Помоги проекту - поделись книгой:
По майским «Соображениям…» Западный фронт окончательно превратился в мальчика на побегушках для раздувшегося до размеров борца сумо соседа — Юго-Западного фронта. Если ранее формулировка была «иметь в виду действия на Радом», то в новой редакции город Радом уже нужно брать подвижными частями. Однако в любом случае этот вариант оказался не подписан, хотя и остался свидетельством тенденций в развитии советских военных планов. По иронии судьбы создателям планов вскоре придется импровизировать и радикально менять распределение сил между Западным и Юго-Западным фронтами.
При обсуждении материалов советского военного планирования часто возникает вопрос о наступательном характере планов первой операции. Из этого факта иногда делается поспешный вывод об агрессивном характере советского планирования и даже внешнеполитического курса. Однако в действительности у этого есть достаточно простое объяснение сугубо военного характера. Оборонительный план первой операции в общем случае дело бессмысленное. Мы не знаем реальных планов и направлений главных ударов противника. Если во время войны здесь как-то может помочь разведка, выявляющая группировку противника (с постоянными ошибками и просчетами, заметим), то в период подготовки первой операции группировка складывается «на ходу». Соответственно создавать адекватное ей оборонительное построение собственных войск затруднительно. Целесообразнее иметь наступательный план и пытаться навязать противнику свою волю.
Люди, которые играют в игры
Одним из важных этапов подготовки армии к войне являются штабные игры на картах. Штабы германских армий, танковых групп и групп армий в феврале — марте провели игры, на которых отрабатывались подготовленные зимой планы операций против СССР. Что же происходило по другую сторону границы? Повествование о предвоенных штабных играх в Западном особом военном округе целесообразно начать с осени 1940 г., когда окончательно сформировалась так называемая «новая граница». Согласно рассекреченным на данный момент документам, первая из игр в этот период проводилась 14–18 сентября 1940 г. Официально она именовалась «опытным учением войск с обозначенным противником». Бывший начальник штаба 4-й армии Л. М. Сандалов описал ее следующим образом:
«Осенью 1940 года по разработке и под руководством Генерального штаба в Белоруссии проводилась большая штабная военная игра на местности со средствами связи. На игру привлекались управление военного округа (в роли фронтового управления) и армейские управления. По исходной обстановке противник сосредоточил против войск Западного фронта значительно превосходящие силы и перешел в решительное наступление. 3, 10 и 4-я армии Западного фронта, прикрывая сосредоточение и развертывание главных сил фронта, с тяжелыми боями отходили от рубежа к рубежу, проводя механизированными соединениями короткие контрудары с ограниченными целями, чтобы дать возможность подготовить войскам оборонительный рубеж или ликвидировать угрозу окружения. Отход продолжался примерно до рубежа Слоним, Пинск, с которого прикрывающие армии совместно с подошедшими и развернувшимися свежими армиями перешли в контрнаступление, нанесли противнику поражение, отбросили его к границе и создали условия для следующего этапа наступательной операции.
Как видно из изложенного, обстановка на учении создавалась весьма близкой к условиям начала войны с Германией, но, к сожалению, эта военная игра имела крупный недостаток. Основное внимание на ней обращалось не на организацию отражения наступления противника, а на проведение контрнаступления»[27].
Однако описание учения Сандаловым никак не стыкуется с документами по игре 14–18 сентября 1940 г. Возможно, была еще какая-то игра, проводившаяся в ЗапОВО осенью 1940 г. В сентябрьской игре первая директива штаба Запфронта от 20.00 13.9.40 г. дает следующую вводную по общей обстановке: «Противник силою до двадцати пяти ПД перешел к обороне на заранее подготовленный рубеж: кан. Августово, Кнышен, зап. берег рр. Нарев, Орлянка и Бяла…»[28].
Соответственно задача войск Запфронта формулировалась так: «Зап. фронт (4, 17, 13 АА) с утра 16.9.1940 г. переходит в общее наступление, нанося главный удар на общем направлении Вельск, Остроленко и к исходу 20.9 выходит на меридиан Остров. [В] дальнейшем, развивая наступление [в] направлении Цеханов, выходит на вост. берег р. Висла»[29].
Так что по крайней мере в документах Генштаба отыгрыш оборонительной фазы сражения в игре отсутствует. Некоторые сомнения вносит только номер вышепроцитированной директивы — № 05/оп. Раз номер пятый, значит, теоретически могли быть директивы с номерами с первого по четвертый. Однако такой номер мог быть присвоен первой реально выпущенной директиве чисто условно, было понятно, что по сценарию игры война уже идет и присваивать директиве первый номер бессмысленно. Одним словом, «отражение наступления» и начальный период войны вообще, вопреки утверждениям Сандалова, скорее всего, никак не рассматривались.
По сценарию учения одна из трех армий фронта должна была ввести в прорыв механизированный и кавалерийский корпуса. Мехкорпус с условным 16-м номером должен был наступать в направлении Остроленка, Нейденбург, т. е. прорываться с «макушки» Белостокского выступа в Восточную Пруссию. Такая задача вполне созвучна сентябрьским 1940 г. «Соображениям…», в которых, например, указывалось: «Западный фронт — основная задача — ударом севернее р. Буг, в общем направлении на Алленштейн, совместно с армиями Северо-Западного фронта, нанести решительное поражение германским войскам, сосредоточивающимся на территории Восточной Пруссии, овладеть последней и выйти на нижнее течение р. Висла». Город Нейденбург находится к юго-западу от Алленштейна, т. е. учебное направление наступления мехкорпуса в целом соответствовало назначенному по реальным оперативным планам.
Интересной деталью директивы на наступления в учениях было плановое подчинение механизированному корпусу после ввода в прорыв двух авиадивизий. Эта идея витала в воздухе, позднее на совещании комсостава в декабре 1940 г. командир 4-го мехкорпуса Потапов предлагал создать воздушно-механизированное объединение. Вообще, учение сентября 1940 г. было весьма разносторонним. В частности, к нему привлекалась даже авиадесантная бригада. В вышеупомянутой директиве Запфронта ей приказывалось «быть готовой к высадке» с задачей «не допустить подход резервов противника на тыловую оборонительную полосу до подхода МК». Нельзя также не отметить одну из задач ВВС по сценарию учения: «разгромить авиацию противника на аэродромах». Остальные задачи были более традиционными — «прикрыть сосредоточение» и «воспретить перевозки».
