Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг.

05.36 — у Каролина мощная атака при поддержке танков;

07.19 — танковая атака у Клепачей;

09.45 — массированные атаки северо-западнее Кошели.

В это время севернее Зельвы 7-я танковая дивизия начала движение через долину Зельвянки. Атака вне шоссе по труднопроходимой местности была сопряжена с немалыми трудностями. Советской дивизии пришлось использовать для наступления единственную пригодную для движения дорогу между Самаровице и Золочеево. На польской карте 1930-х годов она вообще обозначена пунктиром.

Потрепанная в боях и растерявшая немало техники в маршах, дивизия Борзилова все еще оставалась махиной с множеством разнообразной техники. Медленно продвигаясь по узкой дороге через болота и переправляясь через Зельвянку вброд по одной машине, 7-я танковая дивизия вытянулась гигантской стальной змеей. Длина дивизионной колонны составляла предположительно от 10 до 20 км, переход долины занял исключительно много времени. Даже если предположить, что движение началось с первыми лучами солнца, т. е. в 03.50 утра, к 16.00 соединение еще не смогло полностью собраться западнее Деречина — узла дорог к северу от Зельвы. К слову сказать, Борзилов в своем отчете о боевых действиях 7-й танковой дивизии проскакивает этот период, хотя, вообще говоря, он не менее интересен, чем контрудар под Гродно. Интересно, в частности, построение соединения для прорыва. Если артиллерия в традициях Финской войны плелась в хвосте, то шансов у дивизии пробиться сквозь сколь-нибудь сильный заслон немцев не было с самого начала.

По другую сторону фронта боевые действия также протекали совсем не так, как было запланировано. Наступление на север не началось в 04.00. Во-первых, подходившие со стороны Слонима танки 10-й дивизии задерживались. Во-вторых, передовой отряд XII корпуса «Фон Штольцманн» рано утром был атакован северо-западнее Слонима крупными силами советской пехоты и танков. Это были части 3-й армии, выбравшие путь к отступлению через Слоним.

Тем временем советские сковывающие атаки южнее Зельвы заставили штаб XII корпуса отдать в 09.00 приказ по телефону не начинать наступление на север. Однако с 09.10 в район сосредоточения начал прибывать 7-й танковый полк. Он задержался из-за столкновения на дороге с небольшой группой советской пехоты с танками. Кто это был — уже вряд ли удастся выяснить, но, скорее всего, какие-то подразделения, прорвавшиеся у Песков вместе с 3-й армией. Прибытие танков заставило поменять решение и через 45 минут, в 09.45, последовал приказ все же начать наступление. Боевая группа «Томас» начала движение к Деречину. В 14.35 она заняла высоту 191 (на юго-запад от Деречина). Части советской 7-й танковой дивизии и немецкая боевая группа медленно, но верно сближались друг с другом.

О том, что произошло далее, повествует доклад полковника Томаса:

«В середине дня 29 июня произошло тяжелое столкновение с русской танковой колонной, когда 71-й пп, наступавший двумя колоннами с одним танковым подразделением в составе каждой, нанес удар в разрыв между отдыхавшим в Деречине вражеским авангардом и отдыхающей дальше к западу основной массой противника.

Остановившиеся для отдыха на дороге Золоцеево — Деречин вражеские танки были немедленно атакованы и подожжены. В конце концов наши и вражеские машины перемешались. Благодаря быстроте атаки передовые части русской колонны были застигнуты врасплох и уничтожены, в то время как пехота при поддержке наших танков и развернувшихся на южной окраине Деречина частей 29-го артполка атаковала занятое крупными силами противника Золоцеево.

Из-за недостаточной разведки численность противника была неизвестна (речь шла о крупных подразделениях отступавшей на восток 4-й русской танковой армии), так что наше наступление захлебнулось с наступлением темноты. Русские при поддержке артиллерии перешли крупными силами в наступление, так что 7-й тп и 71-й пп пришлось отвести на позиции на высоту 131 западнее Деречина. Отсюда можно было держать под обстрелом дорогу Золоцеево — Деречин, однако нельзя было помешать тому, что противник, отклоняясь от нее к северу и к югу, прорывался на восток»[140].

Таким образом, две наступающие группы, советская и немецкая, столкнулись нос к носу у Деречина. К моменту столкновения 7-я танковая дивизия еще была растянута «кишкой» вдоль дороги и большей частью еще оставалась в долине Зельвы и на западном берегу реки. Соответственно боевая группа Томаса всеми силами старалась не позволить советской дивизии вырваться из заболоченной долины Зельвянки. Для этого они атаковали деревню Золоцеево, перекрывавшую выход из долины по единственной дороге. Тем не менее советские части все же сумели прорваться на восток и юг, т. е. в тыл немецким подразделениям на Зельвянке. Более того, запрошенную для наступления авиацию немцам пришлось использовать для отражения атак советских танков. В журнале боевых действий 29-й моторизованной дивизии об этом было сказано следующее: «Всего противотанковой артиллерией и пикирующими бомбардировщиками было уничтожено более 20 танков, в том числе тяжелых. Противник понес тяжелые потери. Генерал фон Болтенштерн[141] требует немедленной отправки еще одной зенитной батареи, потому что ожидаются новые танковые атаки. Кроме того, он требует немедленной доставки горючего». Немцами был также заявлен разгром 7-го мотострелкового полка, принадлежавшего дивизии Борзилова. Однако эти успехи не прошли для немцев безболезненно. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса отмечалось, что 29-я моторизованная дивизия «29 июня ведет тяжелые бои в районе западнее Слонима, неся тяжелые потери».

В целом приходится констатировать, что обходной маневр советской 7-й танковой дивизии 29 июня не удался. Сражение с группой Томаса на выходе из долины Зельвянки не позволило реализовать задуманный командованием план прорыва. Тем временем обстановка неуклонно ухудшалась — на линию обороны на Зельвянке начала прибывать пехота XII корпуса. В течение второй половины дня 29 июня на рубеж Зельвянки вышел 107-й полк 34-й пехотной дивизии. В итоговой сводке группы армий «Центр» за 29 июня указывалось: «Частичный вывод 29 пд(мот.) предполагается на середину дня или на вечер 30.6. 34 и 31 пехотные дивизии — на участке Зельва, сев.-зап. Ружаны»[142]. Это уже радикально меняло ситуацию. Вместо одной моторизованной дивизии советскому прорыву теперь противостояли две пехотные дивизии и оставшиеся на позициях части моторизованной дивизии. Также с запада наконец-то подошел увлекшийся «параллельным преследованием» IX корпус Гейера. Передовой отряд 292-й дивизии вышел с юга к самой Зельве. Прорывающимся частям и соединениям 10-й армии уже буквально в затылок дышала немецкая пехота.

К слову сказать, Гейер дает нам еще одно свидетельство относительно использования советскими частями немецких флагов. В своих воспоминаниях он позднее написал: «29 июня еще нельзя было точно сказать, находится ли Зельва в наших руках или все еще принадлежит врагу. Летчики докладывали о том, что видели немецкие подразделения, ясно различали знамена со свастикой. И одновременно наземные войска докладывали, что в Зельве идет стрельба». Судя по всему, это те же машины, о которых писал Хейдорн (см. выше). То, что такой прием не применялся позднее, объяснимо: ВВС Красной армии в 1942–1943 гг. были активнее, и цеплять на крышу машины тряпку со свастикой было попросту опасно.

