сердца у тысяч мужчин, женщин и детей.

Так они понимали наивысшую жертву ради того, чтобы предотвратить конец всего человечества.

Я не прошу вас искать панацею, я лишь прошу вас открыть свое сознание. То, чего вы не знаете, может вам повредить, то, что вы отказываетесь видеть, может убить вас. Нас окружают тайны, которые мы не в силах разгадать, не в силах даже осмыслить — но мы должны их понять! Пирамиды в Гизе и Теотиуакане, храмы Ангкора в Камбодже, Стоунхендж, послание в пустыне Наска и как апофеоз — пирамида Кукулькана в Чичен-Ице, — эти древние места, все их величие, все их необъяснимые чудеса предназначены не для того, чтобы привлекать туристов, это фрагменты огромной мозаики, призванной предотвратить уничтожение нашего вида.

Мой жизненный путь почти окончен. Я оставляю эти записи, воспоминания об ошеломляющих доказательствах, собранных мною за три десятилетия, моему сыну Майклу и всем тем, кто доведет мою работу ad finem — до конца. Я представляю доказательства своего предположения в том порядке, в котором находил их, попутно пытаясь описать историю создания этих доказательств, — в том порядке, в котором они появлялись в истории человечества.

Должен признать, что я не испытываю ни малейшего удовольствия от того, что мое предположение подтвердилось. И должен признать: я молю Бога о том, чтобы это было ошибкой.

Но я не ошибаюсь…

Выдержка из дневника профессора Юлиуса Гэбриэла. Источник: каталог Ю. Г. 1969–1970, страницы 12–28.

3

11 сентября 2012 года

Майами, Флорида

Майклу Гэбриэлу снился сон. Он снова находился за кулисами знакомой аудитории, на полу, голова отца покоилась у него на груди — они ждали приезда «скорой помощи». Юлиус знаком попросил его нагнуться пониже, чтобы передать сыну секрет, который хранил одиннадцать лет, со дня смерти своей жены.

— Майкл… центральный камень…

— Пап, не пытайся говорить. «Скорая» уже едет.

— Слушай меня, Майкл! Центральный камень, главный ориентир… я вернул его.

— Я не понимаю. Какой камень?

— Чичен-Ица.

Водянистые глаза отца расфокусировались, и тело мертвым грузом придавило грудь Мика.

— Пап… Папа!

Мик проснулся в липком поту.

* * *

Утро, 8:45

Доминика, приветственно помахав служащей за справочным столом, направилась к главному посту охраны. Мускулистый охранник с улыбкой наблюдал за ней, отчего рыжеватая полоска его усов приподнялась и растянулась над верхней губой, открывая желтые зубы.

— Ну, доброе утро, солнышко. Я Раймонд, а ты, насколько я понимаю, наш новый интерн.

— Доминика Вазкез. — Она пожала его грубую ладонь, заметив капельки пота на толстом веснушчатом запястье.

— Прости, я только что из спортзала. — Раймонд вытер руки полотенцем, нарочито поигрывая мышцами. — Я собираюсь участвовать в конкурсе «Мистер Флорида» в ноябре. Как думаешь, у меня есть шанс?

— О, конечно. — Господи, пусть он только не начнет заигрывать…

— Может, придешь посмотреть на меня, оказать, так сказать, моральную поддержку? — Светло-карие глаза в обрамлении коротких белесых ресниц невинно расширились.

Будь вежливой.

— А туда придет много народу?

— Не очень, но я могу устроить тебе местечко недалеко от сцены. Пойдем, солнышко, мне надо оформить пропуск и сделать термальный снимок твоего лица. — Раймонд открыл стальную решетчатую дверь и придержал ее для Доминики, поигрывая трицепсами. Проходя мимо, Доминика чувствовала, как скользит по ней его взгляд.

— Садись туда, давай для начала сделаем тебе пропуск. Мне понадобятся твои водительские права.

Она отдала ему права, села на стул с прямой спинкой перед черным аппаратом размером с холодильник. Раймонд вставил карточку в боковую щель и ввел ее данные в компьютер.

— Улыбочку.

Вспышка сверкнула перед ее глазами, оставив назойливые темные пятнышки.

— К концу твоей смены пропуск будет готов. — Он вернул ей водительские права. — О'кей, теперь садись перед вот этой инфракрасной камерой. Видела когда-нибудь тепловую карту своего лица?

А ты когда-нибудь спину сам себе брил?

— Нет, ни разу.

— Инфракрасная камера создаст уникальное изображение твоего лица, реагируя на тепло кровеносных сосудов под кожей. Даже близнецы под инфракрасным излучением выглядят по-разному, к тому же рисунок сосудов никогда не меняется. Компьютер фиксирует тысячу девятьсот разных термических точек. При сканировании зрачка учитывается только двести шестьдесят шесть отличительных характеристик, а у отпечатков пальцев их только сорок…

— Рэй, это, конечно, очень интересно — но нужно ли? Я никогда не видела, чтобы кого-то проверяли инфракрасным сканером.

— Это потому, что ты не бывала здесь ночью. Магнитная лента на твоей идентификационной карточке — это все, что требуется для того, чтобы войти и выйти отсюда в течение дня. Но после половины восьмого вечера тебе понадобится вводить личный пароль, а затем становиться под инфракрасный сканер, чтобы провести идентификацию. Тогда компьютер сопоставит термальные отпечатки с теми, которые я введу в твой личный файл. Без предварительного сканирования выйти из этого здания ночью невозможно, да и сканер невозможно обмануть. Улыбнись.

Доминика угрюмо уставилась в круглый зрачок камеры, спрятанный за толстым стеклом. Она чувствовала себя глупо.

— О'кей, теперь повернись налево. Хорошо. Теперь направо. Теперь посмотри вниз. Готово. Эй, солнышко, тебе нравится итальянская кухня?

Приехали.

— Иногда.

— Я знаю отличный ресторанчик неподалеку. В котором часу ты освобождаешься?

— Я сегодня вообще-то не могу…

— А когда можешь?

— Рэй, честно говоря, в мои правила входит обязательный пункт — не встречаться с персоналом.

— А кто говорил о свидании? Я говорил об ужине.

— Если это будет просто ужин, то да, как-нибудь я с удовольствием составила бы тебе компанию, но сегодня я действительно не могу. Мне нужно несколько недель, чтобы тут освоиться. — И придумать следующие отговорки. Она мило улыбнулась, надеясь смягчить этим свой отказ. — Кстати, если сейчас ты тренируешься, тебе следует быть поосторожней с итальянской кухней.

— Ладно, солнышко, но помни о моем предложении. — Лучезарная широкая улыбка. — И запомни, если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся, проси.

— Запомню. Но мне действительно пора идти, доктор Фолетта ждет…

— Фолетта не появится до позднего вечера. У него ежемесячное собрание управленцев. Эй, я слышал, что он приписал тебя к одному из своих пациентов. Как его зовут?

— Майкл Гэбриэл. Что ты о нем знаешь?

— Немного. Фолетта притащил его с собой из Массачусетса. Я знаю, что начальство и персонал изрядно взбесились из-за этого. Фолетте наверняка пришлось нажать не на одну кнопку, чтобы их успокоить.

— Что ты имеешь в виду?

Раймонд отвел глаза, избегая ее взгляда.

— Да так, ничего.

— Перестань. Ответь мне.

— Нет. Мне придется научиться помалкивать. Фолетта твой босс. Я не хочу говорить ничего такого…