Еще одна оперативная игра состоялась весной 1941 г. С ней читатель уже успел познакомиться во «Введении» этой книги. Относительно подробностей этой игры Сандалов даже не стал распространяться, ограничившись одной фразой:
«В марте — апреле 1941 года штаб 4-й армии участвовал в окружной оперативной игре на картах в Минске. Прорабатывалась фронтовая наступательная операция с территории Западной Белоруссии в направлении Белосток, Варшава»[30].
В свете жесткого табу на материалы предвоенного планирования, характерного для советского времени, эти слова Сандалова выглядят своего рода откровением. Однако в данном случае бывший начальник штаба 4-й армии достаточно точно сформулировал суть проведенного учения. Согласно имеющимся на материалах игры утверждающим пометкам, сценарий для нее был проработан в начале февраля 1941 г. Проводилась игра с 15 по 21 марта 1941 г. в Минске. На нее были привлечены: штаб округа, окружные управления, штаб ВВС округа, штабы 3, 4 и 10-й армий и штаб Пинской флотилии. Кроме того, в качестве армейских управлений были привлечены штаб 5-го стрелкового корпуса и отдел боевой подготовки штаба округа. За штабы ВВС армий играли штабы авиадивизий. Также к игре был привлечен штаб 3-го авиакорпуса дальней авиации.
Вводная к игре была сформулирована следующим образом:
«В результате встречных сражений войска Западного фронта «восточных» отразили наступление «западных» и, перейдя сосредоточенными силами в контрнаступление, по разгроме противостоящей группировки противника, к исходу 15.3 вышли на рубеж р. Писса, р. Нарев, р. Буг»[31].
Таким образом, сценарий событий, предшествующих отыгрываемым, был описан вполне однозначно. Согласно замыслу начальный период войны прошел для советской стороны более-менее удачно. Соответственно по сосредоточении войск из глубины страны было проведено успешное контрнаступление. Налицо сдержанный оптимизм относительно возможных вариантов развития событий. Советское руководство не питало иллюзий относительно темпов развертывания и мобилизации Красной армии, однако считало, что даже при некотором упреждении в развертывании удастся избежать крупных катастроф. Шапкозакидательских настроений с расчетом на удержание линии границы мы в задании на игру не наблюдаем. Также нельзя не отметить, что во вводной на игру указывались потери соединений в предыдущих боях, иногда довольно высокие.
Одновременно в задании обнаруживается целый ряд, прямо скажем, странных допущений. Во-первых, в нем сказано: «Главные силы «западных» сконцентрированы против ЮЗФ и наносят удар в общем направлении Люблин, Луцк, Шепетовка». Возможно, это следствие некоторых метаний относительно возможных планов противника. В сентябрьских 1940 г. «Соображениях…» было ясно сказано, что главный удар противника ожидается «из Восточной Пруссии через Литовскую ССР». В апрельской 1941 г. директиве Павлову, напомню, звучала другая версия: «Развертывание главных сил немецкой армии наиболее вероятно на юго-востоке, с тем чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину».
Вторым странным утверждением было следующее: «Механизированные соединения «западных» сосредоточены главным образом против ЮЗФ и СЗФ, где противник применял тяжелые пушечные танки. На направлении Августув и Седлец противник применял только средние и легкие танки старых образцов». Такая вводная существенно облегчала задачу войск Западного фронта — опасных контрударов мехсоединений противника должно было быть меньше. В какой-то мере такое допущение о распределении мотомеханизированных сил противника соответствовало предыдущему тезису о главном ударе на Украине. По плану игры против ЮЗФ действовали 70–80 пехотных и 5–6 танковых дивизий, против СЗФ — 27 пехотных и 3 танковых дивизии, а против ЗФ на первом этапе — 36 пехотных и 2 танковых дивизии. В скобках отметим, что для нападения на СССР по плану «Барбаросса» было выделено вдвое больше танковых дивизий. Более того, по плану Генштаба КА о стратегическом развертывании Вооруженных сил Советского Союза от 11 марта 1941 г. предполагалось, что Германия развернет против СССР 20 танковых и 15 моторизованных дивизий. Таким образом, изначально в игру был заложен некоторый элемент «поддавков».
Численность авиации «западных» по плану игры составляла 2611 самолетов, «восточных» — 5657 самолетов. Вновь, как и на осенней игре, всплыла тема ударов по аэродромам. Во-первых, эту стратегию приписывали противнику. Вводная о воздушной обстановке гласила: «ВВС «западных» в период 12–15.3 активно действовали по войскам, жел. — дорожным узлам и аэродромам». Во-вторых, на тех же действиях строилась стратегия противоположной стороны, т. е. фактически ВВС Красной армии. По той же вводной «ВВС «восточных» в период 13–15.3 продолжали борьбу за превосходство в воздухе, прикрывали ударную группировку 2 А, взаимодействовали с наземными войсками по уничтожению отходящих войск противника, прекращали жел. — дор. перевозки, уничтожали авиацию противника на ее аэродромах и не допускали подхода резервов противника к фронту по грунтовым дорогам»[32]. Таким образом, перед нами весь спектр возможных задач, включая удары по аэродромам.
Общая оперативная задача, которую предстояло отработать в ходе учения, была поставлена наступательная:
«Войска Западного фронта по выполнению частной операции по захвату Сувалкского выступа, надежно прикрывшись 1 А с севера, завершают разгром противостоящего противника и к 23.3 выходят на р. Висла в готовности к последующему удару в направлении Лодзь для разгрома совместно с ЮЗФ главных сил Варшавско-Сандомирской группировки «западных»[33].