Советское командование осознавало, что промедление уже в прямом смысле смерти подобно. Уже вечером 29 июня начались отчаянные попытки прорыва при поддержке артиллерии, танков и кавалерии на немецком фронте восточнее Зельвы и на реке Зельвянке. Как пишет Хейдорн: «Развернувшиеся тяжелые бои, отличавшиеся жертвенными атаками советской кавалерии, продолжались до 04.00 30 июня. Немецкий 15-й пп смог удержать свои позиции; однако он не смог помешать отходу советских частей на восток севернее его позиций»[143].

Очевидно, что неудача с обходным маневром через долину Зельвы заставила советское командование сменить стратегию. Теперь главный удар наносился к югу от Зельвы. Новая попытка прорыва последовала с утра 30 июня. Дальнейший ход событий описан в докладе командира 29-й моторизованной дивизии:

«На рассвете 30 июня с направления Кошели последовала мощная атака противника восемью волнами пехоты при поддержке танков. Противнику удалось продвинуться в направлении Клепаче — Озерница. Командир 107-го пп[144] доложил начальнику оперативного отдела штаба дивизии, что его полк больше не может удерживать позиции из-за больших потерь и нехватки боеприпасов. Командир сражавшегося на южном участке батальона погиб, командиры рот убиты или ранены. Связи с остальными батальонами нет»[145].

Передовая линия обороны была прорвана, и немцы сосредоточили усилия на обороне узла дорог к востоке от нее — Озерницы. В Озерницу стягивались все оказавшиеся под рукой части. Оборону в деревне и на подступах к ней заняли части противотанковых дивизионов 29-й и 34-й дивизий, легкий зенитный дивизион, две роты пехотинцев и даже подразделения связи и штаба 29-й дивизии. Отступающие части 107-го пехотного полка также были вновь собраны в Озернице и по мере возможности введены в бой. В итоге Озерницу не штурмовали, а обходили с севера и юга.

Ситуация была для немцев настолько серьезная, что была особо отмечена специальным промежуточным донесением группы армий «Центр» для Верховного командования вермахта. В нем говорилось:

«Сегодня утром противник прорвался через Зельвянка южнее Зельва на правом фланге 34 пд. Затем был отброшен. Ведется контратака двумя полками по обеим сторонам Озерница. Такой же прорыв противника произошел в лесу северо-восточнее Зельва»[146].

Прорыв «северо-восточнее Зельва» был, скорее всего, организован последними частями 7-й танковой дивизии. При этом в бою были массово использованы танки новых типов. В итоговом донесении группы армий за 30 июня говорилось: «Использование 55-тонных танков и продвижение их друг за другом в 8—10 рядов показывает, что противник через Слоним намерен выйти из окружения по наилучшим дорогам в направлении на юго-восток»[147]. Противник у советских танкистов на этом направлении был прежний — боевая группа полковника Томаса. Она оборонялась на высотах вокруг Деречина. Точных данных о ее потерях не имеется. Однако известно, что к 1 июля число боеготовых танков в 7-м танковом полку снизилось с 176 до 152 машин[148]. 15-й полк 29-й моторизованной дивизии также был атакован крупными силами противника при поддержке танков с севера. Либо это были попытки прорваться с проселочных дорог на шоссе, либо часть общего плана содействия прорыву ударом во фланг и тыл немецкой обороне на Зельвянке.

Упомянутая в специальном донесении «контратака двумя полками» была произведена за счет подтягивания к Озернице двух полков 34-й пехотной дивизии. Большой удачей для немцев было то, что рядом с Озерницей находились готовившиеся к отправке дальше на восток три роты 5-го пулеметного батальона. Почти полсотни пулеметов этих рот были серьезным аргументом против прорывающихся советских колонн. Командир пулеметных рот вскоре доложил, что «наступление противника было отражено широко развернувшимися пулеметными ротами с тяжелыми потерями и части противника отступают». Тем не менее большие группы бойцов и командиров смогли прорываться как на восток, в район Новогрудка, так и по другим направлениям. К последним, в частности, относился отряд во главе с командиром 7-й танковой дивизии Борзиловым. В своем отчете он написал: «30.6 в 22.00 двинулся с отрядом в леса и далее Пинские болота по маршруту Вулька, Величковичи, Постолы, ст. Старушка, Гомель…»[149]. Судя по этому маршруту, он избежал новогрудского «котла» и сумел прорваться через шоссе на юг, в район Пинских болот.

Здесь же имеет смысл остановиться на некоторых легендах, связанных с прорывом частей 6-го мехкорпуса у Зельвы. Опрашивавший уже в наше время местных жителей исследователь Дмитрий Егоров пишет:

«Разведка у германцев работала прекрасно. Уже не столь важно как (с воздуха ли, с земли ли), но немцы в Клепачах были предупреждены: из окружения пробивается крупный штаб, готовьтесь встретить. Они подготовились к встрече очень тщательно и профессионально. На всякий случай подготовили живой щит: согнали население к церкви, стоявшей на холме, и кладбищу. У излучины Ивановки, откуда хорошо просматривалась дорога на Кошели, артиллеристы установили орудия, расчистили сектора обстрела, спалив дома и другие постройки на краю деревни; А чтобы у тех, кому готовили ловушку, не возникло никаких подозрений, на другой возвышенности, тоже за рекой, создали видимость штабного расположения, подняли красный флаг»[150].

Перед нами написанная яркими красками и законченная картина: всевидящие и коварные немцы, заранее знающие обо всем и устраивающие тщательно продуманную засаду с использованием красного флага. Каким образом в постоянно меняющейся обстановке они умудрились вычислить движущийся штаб — непонятно. Не иначе в колонне был переодетый «бранденбургер» с сотовым телефоном, извините, небольшой рацией. Чаще всего штабы вычислялись немцами по работе раций, иногда — по показаниям перебежчиков и пленных. Но когда штаб двигался, сделать это было практически невозможно.

Надо сказать, что Д. Егоров дополнительно нагнетает атмосферу коварства и пишет: «Прибрежная теснина — идеальное место для засады. Ведомая злым роком, в нее и втянулась длинная колонна штаба 6-го мехкорпуса, его медсанбата, других тыловых подразделений»[151].

Теперь, имея немецкие донесения, мы знаем реальную обстановку в районе Клепачей и Кошелей 30 июня. Вышеописанные события могли произойти именно 30 июня, т. к. в предыдущие дни линия обороны немцев по Зельвянке сохраняла устойчивость. Соответственно о выходе к Клепачам штабной колонны не было и речи. Прорыв советских войск происходил по полевой дороге, точнее дорогам, ввиду неудач предыдущих попыток прорыва вдоль шоссе и севернее его. С точки зрения противника, ситуация также была отнюдь не радужной: фронт прорван, немцы лихорадочно собирают отовсюду подвернувшиеся под руку части и пытаются остановить прорывающиеся советские колонны. Им было не до выбора хитроумных способов противодействия отдельно взятой колонне.