Нумерация армий в игре никак не пересекалась с реальной нумерацией армий Западного особого округа и Западного фронта по «Соображениям…». В игре участвовали 1, 2, 9 и 15-я армии, а дополнительно в состав фронта прибывала 3-я армия. Соответственно на стороне «западных» действовали 5, 8, 9 и 10-я армии и отдельный армейский корпус. Состав армий Западного фронта см. в таблице.
| 1 А | 2А | 9А | 15А | ЗА | Резерв | Все | |
|---|---|---|---|---|---|---|---|
| сд | 13 | 24 | 10 | 20 | 21 | - | 88 |
| тд | - | 4 | - | 4 | - | - | 8 |
| мсд | - | 2 | - | 2 | - | - | 4 |
| кд | - | 3 | - | - | - | - | 3 |
| ад | 2 | 3 | 1 | 2 | - | 5 | 13 |
| мбр | - | - | - | - | - | 4 | 4 |
| тбр | 4 | 7 | 3 | 7 | 7 | - | 28 |
{51 --> Разумеется, такой прорвы управлений корпусов в Западном особом округе в марте 1941 г. не было и не могло быть. В качестве играющих за штабы корпусов были привлечены командиры и начальники штабов корпусов с группой своих командиров (по 5–6 человек), которые играли сразу за 2–3 корпуса, стрелковых или механизированных. Для этого были привлечены штабы 1, 4, 21, 28 и 47-го стрелковых корпусов, 6-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса.
Состав сил сторон удивляет в мартовской игре больше всего. Против 36 пехотных и 2 танковых дивизий «западных» у «восточных» имелось 88 стрелковых, 8 танковых, 4 моторизованных и 3 кавалерийских дивизии. Превосходство с учетом прибывающей 3-й армии более чем двукратное. По «Соображениям…» сентября 1940 г. даже в «северном», варианте развертывания наряд сил для Западного фронта предусматривал всего 41 стрелковую дивизию, 2 моторизованные дивизии, 5 танковых дивизий, 3 кавалерийских дивизии и другие части. По более позднему документу, директиве наркома обороны и начальника ГШ КА Павлову апреля 1941 г. (см. выше), Западному фронту назначались даже более скромные силы. Фронт должен был наступать силами 38 стрелковых, 10 танковых, 5 моторизованных и 2 кавалерийских дивизий. По «Соображениям…» от 15 мая 1941 г. Западному фронту (ЗапОВО) выделялись 31 стрелковая, 8 танковых, 4 моторизованных и 2 кавалерийских дивизии. Ни о каких 88 (и даже 67 за вычетом «игровой» 3-й армии) стрелковых дивизиях в реальных планах не было и речи. Уже поэтому называть мартовскую игру отработкой реальных планов язык не поворачивается.
Неудивительно, что при подавляющем превосходстве в силах наступление войск Западного фронта в «игре» развивалось весьма успешно. На направлении главного удара фронта, в полосе 2-й армии, против 18 стрелковых, 4 танковых, 2 моторизованных и 3 кавалерийских дивизий «восточных» действовали 8 пехотных и 1 танковая дивизия «западных». На Брестском направлении, где наступала 15-я армия, 15 стрелковым, 4 танковым и 2 моторизованным дивизиям «восточных» противостояли 9 пехотных и 1 танковая дивизия «западных». К «игровому» 19 марта войска «восточных» вышли силами 2-й армии к Праснышу и Цеханову, силами 15-й армии — на подступы к Демблину. К 23 марта войска Западного фронта вышли к Висле силами 2-й, 9-й армий и правым крылом 15-й армии. Справедливости ради нужно отметить, что в игре предусматривалось прибытие резервов противника. Так, группировка «западных» перед фронтом 2-й армии «восточных» усилилась через двое-трое суток после начала боев до 10–12 пехотных дивизий, группировка перед фронтом 15-й армии «восточных» — до 15–16 пехотных и 2–3 танковых дивизий.
Кроме того, некоторый элемент «поддавков» внесли действия генерал-лейтенанта И.В. Болдина, игравшего за командующего «западных». Как отмечал в своем докладе по игре начальник Западного отдела оперативного управления Генерального штаба КА генерал-майор Кокорев, Болдин «на первом этапе принял неправильное решение — по всему фронту отходить на новый оборонительный рубеж. Этим решением он не только не усложнял условия для «восточных», но прямо облегчал им решение задачи, вследствие чего генерал армии т. Павлов выправил неправильное решение т. Болдина»[34]. Впрочем, в дальнейшем решения за «западных» принимались правильно и нареканий со стороны руководства игрой не вызывали.
Наиболее интересным является вопрос о взаимосвязи проведенной игры и реальных планов Западного фронта на первую операцию. Однако если мы сравним построение армий и направления их ударов в игре с имеющимися планами, то обнаружим весьма слабую корреляцию между ними. Так, по апрельской директиве наркома обороны и начальника ГШ КА Западный фронт должен был наступать на Варшаву и Вислу двумя армиями (4-й и 13-й), прикрываясь с севера и со стороны Восточной Пруссии 10-й и 3-й армиями. В мартовской игре на Варшаву и Вислу наступали две сильные армии (2-я и 15-я) со слабой армией-связкой на стыке между ними (9-й). Прикрытие со стороны Восточной Пруссии возлагалось всего на одну армию (1-ю). С «Соображениями…» сентября 1940 г. мартовская игра стыкуется еще меньше. Ввиду того, что тогда планировалось наступать на север и северо-запад в Восточную Пруссию, а не на Варшаву и Вислу. Можно, конечно, выдвинуть предположение, что на игре был отработан вариант использования старой группировки, с перенацеливанием ее с Восточной Пруссии на Варшаву. Соответственно опыт игры заставил пересмотреть наряд сил и распределение армейских управлений. Но эти рассуждения подтвердить или опровергнуть, увы, нечем. Можно выдвинуть весомые аргументы как «за», так и «против» этой версии. Она останется лишь версией.
В целом при изучении материалов игры напрашивается вывод, что ее задачей была все же не отработка планов, а учеба командного состава. В этом мартовская игра в Минске похожа на январские игры в Москве. Некоторая перекличка с планами имела место разве что в отношении изучения местности на направлениях вероятных действий войск фронта. Учебные задачи были вполне определенно прописаны в плане игры:
«Тренировать командующих армиями и штабы фронта и армий в умении:
а) организовать, спланировать и обеспечить в боевом и материальном отношениях наступательную операцию фронта и армии;
б) управлять войсками и организовывать взаимодействие родов войск и с соседями в ходе операции, в условиях резко меняющейся обстановки;
в) быстро разбираться в обстановке, находить свое место в операции, принимать соответствующее обстановке решение со смелой, решительной перегруппировкой и созданием сильного кулака на решающем направлении и твердо проводить его в жизнь;
г) культурно оформлять всю отрабатываемую документацию»[35].