Весь этот душераздирающий рассказ о засаде— это додумывание местными жителями несуществующих событий апостериори, ввиду обладания знанием случившейся в Белоруссии в июне 1941 г. катастрофе. Не обошла местных жителей и одна из фобий 1941 г. Так, согласно их рассказам, над Озерницей был 21 июня выброшен немецкий десант. Хотя на самом деле в этот район немецкие части 29-й моторизованной дивизии вышли прозаично по дорогам, без театральной и никому не нужной высадки на парашютах.

Работа историка заключается в том, чтобы извлекать из путаных и украшенных додуманными деталями рассказов пригодный для использования и анализа материал. Помимо конспирологической версии о засаде жители д. Клепачи рассказали о гибели в танке Т-34 в ходе того же боя некоего старшего командира Красной армии. Его танк был подбит заброшенной в открытый люк гранатой. Взрыва боекомплекта не последовало — ни одного снаряда в «тридцатьчетверке» уже не было. Вскоре удалось выяснить личность командира, прорывавшегося в этом танке:

«Когда немцы приказали населению закопать тела погибших советских военнослужащих, из тридцатьчетверки, стоящей у церкви, достали и похоронили тела четырех человек. Один из погибших, как установили по найденным при нем документам, был генерал-майор М.Г. Хацкилевич. Его документы Петр Ракевич спрятал на чердаке школы. Тела троих положили в одну общую могилу, тело Хацкилевича — в отдельную. Когда генерала хоронили, сверху его тело засыпали советскими деньгами (банкнотами — «тридцатками»), которые вывозились в этом же танке, а потом уже землей»[152].

Эта история получила дополнительное подтверждение. Также Д. Егоров пересказывает воспоминания В.Н. Пономарева, телефониста 157-го БАО[153] 36-й авиабазы: «Вместе с нами под Зельвой прорывались из окружения остатки какого-то танкового соединения, в котором остался всего один танк Т-34. Командовал им генерал в танкистском комбинезоне. Когда мы пошли на прорыв, генерал сел в танк, и тот устремился вперед. Танк раздавил гусеницами немецкую противотанковую пушку, прислуга едва успела разбежаться. Но, на беду, он двигался с открытым башенным люком, и немецкий солдат бросил туда гранату. Погиб экипаж танка и генерал вместе с ним. Был этот бой, если не ошибаюсь, 27 июня. Несмотря на огромные потери, мы все же вырвались из этого пекла и пошли в сторону Минска»[154].

Ошибка в датировке (27 июня, а не 30 июня) в данном случае не имеет принципиального значения. Спустя много лет довольно трудно вспоминать хронологию событий с точностью до одного-двух дней. Особенно если это череда боев и отступлений, похожих один на другой.

Предпринятая 30 июня частично успешная попытка прорыва стала последней. В оперативной сводке группы армий «Центр» за 30 июня указывалось:

«Местность в районе Слоним, Волковыск, Гайновка, Пружаны, включая район Надль Замоски (вост. Добровка), сев.-вост. Новы Двур и западнее Колесце в общем очищена от противника. Захвачено много трофеев, различное оружие (главным образом арт. орудия), большое количество различной техники и много лошадей. Русские несут громадные потери убитыми, пленных мало»[155].

Одновременно в сводке за 30 июня было сказано, что в районе вокруг и восточнее Деречина советские части продолжают оказывать сопротивление. Здесь, скорее всего, оставались части 7-й танковой дивизии корпуса Хацкилевича. Также остался небольшой «котел» в районе Новы Двур, скорее всего здесь попали в окружение остатки группы Ахлюстина. Задачу по уничтожению этого очага сопротивления получил IX армейский корпус. Генерал-майор Петр Ахлюстин, к слову сказать, сумел вырваться из окружения и погиб уже намного позднее — в конце июля 1941 г. под Пропойском.

Сопротивление отдельных отрядов 10-й армии было сломлено на следующий день, 1 июля. Тема больших потерь советских войск неоднократно всплывает в немецких документах того периода. По результатам осмотра местности к северу от шоссе Зельва — Слоним в специальном донесении начальника штаба 4-й армии отмечалось:

«Посланный на участок офицер Генерального штаба капитан фон Хубе докладывает об исключительно больших потерях, понесенных русскими. Кругом брошено большое количество техники, много танков, в том числе тяжелых»[156].

Некоторые боевые машины 6-го мехкорпуса все же смогли прорваться в Слоним. Вечером 1 июля в Слоним вошли три советских танка — один КВ и два Т-34. За рычагами КВ был сержант Н.Я. Кульбицкий. Пройдя через половину Слонима, почти не встречая сопротивления, танки вышли к мосту через реку Шара. Кульбицкий вспоминал:

«Тридцатьчетверка» проскочила мост, а вот с КВ перед ним что-то случилось: машину повело в сторону и тут же вернуло назад. Двигатель заглох, а танк сорвался с крутой забетонированной насыпи и скатился в воду. Щара в том месте неглубокая, да еще обмелела тогда, поскольку долго не было дождей. Петрухин, Карабанов, Кульбицкий и Овсеенко[157] выскочили из танка и скрылись на другом берегу в зарослях кустарник и деревьев».

По воспоминаниям местных жителей, скрыться экипажу КВ помогла следовавшая следом «тридцатьчетверка». Пулеметным огнем танкисты отогнали немцев и позволили товарищам скрыться. Позднее Кульбицкий воевал в партизанском отряде. Однако прорваться через Слоним советским танкам не удалось. Один Т-34 от моста повернул назад и был подбит немецкими артиллеристами в центре города, второй — на выезде на Ружанское шоссе.

Подводя итоги попыткам прорыва советских войск в районе Зельвы, приходится констатировать, что за счет привлечения в район «бутылочного горла» достаточно крупных сил пехоты и даже танков (7 тп 10 тд) немцам удалось предотвратить прорыв основной массы войск 10-й армии. Германских армейских корпусов в районе Волковыска и Слонима было слишком много. Прорыв вдоль шоссе так и не состоялся, а по проселочным дорогам и через болота удалось уйти на восток лишь части сил армии Голубева. Тяжелая техника и артиллерия при этом была в основном потеряна.

Советские танковые части в труднопроходимой местности «бутылочного горла» были вынуждены действовать преимущественно вдоль дорог. Здесь также сказалась недостаточная проходимость советских легких танков. Будучи непосредственным свидетелем тех событий, немецкий историк Хейдорн писал: «Там, где берег реки не был заболочен, мощные гусеничные машины могли переправиться во многих местах. Однако у русских легких танков Т-26 и БТ, похоже, возникали при этом определенные трудности. К примеру, автор видел в Зельве танк БТ и два Т-26, которые застряли в Зельвянке, причем в этом же месте штурмовые орудия и тягачи 15-см орудий из состава передового соединения 292-й пд беспрепятственно переправлялись через реку»[158]. Танки новых типов с их несовершенной еще трансмиссией в этих условиях могли попросту застрять.

Однако на прорыве через Зельвянку испытания бойцов и командиров 10-й армии еще только начинались. Прорвавшимся в район Новогрудка частям вскоре снова пришлось испытать ужасы окружения и прорыва через него.

Сражение на окружение в районе Белостока и Волковыска завершилось. Данные о пленных и трофеях появились в оперативном донесении группы армий «Центр» от 2 июля 1941 г. В нем указывалось, что захвачено 116 100 пленных, уничтожено или захвачено 1505 орудий, 1964 танка и бронемашин, 327 самолетов. Внушительные цифры числа захваченных пленных не должны вводить в заблуждение относительно реальной силы сопротивления советских войск. В докладе особо подчеркивалось: «Потери противника убитыми, по единогласным оценкам, чрезвычайно велики». Это утверждение соответствует картине боев, которую дают очевидцы событий из тактического звена с немецкой стороны. Именно это было реальным мерилом интенсивности боев и морального состояния окруженцев. Люди предпочитали не сдаваться, а гибнуть в бою.

Битва за Минск. Попытки противодействия группе Гота

В первый день войны, когда 3-я танковая группа прорвалась через рыхлые позиции 11-й армии Северо-Западного фронта, возможности Павлова противодействовать ей можно было оценить как нулевые. Последующий шаг — контрудар под Гродно — также не решал проблемы. Он завяз в плотной массе пехоты 9-й армии. Попытка поиграть в угадайку с выдвижением 21-го стрелкового корпуса к Лиде также не принесла желаемого результата. Однако постепенно штаб Павлова все же принял меры против непрошеного гостя из полосы соседнего фронта. Командование фронта действовало по двум основным направлениям: построение заслона на пути ударной группировки противника и нанесение контрударов во фланг.

Сдерживание врага с фронта было наиболее простой и очевидной мерой. К тому же у командования Западного фронта, ввиду незавершенности развертывания войск округа, были под рукой соединения из глубины, так называемые «глубинные корпуса». В их числе, был 44-й стрелковый корпус комдива В Л. Юшкевича. Как уже говорилось выше, он получил приказ на выдвижение еще до войны. 22 июня корпус встретил в пути, эшелоны буквально въехали на войну. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии корпуса Юшкевича генерал Иовлев вспоминал: «Утром 23 июня эшелон штаба дивизии с органами и средствами управления проходил через Минск. Город и станцию бомбила фашистская авиация. Во многих местах мы видели пожары».

Ширина полосы обороны 44-го стрелкового корпуса составляла 80–84 км. Из них 61-я стрелковая дивизия занимала 55 км. Соответственно все три полка были выстроены в линию без выделения сильного резерва. Соседняя 108-я стрелковая дивизия заняла двумя полками оставшийся фронт — около 30 км. Третий полк дивизии еще не прибыл. При такой плотности создать устойчивую оборону было, разумеется, невозможно.

Некоторую опору разреженному заслону на подступах к Минску давали укрепления «линии Сталина». Однако надежд она не оправдала. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии генерал Иовлев писал: «Вначале думалось, что нашу участь облегчат ДОТы, но на рекогносцировке выяснилось, что их трудно, а иногда и совсем невозможно использовать по прямому назначению. Специальных войск не было, оружие и приборы наблюдения отсутствовали, связь, свет, вентиляция не действовали. Проволочные заграждения были сняты. Никаких документов (схем расположения огневых средств, управления, карточек огня) у нас не было. Если быть точным, то в журнале боевых действий 44-го стрелкового корпуса записано, что «не все ДОТы заняты постоянными гарнизонами», т. е. пульбаты как таковое в УРе все же были. Также корпус занимал оборону, усиленную корпусным артполком.

Самым существенным недостатком обороны 44-го корпуса были открытые фланги, т. е. это был просто заслон перед Минском, оба фланга которого были открыты. Точнее, левый фланг был формально прикрыт 20-м мехкорпусом, а правый фланг был изначально открыт и висел в пустоте.

Еще одним резервом командования Западного фронта стал 2-й стрелковый корпус А.Н. Ермакова точнее, поначалу был только штаб, который постепенно обрастал войсками. 25 июня управление и корпусные части проходили отмобилизование в Минске. Боевые документы корпуса рисуют страшную картину происходившего там: «Уже 25.6 в районе города Минск скопилось огромное число беженцев из западных областей Белоруссии. Сюда же стекались на машинах, лошадях и пешком отдельные группы командиров и красноармейцев, потерявших свои части, пограничников, милиционеров, ответработников партийных и советских органов. Бесконечные потоки машин и людей шли на восток, загромождая пути и мешая передвижениям войск. Город Минск, подожженный во многих местах, горел, брошенный жителями на произвол. Пожарная охрана с пожарами не боролась, и пожарные машины также уходили на восток. Органы власти и милиции покинули город. Штаб ЗапОВО, оставив город, не организовал ни комендантской службы, ни эвакуации военного и ценного имущества»[159]. Картина невеселая, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Также составитель журнала боевых действий корпуса капитан Гаран сетовал, что, несмотря на наличие автотранспорта, его выдача частям не была соответствующим образом организована. Бюрократические проволочки мирного времени еще какое-то время со скрипом действовали с началом войны.

Тем временем к погружавшемуся в хаос Минску с северо-запада подходила 3-я танковая группа. К городу плечом к плечу шли сразу три подвижных соединения: 12, 20 и 7-я танковые дивизии. Согласно записям в журнале боевых действий группы Гота, за 25 июня перед ее войсками были поставлены следующие цели:

«Прорыв 3-й ТГр к Минску является важнейшей задачей и имеет решающее значение для операций группы армий «Центр».

LVII АК должен оборонять район высот Раков — Минск, XXXIX АК — высоты между Минском (искл.) и Смолевичи.

Взятие города Минска не является первоочередной задачей, важнее захват местности по обе стороны от города, особенно шоссе и железной дороги на восток.

XXXIX АК должен так распределить свои силы, чтобы позднее иметь возможности выделить передовые соединения для захвата переправ через Двину в Витебске и Полоцке»[160].

Нельзя не отметить фразу: «Взятие Минска не является первоочередной задачей». Немецкое командование явно не горело желанием ввязываться в уличные бои за крупный город силами танковых войск. Печальный опыт Варшавы сентября 1939 г. был в какой-то мере учтен. Один корпус должен был занять оборону фронтом на юг, второй — на юг и юго-запад, охватывая Минск по дуге.

На дальних подступах к столице Белоруссии группу Гота встретила советская авиация. Н.С. Скрипко вспоминал: «Серьезная угроза нависла над Минском. 39-й немецкий моторизованный корпус из Вильно повернул на Минск через Ошмяны, Воложин, Раков. Одновременно моторизованные части противника, двигавшиеся по дороге Ораны — Вильно, повернули строго на восток. С рассвета 25 июня 1941 года наша авиация действовала двумя волнами: первая волна — фронтовые бомбардировщики, вторая — дальние. Наш авиакорпус наносил удары по колоннам фашистских танков, двигавшихся на Ошмяны»[161].