О том, как эти общие задачи детализировались в ходе учений, можно судить по задачам армий на различных этапах игры. Например, «Развитие удара в оперативной глубине противника при угрозе с флангов» (для 2-й армии), или «Действия ограниченными силами и на широком фронте против обороняющего укрепленную полосу противника» (для 1-й армии), или «Разгром крупных резервов противника в его оперативной глубине» (для 15-й армии). Конечно, в реальных июне— июле 1941 г. пришлось решать совсем другие задачи, но на лете 1941 г. война не заканчивалась. В реальных 1943–1945 гг. и даже 1942 г. эти формулировки были уже вполне к месту.
Ввиду очевидных несовпадений вводных мартовской игры и реальных планов первой операции на западном направлении, результаты игры не позволяют сделать каких-либо далеко идущих выводов. Об осуществимости реальных планов игры не сказали практически ничего. Вместе с тем игра была своего рода экзаменом для штабов и их командующих. К сожалению, в игре не участвовал генерал Коробков — командующий 4-й армией Западного особого округа. Это достаточно противоречивая фигура, и получить его предвоенную оценку как военачальника из уст представителя Генштаба было бы весьма любопытно. Однако два других командарма Западного особого округа в игре участвовали, и их работа была оценена.
Штаб 3-й армии в игре стал штабом 1-й армии. Командующий армией В.И. Кузнецов был оценен генштабистами положительно: «За все время игры командующий армией принимал решения в соответствии с обстановкой, грамотно реагировал на изменения в обстановке». Также было отмечено продуманное планирование штабом «1-й армии» частной операции по срезанию Сувалкского выступа. Как недостаток в работе штаба была отмечена торопливость расчета при перегруппировках войск, без внимательного подсчета времени и величины соединений.
Штаб 10-й армии на учениях играл роль штаба 2-й армии — мощного ударного объединения, самого многочисленного в игре. Командующий 10-й армией генерал-майор Голубев прибыл на второй день игры[36], но быстро включился в работу. Наблюдателем от Генштаба было отмечено, что с его прибытием «работа командования и штаба резко улучшилась и действия армии стали решительнее и смелее». Общая характеристика командарма также была положительной: «В процессе дальнейших этапов игры т. Голубев грамотно реагировал на изменения в обстановке, проявляя в этих случаях соответствующую инициативу». Следует отметить, что до его назначения командующим 10-й армией Голубев был старшим преподавателем в Академии им. М.В. Фрунзе. По иронии судьбы по оперативным планам Западного фронта (ЗапОВО) 10-й армии доставалась сугубо вспомогательная задача.
Вместе с тем не следует думать, что игра была показухой, в которой все получили положительные оценки. Так, командующим «игровой» 15-й армией, роль штаба которой выполнял штаб 4-й армии округа, был назначен командир 28-го корпуса генерал-майор Попов. Его решения и действия были подвергнуты резкой критике, Павлову даже пришлось поправлять комкора-«командарма». Собственно, штаб округа выполнял роль руководства учениями, штаб фронта как таковой в игре не участвовал. Учеба в ходе игр была, безусловно, полезной для штабов Западного особого военного округа. Более того, вышеупомянутый генерал-майор Кокорев в своем докладе по игре отмечал: «Сколоченность штаба фронта по сравнению с осенней полевой поездкой резко повысилась. Особенно это заметно на работе оперативного отдела, который в процессе игры показал слаженную работу командиров отдела, которые в основном являются окончившими в 1940 году академию им. Фрунзе»[37]. Мало кто из этих «академиков» мог даже представить себе, что его ждет буквально через три месяца, в июне 1941 г.
Несмотря на всю условность и учебный характер мартовской игры, она поставила один из насущных вопросов, связанных с реорганизацией Красной армии в предвоенный период. Поначалу во вводных на игру присутствовали танковые бригады. Однако решение на формирование тридцати мехкорпусов было уже принято и участвовавшие в игре представители Генштаба внесли соответствующие коррективы. Теперь в распоряжении командующих армиями были только механизированные корпуса. Это сразу же вызвало дискуссию о характере их использования. В отчете Генштаба КА по итогам учения было сказано следующее: «В процессе игры остался не совсем ясным вопрос использования танковых частей для поддержки пехоты при отсутствии танковых бригад. В основном были две точки зрения: одна — при прорыве в качестве поддержки пехоты выделять стрелковым корпусам танковые дивизии и вторая — прорывать оборонительную полосу артиллерией и самой пехотой, после чего вводить МК в прорыв»[38]. В числе сторонников растаскивания мехкорпусов на поддержку пехоты был начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин. Для решения задач поддержки пехоты он выделил от каждого мехкорпуса 2-й «игровой» армии по танковой дивизии, распределив их равномерно по стрелковым корпусам ударной группировки армии. Таким образом, уже едва ли не в первой игре с новыми соединениями возник вопрос о целесообразности ликвидации видового разнообразия механизированных частей Красной армии. Однако эти «сигналы снизу», к сожалению, в расчет при формировании мехкорпусов приняты не были.
Помимо трудностей, возникших с использованием танковых частей и соединений, шероховатости возникли в отработке действий еще одного рода войск — авиации. Тогдашний командующий 3-м дальнебомбардировочным корпусом Скрипко в своих мемуарах подверг проводившуюся игру резкой критике. Он писал:
«Мне была непонятна цель подобной военной игры, проводимой после совещания в Москве, где обсуждались очень конкретные практические задачи. И свои соображения я откровенно высказал генералу И.И. Копцу и заместителю руководителя игры начальнику штаба ВВС округа полковнику CA. Худякову. Но план менять не стали. Такой жизненно важный вопрос, как организация взаимодействия дальних и фронтовых бомбардировщиков с истребителями, остался незатронутым»[39].
Нельзя не отметить, что здесь перед нами очевидное послезнание. Взаимодействие Дальней авиации с истребителями было актуально в конкретных условиях лета 1941 г., когда ТБ-3 и ДБ-3 отправляли штурмовать механизированные колонны противника днем. Последующие ночные полеты делали этот вопрос куда менее актуальным. Также Скрипко высказал недоумение относительно состава своего корпуса:
«Боевой состав корпуса руководители учений взяли не реальный, а произвольный. Чтобы десантировать одним рейсом воздушно-десантный корпус, потребовалось 1100 тяжелых кораблей ТБ-3. Именно таким количеством самолетов они и укомплектовали условно мой корпус. Должен заметить, что столько тяжелых кораблей до войны у нас вообще никогда не было. За все предшествовавшие годы промышленность смогла выпустить всего-то около 800 тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, производство которых прекратилось еще в 1938 году»[40].
Однако в докладе по итогам игры планирование высадки и обеспечения десанта было признано удачным. Деятельность в этом направлении как штаба 10-й армии, так и штаба ВВС округа (возглавлявшегося упомянутым Скрипко полковником Худяковым) была оценена безусловно положительно. Кроме того, в докладе было сказано следующее: «Необходимо также отметить, что захват переправ и организация переправ через р. Висла потребовали большого количества транспортной и боевой авиации, в этом случае для переброски десантных частей были использованы также самолеты ДБ-3, т. к. самолетов ТБ-3 не хватало»[41]. По условиям игры в составе ВВС «восточных» числилось 9 дальнебомбардировочных дивизий, всего 2232 дальних бомбардировщика. Возможно, Скрипко на момент написания мемуаров уже не помнил, что часть функций была возложена на ДБ-3, которые в 1941 г. производились большой серией.
Мартовская игра была не единственной, проведенной в ЗапОВО в последние предвоенные месяцы. Она лишь была самой крупной. В период с 7 по 13 апреля в 3-й и 10-й армиях и с 22 по 26 апреля 1941 г. в 4-й армии прошли командно-штабные игры на тему «Армейская наступательная операция». С 4 по 6 января со штабом 21-го стрелкового корпуса и с 19 по 21 февраля со штабом 47-го стрелкового корпуса прошли командно-штабные учения со средствами связи на тему «Наступление стрелкового корпуса с производством крупных перегруппировок на поле боя». Такие же учения были проведены с 1, 4, 5 и 28-м стрелковыми корпусами. Не обойдены были также подвижные соединения. С 11 по 13 февраля со штабом 6-го кавкорпуса было проведено командно-штабное учение в поле на тему «Действия кавкорпуса на фланге армии в первоначальный период войны». С 1 по 4 апреля со штабами 6-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса было проведено еще одно учение в поле. На этот раз тема была «Самостоятельные действия кавалерийского и механизированного корпусов в глубине оборонительной полосы противника». Интересно отметить, что на этом учении связь между штабами осуществлялась только по радио. Так что упреки в пещерном уровне работы с радиосвязью в предвоенный период как минимум безосновательны.
Вместе с тем может возникнуть вопрос: «А об обороне-то в штабе Западного округа думали?» Ответ будет положительным. В январе на сборе высшего командного состава был заслушан доклад начальника штаба ЗапОВО генерал-майора Климовских на тему «Армейская оборонительная операция». Во время проведения мартовской игры Климовских читал доклад «Фронтовая наступательная операция». В январе в войска также была разослана летучка на тему «Ликвидация прорвавшихся танков противника». Однако специализированных учений и игр на оборонительные темы действительно не проводилось. Если, конечно, не принимать в расчет того, что в любом случае при отработке наступления командирами и командующими попутно отыгрывается оборона. Как за счет влезания в шкуру обороняющегося противника, так и за счет пассивных и подвергающихся контрударам «западных» участков фронта.
На земле, в небесах и предполье
Планы прикрытия. В период сосредоточения и развертывания войск, в период расстановки фигур на доске для грядущей шахматной партии границу предполагалось прикрывать от возможных вылазок противника быстро мобилизуемыми дивизиями приграничных армий. Задачами этих соединений было:
«а) упорной обороной полевых укреплений по госгранице и укрепленных районов: не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа; прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа;
б) противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск;
в) всеми видами и средствами разведки округа своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника;
г) активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным жел[езно]дорожным узлам, мостам, перегонам и группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника;
д) не допустить сбрасывания и высадки на территории округа воздушных десантов и диверсионных групп противника»
Не следует думать, что планы прикрытия как таковые были изобретением последних предвоенных недель. Ранее они были частью общего плана округа (будущего фронта). До определенного момента прикрытие границы и план первой операции совмещались в одном документе, но незадолго до войны было решено выделить их в отдельный документ. Суть дела это, разумеется, никак не изменило. Например, в апрельской директиве наркома обороны и начальника Генштаба в адрес Д.Г. Павлова указывалось:
«В период отмобилизования и сосредоточения войск — упорной обороной, опираясь на укрепленные районы, прочно прикрывать наши границы и не допустить вторжения противника на нашу территорию»[42].
Это вовсе не означает, что незадолго до войны советское командование вдруг опомнилось и разработало оборонительный план первой операции. План прикрытия по-прежнему ограничивался периодом от объявления мобилизации или формального начала военных действий до развертывания главных сил.
Интересной особенностью плана прикрытия ЗапОВО является использование автотранспорта для развертывания соединений. Так, в нем указывается: «24-я и 100-я стр[елковые] дивизии перевозятся в первую очередь по-эшелонно автотранспортом». Это были не единственные соединения, для выдвижения которых планировалось задействовать автомашины. Помимо них в плане присутствовала «55-я стр[елковая] дивизия перебрасывается автотранспортом и по жел[езной] дороге». Возможно, такие своеобразные решения были следствием «автобронетанкового» прошлого Павлова.
Позднее, уже после войны, бывший начальник штаба 4-й армии Западного фронта Сандалов написал: «Основным недостатком окружного и армейского планов являлась их нереальность». Однако это уже апостериорная оценка составленного до войны плана. С точки зрения сценария «внезапное нападение всеми силами» они действительно были нереальными. Если же примерять их к сценарию «война начинается, а главные силы сторон вступают в бой только спустя две недели», то планы прикрытия ЗапОВО вполне ему соответствовали.
Сандалов также пишет: «Особенно неудачно был назначен район сосредоточения по тревоге для 22-й танковой дивизии, которая дислоцировалась в Бресте, в южном военном городке южнее р. Мухавец». Здесь он опять же исходит из оценки апостериори, исходя из того развития событий, которые произошли в реальном июне 1941 г. Тогда действительно случилась катастрофа, которую описал бывший начальник штаба 4-й армии: «Неудачная дислокация 22-й танковой дивизии и неразумно запланированный выход дивизии в район Жабника привели в первые часы войны к огромным потерям в личном составе и к уничтожению большей части техники и запасов дивизии».