Такие атаки, однако, оборачивались тяжелыми потерями, т. к. немецкий танковый таран плотно прикрывался с воздуха. II группа 27-й истребительной эскадры (II/JG27), обеспечивавшая «зонтик» над группой Гота, отчиталась за 25 июня сразу о 20 сбитых ДБ-3 и 4 СБ-2, III группа 53-й истребительной эскадры(III/JG53) — о 22 ДБ-3 и 1 СБ-2. Также приходится отметить, что в журнале боевых действий 3-й танковой группы об этих самоубийственных атаках написано почти пренебрежительно: «Возобновились слабые бомбовые удары вражеской авиации». Возможно, сказалось плотное и эффективное прикрытие наступающих частей Гота истребителями сразу нескольких групп.

Удары бомбардировщиков, очевидно, не могли остановить колонны немецких танковых дивизий. Угроза прорыва противника к Минску заставила принять срочные меры. Пришел час управления 2-го стрелкового корпуса. В 20.00 25 июня корпусу была подчинена 100-я стрелковая дивизия, в 5.00 26 июня — 161-я стрелковая дивизия. Обе дивизии совершенно не имели артиллерии — она находилась на фронте обороны 41-го стрелкового корпуса. В 23.00 25 июня командир Ермаков устно приказал командиру 100-й дивизии занять оборону к северу от шоссе Минск — Борисов фронтом на север. Поскольку было понятно, что 26 июня вернуть артиллерию не удастся, частям дивизии Руссиянова было приказано заготовить бутылки с бензином для борьбы с танками. Однако в какой-то мере нехватка дивизионной артиллерии была компенсирована усилением соединения 151-м корпусным артполком. Вместе с тем у этого заслона был тот же самый недостаток, что и у обороны 44-го корпуса, — открытый правый фланг. 100-й даже не удалось выйти точно на назначенный рубеж — утром 22 июня маршевые колонны дивизии подверглись ударам с воздуха и заняли оборону, не дойдя 2–3 км до назначенных позиций.

Открытый северный фланг 44-го корпуса был, конечно же, обойден наступающими немецкими частями. Более того, оказался обойден фланг 100-й стрелковой дивизии. Уже 26 июня одна из боевых групп 7-й танковой дивизии смогла прорваться к шоссе и железной дороге, идущей от Минска на восток. Генерал-майор в отставке Хорст Орлоф, служивший в июне 1941 г. в 7-й танковой дивизии, вспоминал: «III батальон 25-го танкового полка получил приказ возглавить продвижение полка в попытке достичь лесов к востоку от Смолевичей и организовать здесь прикрытие с севера и юга. Батальон достиг шоссе к северу от Слободы около 17.00. Соприкосновения с противником не было, однако последовало несколько атак с воздуха. Следующим шагом батальона стал захват Смолевичей, в 20 км к северо-востоку от Минска, уже в сумерках. Здесь мы тоже встретили слабое сопротивление снайперов. Непосредственно к югу от шоссе я лично остановил стрельбой из пушки товарный поезд из Минска. Четыре танка другой роты батальона вступили в бой с эшелоном с танками, прибывшим с востока и остановившимся в одном километре от маленькой станции Плисса»[162]. Орлоф пишет «соприкосновения с противником не было», т. к. ему повезло прорваться к шоссе восточнее занимаемой дивизией Руссиянова полосы.

Интересно отметить, что командование 3-й танковой группы узнало о прорыве к шоссе не из донесений частей, а от воздушной разведки. В журнале боевых действий 3-й танковой группы имеется следующая запись: «В соответствии с донесением воздушной разведки, XXXIX АК в 18.45 вышел на шоссе Минск — Борисов. Летчики предполагают, что речь идет о частях 20-й тд. Получить подтверждение в этот день уже невозможно»[163]. Несмотря на хваленую радиосвязь и вообще «идеальный порядок» со связью в вермахте (в противовес PKKA 41-го), штаб Гота получает данные о своих частях от воздушной разведки. Ситуация, кстати говоря, достаточно распространенная. Такие же примеры получения информации о действиях передовых частей от летчиков мы находим в истории Дубненских боев, например. Отметим, что в итоге была допущена ошибка — к шоссе прорвалась не 20-я, а 7-я танковая дивизия.

20-й дивизии группы Гота как раз не повезло. Ее передовой отряд на бронетранспортерах и с броневиками, подошедший к линии обороны 64-й стрелковой дивизии, был разгромлен. Как указывалось в журнале боевых действий 44-го корпуса:

«Захвачены документы крупного штаба:

а) приказ о наступлении на СССР 39 мотомех. корпуса;

б) карты;

в) фотографии»[164].

Судя по набору документов и району, где произошел бой (Радашковичи), отряд был из 20-й танковой дивизии XXXIX корпуса. В течение дня на позициях 64-й стрелковой дивизии в УРе гремели бои. На одном из участков к вечеру 26 июня немцами было блокировано 6–8 ДОТов. К исходу дня вся артиллерия 44-го корпуса, за исключением 45-мм противотанковых пушек, стала испытывать недостаток в боеприпасах.

На долю 100-й стрелковой дивизии тоже осталась боевая группа 7-й танковой дивизии. Немецкие танки были пропущены в глубину и остановлены на второй линии обороны бутылками с бензином. Командир дивизии Руссиянов вспоминал: «Артиллерия, артиллерия — вот что сможет нам помочь! И вот, наконец, командование прислало 151-й корпусной артиллерийский полк в составе 20 орудий 152-мм калибра. Я немедленно направил его в расположение 355-го стрелкового полка, где бой был в самом разгаре. Оборудовать огневые позиции не было времени. 151-й артиллерийский полк с ходу вступил в бой. Большинство орудий, развернувшись на позициях полка Шварева, ударили прямой наводкой по танкам и пехоте противника. Отважные артиллеристы сожгли восемь фашистских танков и бронетранспортеров, уничтожили большое количество пехоты»[165]. О результативности боев дивизии Руссиянова говорит тот факт, что по захваченным за день документам были определены противостоящие немецкие части: 25-й танковый полк, 11-й и 82-й пехотные полки. Последние были ошибкой, а 25-й танковый полк действительно входил в состав 7-й танковой дивизии.

По вышедшим на ближние подступы к Минску немецким частям продолжала действовать авиация, в первую очередь дальнебомбардировочная. Н.С. Скрипко вспоминал: «Мы с рассвета и в течение всего светлого времени следующего дня наносили удары по скоплениям моторизованных войск противника в районе Радошкевичи, Молодечно, Ошмяны, Крево, Раков. Несмотря на большой некомплект бомбардировщиков, наш авиакорпус 26 июня совершил 254 самолето-вылета»[166]. Именно в этих боях совершил подвиг один из пилотов корпуса Скрипко — Н.Ф. Гастелло. Он направил свой горящий самолет в колонну вражеской техники. Удары дальних бомбардировщиков по острию танкового клина вновь обернулись тяжелыми потерями. III группа 53-й истребительной эскадры (III/JG53), прикрывавшая группу Гота, отчиталась о 12 сбитых за день ДБ-3. II группа 52-й истребительной эскадры (II/JG52) добавила к этому списку еще 9 ДБ-3.