В предвоенном докладе о ходе укомплектования танковых корпусов мы находим совсем другие оценки. Относительно упомянутой Сандаловым дивизии сказано: «22 ТД расквартирована Брест в в/городке на базе 29 лтбр, размещение в каменных казармах и отепленных парках — хорошее и обеспечивает нормальный ход боевой подготовки»[43]. Про 33-ю танковую дивизию 11-го мехкорпуса на той же странице доклада сказано, что ее личный состав размещен в «домах, сараях и конюшнях». Далее в отчете о размещении 22-й дивизии говорилось: «Красноармейцы размещены в казармах на двухъярусных нарах. Размещение удовлетворительное». У дивизии были даже учебные классы. Про другие соединения в докладе звучали такие слова: «Остальной состав располагается в землянках» или «Красноармейцы размещены стесненно». Нередкостью при таком размещении были трехъярусные нары. Для размещения других танковых частей ЗапОВО использовались конюшни, манеж, синагога и даже «бывшая тюрьма».
Если бы план прикрытия вводился в том варианте, для которого он изначально предназначался, то 22-я танковая дивизия благополучно вышла бы на исходные позиции. Просто потому, что немецкая артиллерия по сценарию использования планов прикрытия еще не должна была выйти на позиции и тем более оказаться в готовности к открытию огня. Аналогом этой ситуации может быть объявление войны и ввод в действие планов прикрытия сразу после сообщения ТАСС от 14 июня 1941 г. Реальным 15 июня 22-я дивизия могла без помех проделать тот путь, на который сетовал Сандалов.
Однако события развивались совсем не так, как планировали в штабах особых округов и Генеральном штабе Красной армии. Приняв решение напасть на СССР, немецкое командование приложило все усилия для обеспечения внезапности нападения. Предназначенные для проведения «Барбароссы» войска были разбиты на шесть эшелонов. В первых четырех эшелонах на Восток перебрасывались только пехотные дивизии. Крупные массы пехоты без бронетехники выглядели как безобидный заслон на Востоке для прикрытия готовящегося вторжения в Англию. Советскому руководству не предъявлялось никаких ультиматумов и однозначного вывода о планах противника из донесений разведки весной 1941 г. не просматривалось.
Нарушения границы. Одной из важных частей театра абсурда последних предвоенных месяцев были нарушения воздушного пространства СССР немецкими самолетами. В частности, скандально известный советский историк 1960-х годов А. М. Некрич[44] пишет:
«С апреля 1940 г. не только пограничным войскам, но и частям Красной армии запрещалось открывать огонь по нарушителям советских воздушных границ. Германское правительство было официально об этом информировано. […] Нарушения советской воздушной границы с каждым месяцем принимали все большие масштабы. Советское правительство неоднократно заявляло германскому правительству протест. С января 1941 г. и до начала войны немецкие самолеты 152 раза нарушали советскую границу»[45].
СССР и Красная армия выступали в роли кролика, загипнотизированного удавом который парализованный страхом смотрит на своего мучителя и позволяет ему делать все, что тому заблагорассудится. Однако при этом деликатно замалчивался вопрос о том, имелись ли такие нарушения воздушного пространства Германии с советской стороны. Проще говоря, не имелось ответа на вопрос, как ситуация выглядела с другой стороны границы. На данный момент есть документы, позволяющие уверенно сказать, что границу перелетали в обе стороны. Например, 26 мая 1941 г. в суточном донесении отдела разведки и контрразведки 4-й немецкой армии сообщалось:
«Русский самолет войсковой авиации (истребитель И-16) — ясно видны русские государственные опознавательные знаки — 26.5.41 г. в 11 час. 40 мин. перелетел границу между Нарев в направлении Остроленка на высоте около 2000 м, пролетел над казармами в Войцеховице…
Русский истребитель (ясно виден советский государственный опознавательный знак) в 12 час. 10 мин. пролетел над германской территорией в районе Остров-Маз[овецкий], опустился до 50 м над городом и на высоте около 500 м перелетел через границу в районе Угниево. Время пребывания над территорией Германии составило около 5 мин.»[46].
Понятно, что это могли быть добросовестные потери ориентировки советскими летчиками в процессе выполнения учебных полетов. Отмеченные случаи, скорее всего, были заурядными ошибками в прокладке курса. Снижение же было попыткой сориентироваться. Однако летавшие над СССР немецкие самолеты-разведчики выдвигали ту же версию — потеря ориентировки.
В июне такие полеты продолжились. Так, 6 июня 1941 г. отдел разведки и контрразведки 4-й немецкой армии докладывал:
«1) 5.6.41 г. в 11 час. 58 мин. русский самолет, подойдя с севера, на большой высоте перелетел через Буг в направлении Сарнаки (40 км восточнее Седлец);
2) 6.6.41 г. между 10 час. 15 мин. и 10 час. 30 мин. 2 русских биплана типа Р-5 или P-Z на высоте около 500 м вторглись в воздушное пространство Германии на участке Коморово — Остров-Маз[овецкий] — Угниево. Время пребывания от 3 до 7 мин.»[47].
Не всегда наблюдатели могли разглядеть опознавательные знаки:
«10.6.41 г. в 10.00 час. 3 самолета из России перелетели границу рейха между Биркенберг и Штайнен и через короткое время под Биркенберг возвратились в Россию. Высота полета 1500 м. Одномоторный моноплан»[48].
Иной раз вторжения были довольно продолжительными по времени. 8 июня 1941 г. немецкий крепостной штаб «Блаурок» докладывал:
«В 12 час. 05 мин. перелетел границу русский моноплан. Направление полета: Кольно — Винчонта — Турау. В 13 час. 05 мин. самолет перелетел границу в обратном направлении»[49].
Интересно отметить, что в последних случаях речь явно идет об истребителях. Причины частой потери ориентировки пилотами-истребителями очевидны. Когда пилот не только занят пилотированием, но и вынужден прокладывать курс, ошибки неизбежны. Достоверных (по опознавательным знакам) вторжений в свое воздушное пространство советских двухмоторных самолетов немцы не отмечают.
Также немцами фиксировалась активность советской разведывательной авиации, действовавшей без нарушения границы соседа. В донесениях мелькают сообщения типа «два самолета-разведчика барражировали вблизи границы» или «5 русских самолетов-разведчиков пролетели вдоль границы на высоте около 1000 м».
Один из последних отмеченных немцами перед войной случаев пересечения германской границы советскими ВВС был в последний мирный день. В суточном донесении крепостного штаба «Блаурок» указывалось: «21.6 в 3 час. 30 мин. вторжение 3 русских истребителей над районом Яновка, 10 км северо-западнее Августов».
Соответственно претензии относительно нарушения советского воздушного пространства наталкивались на встречные претензии о нарушении воздушного пространства «Генерал-губернаторства». Приказ стрелять по нарушителям обернулся бы шквальным огнем «эрликонов» по «одномоторным монопланам» над Остров-Мазовецким с непредсказуемыми последствиями.
На земле. В то время как на территории «Генерал-губернаторства» (оккупированной немцами Польши) происходило накопление германских войск, части Западного особого военного округа вели боевую учебу и получали новую технику. Если в руках немецкого командования были танковые группы численностью в 130–200 тыс. человек, то в Красной армии крупнейшим подвижным соединением был механизированный корпус численностью около 30 тыс. человек. Несмотря на штатную численность в тысячу танков, мехкорпус не шел ни в какое сравнение с танковой группой по своим боевым возможностям.
В Красной армии формирование танковых соединений нового поколения началось с приходом на пост наркома обороны маршала С.К. Тимошенко. В конце мая — начале июня 1940 г. нарком обороны и начальник Генштаба представили в Политбюро и СНК несколько вариантов предложений, в которых предлагалось сформировать принципиально новые механизированные соединения — танковые дивизии. Однако догоняющий лидера, даже если бежит изо всех сил, не может достичь за год-полтора того же результата, что и начавший бежать несколькими годами ранее. По отношению к германским танковым войскам мехкорпуса РККА 1940 г. все равно оказывались вчерашним днем. Во-первых, по опыту первых кампаний немецкие танковые дивизии были сбалансированы, приведены к примерно равному числу танковых и мотопехотных батальонов. Советские мехкорпуса были перегружены танками в ущерб мотопехоте. Во-вторых, имеющаяся на вооружении техника, которая вынужденно пошла на формирование мехкорпусов (за отсутствием альтернатив), была создана, исходя из более простых задач.
В первую очередь это касалось мехтяги артиллерии. Еще на совещании руководящего состава РККА в декабре 1940 г. командир 6-го механизированного корпуса ЗапОВО Михаил Георгиевич Хацкилевич говорил: «…мы имеем в артиллерии трактора СТЗ-5, которые задерживают движение. Наша артиллерия, вооруженная этими тракторами, имеет небольшую подвижность и отстает от колесных машин и от танковых соединений. (Из президиума: 30 км в час). М. Г. Хацкилевич: Теоретически это так, а практически он такой скорости не дает»[50]. Транспортный трактор СТЗ-5 действительно был не лучшим образцом для подвижных соединений. Имея мощность двигателя всего 50 л. с, он существенно уступал полугусеничным тягачам немецких танковых дивизии, оснащенных двигателями в 100–140 л. с. В результате артиллерия мехкорпусов в ходе их маневрирования во время сражения отставала от танков. Кроме того, юный возраст советских танковых соединений накладывал отпечаток на их использование. Командиры и командующие далеко не всегда понимали принципы использования мехкорпусов, привычно раздергивая их на мелкие части для решения узких задач. Иногда это было обусловлено обстановкой на фронте, иногда — нет.
Одним из ключевых показателей боеготовности округов перед войной было количество бронетехники новых типов. В связи с этим любопытно отследить темпы поступления танков Т-34 и КВ в Западный особый и Киевский особый округа соответственно в последние предвоенные месяцы[51]. В период с января до апреля безусловным лидером по получению новой техники было юго-западное направление. Киевский особый и Одесский округа получили за первые четыре месяца 1941 г. 187 КВ и 102 Т-34. За этот же период Западный особый военный округ получил всего 2 КВ и 74 Т-34. Однако с мая ситуация резко изменяется. С 1 мая по 21 июня 1941 г. Киевский особый округ получил 40 КВ и 101 Т-34 а Западный особый округ — 20 КВ и 292 Т-34. Как мы видим, в Белоруссию было отправлено почти в три раза больше «тридцатьчетверок», чем на Украину. Причем из этого числа 138 Т-34 поступили в округ Д.Г. Павлова только в июне 1941 г. В этом месяце Киевский особый округ вообще не получал «тридцатьчетверок», 100% поступления с заводов шло в Белоруссию. Отчетливо просматривается активная «накачка» западного направления новой бронетехникой в последние предвоенные недели. Распределение техники по округам находилось на личном контроле начальника Генерального штаба КА Г К. Жукова. Это заставляет выдвинуть предположение, что Георгий {68 --> Константинович, чувствуя приближение войны, решил усилить опасное направление, хотя бы за счет новых танков.
Поданным на 1 июня 1941 г., в Западном особом военном округе было 97 танков КВ (75 КВ-1 и 22 КВ-2) и 228 Т-34 (203 линейных и 25 радийных)[52]. В июне к ним прибавились 20 КВ-2 и 138 Т-34. 20 КВ-2, или, как его тогда называли, «КВ с большой башней», были отгружены 17 июня в адрес 29-й танковой дивизии. Но, скорее всего, далеко не все эти машины добрались до соединения. Из 138 «тридцатьчетверок» июньской отгрузки 24 танка получила 29-я танковая дивизия 11-го механизированного корпуса и 114 танков — 6-й механизированный корпус. На 22 июня 1941 г. в последнем числилось 238 Т-34, т. е. почти половину своих «тридцатьчетверок» он получил {69 --> буквально в последние предвоенные недели. Более того, большую часть Т-34 корпус Хацкилевича получил только в мае — июне 1941 г. На 1 апреля 1941 г. в 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса уже было 63 КВ и 70 Т-34, в 7-й танковой дивизии — 29 КВ и ни одного Т-34. За апрель корпус получил только 24 Т-34. Понятно, что такие темпы поступления матчасти не лучшим образом отразились на освоении новых танков личным составом. Справочные данные об укомплектованности мехкорпусов, ставших главными игроками разыгравшегося вскоре сражения, см. в Приложении.