По итогам дня 26 июня штаб Западного фронта отправил донесение в Москву в адрес народного комиссара обороны: «До 1000 танков обходят Минск с северо-запада, прошли укрепленный район у Козеково. Противодействовать нечем»[167]. Донесение вполне тянет на «паническое». Интересно отметить трансформацию данных по мере их передачи. 1000 танков появилось уже в штабе в штабе фронта. В журнале боевых действий 44-го корпуса указывалось: «Танковая группа противника до 1000 разных машин прорвалась из м. Радошковичи на Козеково, в 16.00 эта группа обнаружена в лесу вост. Козеково»[168]. Скорее всего, именно такая фраза присутствовала в донесении корпуса в штаб фронта. При передача наверх 1000 «разных машин», т. е. танков, бронетранспортеров, тягачей и автомашин, превратились в 1000 танков. Собственно, 1000 «разных машин» вполне соответствует действительности. Такое количество транспортных средств и танков вполне могло быть в передовых частях немецкой танковой дивизии. Хотя справедливости ради нужно сказать, что сам выход сразу трех танковых дивизий противника к Минску был катастрофой. Противодействовать им действительно было нечем.

Однако 27 июня бои за ДОТы Минского УРа в районе к северу от Минска продолжились. Одной из загадок этого дня является первое донесение из XXXIX корпуса в штаб 3-й танковой группы: «7-я тд в 06.00 отразила у Смолевичей атаку вражеских танков из района Борисова, нанеся противнику тяжелые потери. Предполагается, что противник продолжит атаки. Возможно, речь идет о танковых резервах из района Москвы? Запрашивается поддержка VIII авиакорпуса»[169]. Заметим — во-первых, с запада и, во-вторых, с танками. Это явно не подразделения 100-й стрелковой дивизии. Они были восточнее. Скорее всего с запада, от Борисова, 7-я танковая дивизия была атакована частями своей старой знакомой по Алитусу — 5-й танковой дивизией Ф.Ф. Федорова. По крайней мере остатки этой дивизии с 26 июня проходили через Борисов. Через Борисов она прошла, имея в наличии всего 2 танка БТ. Никаких других танковых частей в районе Минска и Борисова в этот момент не было. Также в атаке могли участвовать танки, выгруженные с эшелона, о котором писал процитированный выше Хорст Орлоф. Получив это донесение, Гот в 10.00 подчиняет XXXIX корпусу 12-ю танковую дивизию. Теперь все три наступающие на Минск немецкие танковые дивизии объединялись под единым командованием.

Атаки сразу двух танковых дивизий вряд ли могла выдержать стрелковая дивизия Красной армии летом 1941 г., тем более на широком фронте. 64-я стрелковая дивизия была атакована с северо-запада 20-й танковой дивизией и с запада — 12-й танковой дивизией. Судя по его статье в «Военно-историческом журнале» о боях под Минском, сам командир советской дивизии Иовлев весьма смутно себе представлял, какая махина его атакует. Всех, кто ему противостоял, он даже не перечислил. Уже к 16.00 27 июня занимавший позиции в центре построения дивизии Иовлева 30-й стрелковый полк был окружен. Связь с ним и правофланговым 288-м стрелковым полком в течение всего дня отсутствовала. Соединение перестало существовать как цельный организм. Однако окруженные части продолжали вести бой. Вечером 27 июня в журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «20-я тд все еще ведет бои за ДОТы южнее Радосковице». Потерявшие связь с командованием и окруженные части 64-й дивизии упорно держались за бетонные коробки.

Фронт 100-й стрелковой дивизии 27 июня серьезным атакам уже не подвергался. Это позволило перейти к активным действиям и контратаковать прорвавшуюся к шоссе Минск — Борисов 7-ю танковую дивизию. В наступлении участвовал также 603-й стрелковый полк 161-й стрелковой дивизии. Контрудар оказался достаточно результативным. В журнале боевых действий 3-й танковой группы утром 28 июня появляется запись: «У XXXIX АК 7-я тд отрезана от своих тыловых колонн и вынуждена с боями освобождать свои линии снабжения в западном направлении». Судя по всему, вследствие освобождения с боями своих линий снабжения 603-й полк был окружен и позднее прорывался мелкими группами. Во время этих боев, как гласит донесение 100-й стрелковой дивизии, был «убит командир 25-го танкового полка полковник Ротенбург (личный портфель с документами отправлен в штаб корпуса)». По немецкой версии, Ротенбург «после легкого ранения отправился в госпиталь по дороге, ведущей через местность, занятую противником». Там и был убит, фактически в «тылу» своей дивизии. По иронии судьбы он должен был быть упомянут в докладе ОКВ как отличившийся в боях под Алитусом. Этого не было сделано ранее из соображений секретности.

Однако застрявшая на ДОТах одна танковая дивизия и скованная контрударом с прерыванием линий снабжения вторая не помешали немцам прорваться к Минску. Утром 28 июня 12-я танковая дивизия была уже в 10 км северо-западнее Минска и продолжала наступление на столицу Белоруссии. К 16.00 дивизия взяла Минск. Как уже говорилось выше, штурм города первоначально не входил в планы немцев. Скорее всего, решение о захвате Минска было принято на ходу, ввиду благоприятной для этого обстановки.

В штабе 3-й танковой группы о падении Минска узнали только в 20.30 вечера. Опять же к вопросу о прекрасной связи и управлении в вермахте. Соседняя 20-я танковая дивизия группы Гота тем временем без особых успехов таранила укрепления Минского УРа. О ее действиях в штабе Гота вечером 28 июня были получены, прямо скажем, неутешительные известия: «20-я тд вела в течение всего дня ожесточенные бои за ДОТы и понесла при этом большие потери. Погиб командир полка, еще 8 офицеров, ранен командир артиллерийского полка»[170]. Традиционного поворота соединения в «затылок» своему успешному соседу не произошло.

К моменту прорыва танков группы Гота в Минск в штабе Западного фронта уже была достаточно четкая картина действий противника. Причем на этот раз в руках советской разведки была информация как о 2-й танковой группе Гудериана, так и о 3-й танковой группе Гота. В разведсводке № 9 от 22.00 28 июня 1941 г. уже правильно указывается нумерация немецких моторизованных корпусов и направление их действий. Совершенно правильно указывается, что под Минском действует «39 тк». Позднее Павлов указывал: «Из [захваченных] документов устанавливается, что на этом направлении действуют 2 мехкорпуса, усиленные 3 мотодивизиями». Даже количество моторизованных дивизий соответствовало действительности. Такую бы ясность да вечером 22 июня! Ну или хотя бы 23-го. Однако ясность наступила только тогда, когда резервы фронта уже были исчерпаны и скованы боями.

Летчики, кстати, претендовали на разгром ударом с воздуха штаба вскрытого разведкой XXXIX корпуса. Скрипко в мемуарах утверждал, что «в результате ночной бомбардировки, осуществленной нашими экипажами», погиб командир этого корпуса. Реально командовавший XXXIX корпусом генерал Рудольф Шмидт благополучно пережил войну. Однако не следует думать, что все написанное в мемуарах Скрипко не соответствует действительности. Так, он описывает удар по аэродрому Вильно 29 июня: «Экипажи наблюдали, как взрывались и горели пораженные неприятельские самолеты, рушились аэродромные постройки». Немцы признают потерю четырех Ме-110 из ZG26 на аэродроме Вильно в результате бомбардировки 29 июня.

Однако активное участие в сражении дорого обошлось 3-му авиакорпусу Скрипко. Если на 21 июня 136 ДБ-3 и 93 ТБ-3, то на 20.00 29 июня в его распоряжении было 80 ДБ-3 и 77 ТБ-3[171], т. е. с начала войны выбыли уже 56 ДБ-3 и 16 ТБ-3.

К утру 29 июня бои за Минск завершились. Части 2-го стрелкового корпуса отошли на восток и заняли оборонительный рубеж за рекой Волма, взорвав переправы через реку. С отходом корпуса генерала Ермакова от Минска миновал кризис, возникший в связи с ее контрударом. В журнале боевых действий 3-й танковой группы появляется запись: «Вечером 29 июня 7-я тд восстановила контакт со своими тылами после того, как она в течение 48 часов была отрезана и вынуждена была держать круговую оборону»[172]. Противники поменялись местами: штаб 44-го корпуса к 29 июня был отрезан от своих соединений. Делегаты связи, отправленные в дивизии, не вернулись. Радиостанции 108-й и 64-й стрелковых дивизий не отвечали.

Потеря столицы Советской Белоруссии произвела большое впечатление на советское руководство. В сущности, это был первый занятый противником крупный город, к тому же столица союзной республики. Мало кто ожидал, что такое может произойти уже на седьмой день войны.

В послевоенные годы появилась легенда о том, что в первые дни войны Сталин впал в прострацию и на неделю самоустранился от руководства. В наши дни был опубликован журнал посещений Сталина. По нему видно, что он достаточно интенсивно принимал высших руководителей страны и армии в первые дни войны. Однако имеется пропуск в приеме посетителей длительностью около суток с 29 по 30 июня. Скорее всего, именно этот кратковременный уход от дел и отъезд на дачу после известий о сдаче Минска дал почву для рассуждений о недельном затворничестве.

За неимением гербовой… 21-й ск в бою

Попытки нанесения контрударов во фланг наступающим танковым группам противника были традиционными для советской стратегии первых дней войны. Павлов здесь находился в менее выгодном положении, нежели его южный сосед — командующий Юго-Западным фронтом генерал Кирпонос. У последнего механизированных корпусов было просто больше, не в последнюю очередь ввиду их формирования до войны методом простого деления. Поэтому командование Юго-Западного фронта могло себе позволить бросать их в бой один за одним. Если увязал в немецкой пехоте 15-й мехкорпус, удача (пусть ограниченная) улыбалась 8-му мехкорпусу. На Западном фронте в Белоруссии, несмотря на необходимость противодействовать сразу двум танковым группам, боеспособных мехкорпусов было просто мало. Поэтому нелегкая задача воздействовать на фланг танковой группы досталась стрелковому корпусу. Первоначально собиравшийся в Лиде 21-й стрелковый корпус[173] должен был взаимодействовать с группой Болдина и наступать из района Лиды на север и северо-восток. Даже потенциальные возможности такого контрудара были ограниченны. Для руководства 21-м корпусом Павлов решил использовать управление 13-й армии. По планам она должна была объединять ударную группировку фронта, идущую на Вислу. В реальности первым заданием армии стал контрудар пехотой.

Лишь волею случая пехота дивизий корпуса генерала Борисова получила бронетехнику. С эшелона на станции Юратишки сгрузили 8 КВ. Из числа отходящих частей собрали более 10 Т-34 и 15 Т-26. Скорее всего, заблудшие «тридцатьчетверки» были из состава потерпевшей поражение под Алитусом 5-й танковой дивизии. Танки объединили в сводный батальон и передали в подчинение 24-й стрелковой дивизии. Командир дивизии К.Н. Галицкий вспоминал, что танковый батальон майора Егорова состоял из трех рот и имел 8 КВ, 15 Т-34 и 14 Т-26. Согласно отчету начальника оперативного отдела 21-го корпуса подполковника Г.Н. Регблата, им удалось собрать 8 танков КВ и 25 танкеток. Неясно, кто выступает в роли танкеток. Возможно, это танки Т-40 с 12,7-мм пулеметом. Так или иначе, всех их удалось обеспечить горючим и боеприпасами.

Контрудар был назначен на 26 июня. По иронии судьбы именно в этот день на Юго-Западном фронте 1-я танковая группа подверглась атакам сразу нескольких танковых дивизий разных мехкорпусов. Ничего подобного под Лидой с одним батальоном танков организовать было, конечно же, нельзя. Тем не менее некий ударный потенциал у лидской группировки советских войск все же был. Острие советского контрудара было направлено прямо в тыл XXXIX мотокорпусу Гота, наступающему на Минск от Вильнюса. При благоприятном стечении обстоятельств 21-й стрелковый корпус мог перехватить дороги в его тылу и вынудить немцев вести борьбу за их освобождение. Но даже скромные изначально возможности и планы были нарушены. Командир 24-й стрелковой дивизии генерал Галицкий вспоминал:

«С наблюдательного пункта мы хорошо видели расположение противника. Там было тихо. Но тишина в боевой обстановке обманчива. Трудно предугадать заранее, что замышляет враг. Светало. […] Ударная группа заканчивала подготовку к наступлению. Но планы наши были неожиданно нарушены. Около пяти часов утра мы услышали отдаленный лязг гусениц и ровное гудение моторов.

— Танки! Идут фашистские танки! — крикнул полковник В.В. Добронравов.

Гул нарастал. Из-за реки появились танки противника.

— Упредили, — подумал я»[174].

В бой с пехотинцами 21-го стрелкового корпуса вступил германский LVII корпус, наступавший от Меркине на восток. Это был второй моторизованный корпус 3-й танковой группы. Несмотря на то что ему не пришлось совершать бросок через Вильнюс, продвигался он сравнительно медленно, продираясь через плохие дороги и обходя взорванные мосты. В итоге он вышел в район севернее Лиды как раз вовремя, чтобы предотвратить советский контрудар. Дивизии Галицкого пришлось вести оборонительный бой. Однако контрудар все же состоялся. Нельзя сказать, что немцами этот выпад советской пехоты был расценен как булавочный укол. Отдел 1c (разведки) LVII корпуса немцев позднее писал о нем как «об атаках крупных сил противника, поддержанных артиллерией и танками». Фактически немцам пришлось благодарить Провидение за удачное для них стечение обстоятельств. В журнале боевых действий 3-й танковой группы отмечалось: «Весьма благоприятным для защиты тылов трех наступающих на Минск танковых дивизий оказалось то обстоятельство, что 19-я тд у Сурвилиски сдержала наступление противника… Так на войне часто нежелательная изначально ситуация (отставание 19-й тд) невольно оказывает благоприятное воздействие на общее положение дел»[175].

В новых обстоятельствах 27 июня была взята пауза. Командованию 21-го корпуса не позавидуешь. Связь со штабом фронта и 13-й армии отсутствовала. Как складывается общая обстановка и каково место корпуса в этой обстановке, было непонятно. Снабжение частей было с трудом организовано с оставшихся не уничтоженными складов в районе Лиды. Но его было совершенно недостаточно, несмотря на полное использование запасов с этих складов. После первых выпадов советский корпус попал в поле зрения немецкой авиации, и она начала активно действовать по штабам и войскам на поле боя. Вечером 27 июня по Лиде был нанесен мощный удар бомбардировщиков, после которого немецкая 161-я пехотная дивизия пошла на его штурм. Через час с небольшим город был в руках немцев. Появление пехотной дивизии из состава 9-й армии существенно меняло соотношение сил в районе Лиды. Дивизия подошла к городу еще вечером 26 июня, а на следующий день заявила о себе его штурмом. Тем не менее 28 июня контрудар 21-го стрелкового корпуса был продолжен. Если называть вещи своими именами, то корпус не струсил и исправно выполнял последнюю поставленную командованием задачу.

В ходе контрудара 28 июня танкисты из группы Гота впервые встретились с тяжелыми танками КВ. Произошло это у местечка Сурвилиски к северо-востоку от Лиды. Новые танки стали тем тараном, который обеспечил хотя бы ограниченный успех очередного контрудара пехоты советского 21-го корпуса. Как писал в своем отчете вышеупомянутый подполковник Регблат, «появление танков КВ вызвало большой переполох и смятение в рядах фашистских стервятников и способствовало успешному продвижению вперед батальона и уничтожению танков противника»[176]. За счет этого дивизия Галицкого продвинулась на 8—10 км вперед. Однако с точки зрения противодействия окружению всего фронта это была капля в море.

Командованием 3-й танковой группы очередной контрудар под Лидой был оценен как «массированные атаки». Немцы насчитали в рядах атакующих не 8, а всего четыре «тяжелейших» танка, хотя признали, что ни одного из них не подбили. В докладе штаба 19-й танковой дивизии указывалось: «Во время оборонительных боев 28.6.41 на участке 74-го сп неожиданно появились тяжелейшие русские танки, которые немедленно были взяты под обстрел 5-см противотанковыми орудиями с расстояния 1200 м. Наблюдение показало, что они не смогли добиться успеха. Находившиеся поблизости легкие полевые гаубицы также вступили в бой, но не смогли добиться успеха». Казалось бы, перед нами классическое описание встречи немцев с КВ или Т-34 в 1941 г. Однако неклассическим является финал этой истории. Стальной монстр не вернулся из боя с сотней лунок на броне. Неожиданно для самих немцев танк остановился. Как показал его осмотр немцами после боя, советский танк вышел из строя в результате технической неисправности (разгерметизация маслопровода). Жизнь часто оказывается прозаичнее рассказов о сотнях привезенных из боя попаданиях. По прилагавшемуся к немецкому докладу техническому описанию трофеем 19-й танковой дивизии стал КВ-2. Если бы он подошел на более близкую дистанцию, он мог бы быть подбит, как многие его собратья на разных участках советско-германского фронта. Всего, по немецким данным, в том бою им удалось подбить 18 танков, т. е. почти половину батальона майора Егорова. Советская заявка на выбивание 127 танков 19-й танковой дивизии представляется сильно преувеличенной.

Ознакомление противника с возможностями танков КВ стало лебединой песней 21-го стрелкового корпуса. Потери, невосполнимый расход боеприпасов заставили свернуть активные действия. В отчете отдела 1с (разведки) LVII корпуса есть красноречивая фраза относительно состояния 24-й стрелковой дивизии: «Согласно показаниям пленных, дивизия из-за нескольких безуспешных атак и сложностей со снабжением находится в процессе распада». Уже 28 июня командованием корпуса было принято решение начать отступление к старой государственной границе. Начало отступления было назначено на 20.00 того же дня. Поздно вечером неожиданно появилась радиосвязь со штабом фронта. Так как все шифровальные документы были уничтожены, переговоры велись открытым текстом. Скорее всего, их с большим интересом выслушала немецкая радиоразведка. Возражений относительно решения командования корпуса на отходу штаба фронта не возникло.

После захвата немцами Минска 28 июня сражение за город фактически закончилось победой немцев. Однако командование фронта пыталось еще как-то изменить ситуацию в свою пользу. Против прорыва к Минску Гота были брошены все силы, которые только можно было собрать. 29 июня, уже после оставления города, Павлов вновь отдает приказ 21-му стрелковому корпусу на контрудар. Он гласил: «Ваша задача — ударом направлении Раков 35 км северо-западнее Минск уничтожить группировку противника в районе Раков». Но в сражении уже наступил момент, когда практически любые приказы были невыполнимы. Приказ на контрудар 21-му стрелковому корпусу не составил исключения. Корпус уже фактически находился в окружении.

Новогрудский «котел»

Несмотря на метания относительно глубины смыкания «клещей» окружения и корректировки первоначального плана командованием группы армий «Центр», основная идея изменений не претерпела. «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» от 31 января 1941 г. требовала «уничтожения войск противника, находящихся между Белостоком и Минском». На практике это означало образование еще одного «котла», на этот раз «танкового»[177]. Прорывом к Минску танковой группы Гота задача окружения советских войск к западу от белорусской столицы была выполнена наполовину. Для полного замыкания кольца окружения к Минску оставалось выйти 2-й танковой группе Гудериана. Центром этого «котла» был город Новогрудок. Он и дал наименование этому окружению.

Иногда утверждается, что «котел» был замкнут уже с падением Минска 28 июня. Например, И. Стаднюк в романе «Война» писал: «Вчера вечером, 28 июня, Минск оказался в руках немцев. Не хотелось в это верить. Просто не укладывалось в сознании: за неделю войны враг проглотил в полосе Западного фронта обширную нашу территорию. Танковые группы немцев, пусть ценой огромных потерь, все-таки проломили себе дорогу к Минску со стороны Вильнюса и из района Бреста и окружили отчаянно сопротивлявшиеся войска 3, 10 и частично 13-й армий»[178]. В.А. Анфилов написал осторожнее: «В 17 часов 28 июня 12-я танковая дивизия 3-й танковой группы после упорного боя ворвалась в Минск, а на следующий день 39-й и 47-й моторизованные корпуса из групп Гота и Гудериана соединились»[179].

Однако датировка замыкания кольца окружения 28-го и даже 29 июня не соответствует действительности. Такого не утверждает даже сам Гудериан, который в «Воспоминаниях солдата» даже дал положение соединений своей группы на 28 июня. Все они были еще довольно далеко от Минска. Причина этого в том, что в отличие от 3-й танковой группы Гота, двигавшейся практически в пустоте на стыке Западного и Северо-Западного фронтов, 2-я танковая группа Гудериана постоянно сталкивалась с подбрасываемыми ей навстречу резервами.