Знаковым мероприятием предвоенного периода стало формирование специальных противотанковых бригад. Не в последнюю очередь это было связано с осознанием ограниченных возможностей широко распространенной в РККА 45-мм противотанковой пушки. По замыслу командования противотанковые бригады должны были стать высокоподвижными резервами, способными быстро выдвинуться на направление главного удара противника и усилить оборону стрелковых и танковых частей. Также они могли использоваться для прикрытия фланга собственного наступления — за счет подвижности могли не отставать от вырвавшихся вперед мехкорпусов. Формировались бригады в большой спешке, и их состояние к июню 1941 г. было далеко от идеального.
Иначе как чудовищным состояние противотанковых бригад ЗапОВО назвать не получается. Как по численности личного состава, так и по численности транспортных средств они сильно не дотягивали до штата. Фактически их подвижность можно охарактеризовать как нулевую. Для противотанкового подразделения это ключевая характеристика. Его задачей является быстрое выдвижение на выявившееся направление удара вражеских танков. Не имея транспортных средств, бригады не могли этого сделать чисто физически. Приходится констатировать, что формирование противотанковых бригад в Западном особом округе было провалено. {70 -->
| Личный состав | Автомашины | Трактора | Артиллерия | ||||
|---|---|---|---|---|---|---|---|
| 107-мм | 85-мм | 76-мм | 37-мм | ||||
| Штат | 5309 | 707 | 189 | 12 | 24 | 24 | 8 |
| 6 птабр | 2504 | 23 | 5 | - | 40 | - | |
| 7 птабр | 2766 | 16 | - | - | 40 | - | |
| 8 птабр | 2673 | 61 | 4 | 18 | - | 24 | - |
Надо сказать, что в очередном донесении начальниц Генерального штаба Г. К. Жукову от 13 июня 1941 г. о ход новых формирований Военный совет округа никак к комментировал ситуацию по боеспособности противотанковых бригад. Все было очевидно из прилагавшей» к донесению ведомости об их укомплектованности личным составом и материальной частью. Было лишь отмечено, что «низкий процент укомплектованности рядовые составом объясняется медленным поступлением nризывного контингента»[54]. Видимо, какие-то надежды возлагались на поступление транспорта по мобилизации. Однако тягачами из сельскохозяйственных тракторов противотанковые бригады не могли удовлетвориться.
К чести Военного совета округа нужно сказать, что Павлов и его непосредственные подчиненные не стал ждать милостей от Генштаба. Позднее бывший член Военного совета ЗапОВО корпусной комиссар А.Я. Фоминых писал Л.З. Мехлису:
«…у нас были организованы 3 противотанковых бригады. Но в бригады не было дано ни одного трактора. Лошади им не положены. Что же это за часть, которая имеет матчасть, но не может ее передвигать! И только в последнее время было разрешено по нашему ходатайству взять трактора из стрелковых дивизий, а артиллерию стрелковых дивизий перевести на конную тягу (там, где брались трактора). Перекантовка тракторов из стрелковых дивизий {71 --> происходила в июне месяце самым энергичным порядком, и к началу войны ПТБр были в основном тракторами укомплектованы»[55].
Однако в любом случае лучшее, что можно было изъять из стрелковых дивизий для укомплектования противотанковых бригад, это все тот же СТЗ-5, он же СТЗ-НАТИ. Соответствующей задачам подвижности он противотанковым бригадам дать не мог.
В небесах. В начале 1940 г. ВВС Западного особого округа насчитывали 23 авиаполка и 15 отдельных разведывательных эскадрилий. Больно ударившая по престижу РККА «зимняя война» заставила оголить даже жизненно важное Западное направление. В январе — феврале 1940 г. из состава ВВС округа убыли 15 авиаполков и 5 разведэскадрилий. Положительным моментом таких «командировок» стало получение авиасоединениями боевого опыта. На этом фоне в 1940 г. развернулась масштабная реорганизация авиации Красной армии. Авиация была приоритетным направлением развития Вооруженных сил СССР в предвоенные годы. Задачей, которую поставил Сталин наркому обороны и начальнику Генштаба, было «доведение до 20 000 самолетов в строю» ВВС Красной армии. В феврале 1940 г. Военно-воздушные силы СССР насчитывали 149 авиаполков. К 1 января 1941 г. их было уже на сотню больше — 249. Значительный рост авиачастей заставил перейти на дивизионную структуру авиации. Создавались истребительные (ИАД), бомбардировочные (БАД) и смешанные (САД) авиадивизии.
В рамках этой амбициозной программы усиления авиации с февраля по октябрь 1940 г. в ЗапОВО было сформировано 23 новых авиаполка и 3 окружных школы пилотов. К 1 мая 1941 г. округ располагал 13 авиаполками старого формирования и 23 — нового формирования. В их числе было 13 истребительных полков, 13 бомбардировочных, 2 разведывательных и 2 резервных. Кроме того, еще 6 бомбардировочных полков было в составе 3-го авиакорпуса Дальней авиации. Как {72 --> мы видим, при общем возрастании числа авиаполков в 1,7 раза в ЗапОВО 60% авиачастей были из числа новых формирований.
Если же взять лупу и посмотреть на конкретные авиасоединения, то картина получается еще ярче. В 9-й САД — один истребительный полк старого, три — нового формирования — единственный бомбардировочный полк был старым, участвовавшим в боевых действиях на финском фронте. Новые полки имели нумерацию больше сотни: 124, 126 и 129-й. В 10-й САД три полка старых, один истребительный авиаполк — «сотый», формирования 1940 г. В 11-й САД два полка были сформированы в 1940 г., один полк бомбардировщиков — старый, участник Финской кампании. В 12-й БАД из шести полков только один был старого формирования, воевавший на P-Z в финскую. В 13-й БАД из пяти полков четыре формировали с 1940 г. Недостатки столь стремительного роста авиации округа были очевидны еще до войны. Как отмечалось в майском докладе 1941 г., по ВВС ЗапОВО формирование за счет внутренних ресурсов округа «привело к разжижению кадров, выдвижению молодых, малоопытных и слабо подготовленных летчиков на командные должности»[56].
Подготовка командного состава авиасоединений ЗапОВО также была различной. Оценка командиров дивизий по подготовленности перед войной была следующей:
Поделиться книгой: