Трудно быть богом обитаемого острова

— Есаул Аанни, — представилась «головорезка». — Имею радость препроводить вас в Дом Беседы.

Она говорила на староимперском, твёрдо выговаривая согласные, но никакой особой радости её ледяные глаза отнюдь не выражали. Ритуал, подумал Максим. Есаул? Ну да, в Пандее кавалерия как род войск существовала дольше всех других стран континента, а затем кавалерийские чины и звания перекочевали в спецназ, в корпус «яростных лесных кошек». И тут только он сообразил, что «кошек» только пятеро, а не семеро, как имперцев, и что Аанни — всего лишь командир эскорта, а никак не глава миссии. Странно… Неужели пандейское посольство возглавляет какая-нибудь ветхая старушка, которой сложно добрести до моста?

— Высокий уполномоченный Временного Совета Республики Мак Сим, — ответил Максим по-пандейски (не зря практиковался!), соблюдая вычурные обороты речи. — Радуюсь встрече, есаул Аанни, и готов идти с вами путём, который вы укажете.

На красивом лице пандейки не дрогнул ни один мускул. Она повернулась и пошла, нимало, похоже, не заботясь, следуют ли за ней гости. Аанни шла перетекающей походкой, походкой сильной, ловкой и уверенной в себе хищницы, и Максим подумал, что пяток таких вот «кошек» могут стать серьёзными противниками даже для него.

Они шли недолго. Миновав пандейских пограничников (эти оказались мужчинами, механически-отточено взявшими «на караул»), делегация прошла метров сто и остановилась у одноэтажного белого здания с тонированными окнами и широким каменным крыльцом.

— Здесь, — лаконично уронила Аанни, показывая на крыльцо. — Вас ждут, высокий уполномоченный.

Сказав это, она спокойно отошла в сторону (её солдаты последовали за ней), села на невысокую скамеечку слева от крыльца и застыла-окаменела. Богопротивным колдовством они превращают мышцы своего тела в камень, вспомнил Максим. Пограничный ротмистр со своими легионерами расположился напротив (он казался ничуть не удивлённым), а Максим в сопровождении секретаря-переводчика поднялся по ступенькам крыльца и потянул на себя тяжёлую деревянную дверь.

* * *

В просторном холле было полутемно. Вероятно, это было сделано специально — кому-то, наверное, хотелось проверить, как будет себя вести посол бывшей Империи, прибывший на переговоры и оказавшийся вдруг в пустом помещении, где мало света. Однако этот кто-то не знал, что землянин Максим Каммерер хорошо видит не только в полумраке, но и в полной темноте.

Максим огляделся, не обнаружил ничего примечательного, спокойно пересёк холл и раздвинул висячую занавеску из стеклянных бус, разошедшуюся с лёгким звоном; секретарь следовал за ним безмолвной тенью. Комната за занавеской была освещена, и не была пустой: в самой её середине за низким квадратным столом из тёмного дерева сидела темноволосая женщина в строгом сером брючном костюме: смуглая, с яркими и очень выразительными глазами. А перед столом стояло второе кресло, пустое, и поодаль, у стены — ещё одно.

— Мак Сим, высокий уполномоченный Временного Совета Республики. С кем я имею радость встретиться?

— Итана Энгу, великая кёнигин Пандейская, — ответила женщина, беззастенчиво рассматривая его с головы до ног. — Радуюсь встрече с Маком Симом — я слышала о тебе.

Голос у кёнигин был бархатно-вкрадчивый. Мягкая кошачья лапка с коготками, подумал Мак, пытаясь собрать в кучу мысли, разлетевшиеся сухими листьями под порывом ветра. Вот это да… Фактическая правительница Пандеи собственной персоной — кто бы мог подумать? Так вот почему она не вышла мне навстречу — статус не позволяет: кто она, и кто я… Но обращение на «ты» — это отнюдь не фамильярность царственной особы: согласно пандейскому этикету, оно означает предрасположенность. Хороший знак… И одновременно он понял, что почувствовал маршал Габеллу восемь веков назад, глядя на пленённую жрицу, — это было как удар в сердце. Да, пандейские ведьмы действительно существуют, это тебе не сказки… Сколько же ей лет? По виду — лет тридцать, не больше, да и Странник говорил о «молодой жене» кёнига Торира Энгу. И тут вдруг Максим ощутил лёгкое, почти незаметное покалывание в висках. Э, нет, на экстрасенсорику нас не возьмёшь…

— Садитесь, гости, — Итана чуть шевельнула рукой, — будем говорить.

Только тут Мак заметил ещё одну женщину, сидевшую за спиной кёнигин, — скорее всего, та была переводчицей. Вряд ли правительница Пандеи в ней нуждалась — она без всякого акцента говорила по-имперски, — однако протокол есть протокол. Каммерер сел, продолжая чувствовать на себе ощупывающий взгляд великой кёнигин. Ах, так, сказал он себе, ощущая какую-то странную неловкость, ладно, я тебя сейчас тоже поразглядываю, ведьма лесная…

Взаимный обмен испытующими взглядами продолжался недолго. Но даже если бы у Максима было больше времени, он вряд ли смог бы описать внешность великой кёнигин. Он сказал бы коротко: эта женщина совершенна (и даже удивительно, что она дочь дикого варварского мира). Единственное, что запомнил Максим — глаза Итаны, две «чёрные дыры», два провала в параллельные вселенные, где умирает и вновь рождается свет. Да, пандейские ведьмы действительно существуют, и встречаться с ними — не самое простое дело…

— Итак, — похолодевший голос кёнигин вернул его к действительности. — Мне очень бы хотелось, чтобы наша встреча оказалась полезной для обеих наших держав. Запоминайте и записывайте, — она посмотрела на обоих секретарей, — всё, что услышите. Волею великого кёнига Пандейского, являющегося также законным императором всех северных земель, я имею сказать: наилучшим разрешением противоречий между Пандеей и бывшей Империей, ныне именующей себя Республикой, станет присоединение бывших имперских областей к Пандее и признание населением этих областей Торира Энгу, великого кёнига, императором Новой Империи. Что имеет на это сказать Мак Сим, высокий уполномоченный Республики?

— Я скажу просто: а зачем вам это нужно?

— Как это зачем? — на смуглом лице Итаны проступило явное недоумение.

— А вот так. Мне известно, что ваша страна под мудрым управлением его светлости кёнига Пандейского процветает: у вас нет ни особых внутренних трудностей, ни насущных проблем, требующих немедленного решения. Зачем же вам брать под свою руку разорённую страну с полуразрушенной экономикой и неустойчивой политической структурой? Какая вам от этого выгода? Вам остро нужны заговоры, преступность, неустроенность и озлобленность сорока миллионов голодных людей? Чем вы их будете кормить, и какой вам от них прок? Вы получите закон сообщающихся сосудов: наша разруха перетечёт к вам, и уровень жизни в Пандее снизится — это неизбежно. Так не выгоднее ли Пандее заключить прочный союз с Республикой и торговать, извлекая из этого гораздо больше пользы? Или вам непременно нужна война? На это я могу сказать одно: единственное, что мы ещё не разучились делать — это стрелять. Война с нами не будет для Пандеи ни лёгкой, ни победоносной. Будут горы трупов с обеих сторон, и что в результате? Чего вы добьётесь? Того же, с чего мы начали — присоединения земель, уже окончательно доведённых до нищеты. Вам это надо? Великому кёнигу Пандейскому мало власти? (Максим чуть было не сказал «Тебе, великая кёнигин, мало власти?», но вовремя себя одёрнул). А если дело дойдёт до атомных бомб — нужна ли великому кёнигу власть над радиоактивными пустынями: такими, как за Голубой Змеёй? А эти пустыни могут появиться и здесь, на месте этих живописных гор. Подумайте об этом, правители Пандеи. А я волею Временного Совета Республики имею сказать: мы гарантируем вам ненападение с нашей стороны. Республика — это не Страна Неизвестных Отцов, великая кёнигин Итана, у нас иные планы на будущее.

— И какие же? — тут же спросила пандейка.

— Просто жить, хорошо жить, и радоваться жизни. И всё это — не за чужой счёт.

Наступило долгое молчание, прерываемое только шорохом бумаги — оба секретаря торопливо поправляли свою скоропись.

— Я выслушала, — произнесла кёнигин, нарушая затянувшееся молчание. — А ты не только… — она вдруг запнулась, — ты ещё и умён, Мак Сим. Это хорошо…

Итана сделала знак своему секретарю, та исчезла за стеной, оказавшейся искусно выполненной ширмой, и вскоре вернулась, неся маленький поднос с четырьмя чашечками, истекавшими ароматным паром. Лесной чай, вспомнил Максим, — он подаётся, когда между гостями и хозяевами наметилось взаимопонимание. Хороший знак…

— Я обдумаю твои слова, высокий уполномоченный, — сказала пандейка, поднося к губам чашку и пристально глядя на Максима, — и я отвечу тебе: сегодня вечером. Приходи, когда начнёт темнеть — приходи один, и без оружия.

И великая кёнигин Итана Энгу, правительница Пандеи, рассмеялась — звонко, как молоденькая девчонка, беззаботно радующаяся жизни.

Что бы это значило, думал Максим, возвращаясь со своим эскортом во временный лагерь дипломатической миссии за рекой. Он знал, что саракшианская идиома «приходи один, и без оружия» означает «можешь ничего не опасаться», но ему почему-то казалось, что в словах Итаны таился и другой смысл.

* * *

Максим, разумеется, не понял слова Итаны «приходи один, и без оружия» буквально. Высокий уполномоченный Временного Совета, в одиночестве отправляющийся под вечер к верховной правительнице Пандеи через имперско-пандейскую границу — это выглядело бы до крайности нелепо (не хватало ещё переправиться через реку вплавь, выше или ниже по течению, а потом в темноте разыскивать в посёлке нужный дом). Максим возглавлял важную дипломатическую миссию, и ему и в голову не могло придти совместить эту миссию с чем-либо ещё. Вечерний визит на пандейский берег был обставлен официально: Максим прибыл в сопровождении своего привычного эскорта и сверх того прихватил с собой двух офицеров контрразведки, раздосадованных тем, что они не смогли принять участие в утреннем визите к великой кёнигин. Последнее было со стороны Мака чистым мальчишеством: ты сказала мне придти одному, а я приведу с собой ещё больше народу — я сам это решаю.

Впрочем, кёнигин Итана и не предполагала, что Мак Сим поймёт её буквально: в Доме Встреч, судя по накрытому столу, ждали не гостя, а гостей — во множественном числе. Сам по себе накрытый стол был ещё одним хорошим знаком, но Мак испытал вдруг что-то похожее на разочарование: ему почему-то хотелось, чтобы Итана ждала только его — одного. Несуразность этой мысли была очевидной, и Максим постарался выбросить её из головы.

Банкет был строго официальным. Дружеским его назвать было нельзя: слишком много взаимных обид накопилось между двумя странами за долгие века, и забыть эти обиды было не так-то просто. Поднимались тосты за здоровье Исполреша Республики, за здоровье кёнига Торира Энгу и его несравненной супруги, за взаимопонимание и за процветание, за мир и дружбу, но холодок не уходил, он отчётливо витал в воздухе: кёнигин Энгу так ещё и не дала ответ на предложение Мака Сима. Есаул Аанни с холодной улыбкой принимала цветистые комплименты офицеров-контрразведчиков, поочерёдно глядя на них обоих из-под полуопущенных ресниц, переводчики молчали и слушали, и только старый ротмистр налегал на пандейское вино и дичь, радуясь редкой возможности скрасить своё унылое пограничное существование. Максим ждал слов кёнигин, но Итана, сменившая свой деловой костюм на длинное искрящееся вечернее платье, молчала — казалось, она погружена в какие-то свои тайные мысли, не имеющие никакого отношения к переговорам на высшем уровне. Время от времени она бросала на присутствующих быстрые взгляды, и когда Максим встречался с ней глазами, ему хотелось, чтобы все остальные участники банкета провалились к антиподам, оставив их с Итаной наедине.

Что за наваждение, думал он, опять экстрасенсорика? Или древняя пандейская магия (он готов был в это поверить)? Или…? Ох, скорей бы всё это кончилось, говорил он себе, заедая душистыми лесными ягодами терпкое вино.

Максим ждал, и всё-таки развязка была для него неожиданной. Итана допила бокал, встала из-за стола и сказала, глядя на Мака своими бездонными чёрными глазами, — сказала так, словно вокруг никого больше не было.

— Ты ждёшь моего ответа, высокий уполномоченный? Идём — я дам тебе ответ, Мак Сим.

И Мак встал и пошёл за ней, чувствуя, как плывёт под ногами прочный деревянный пол. Он ощущал спиной взгляды имперцев, и взгляд Аанни, но ему это было безразлично. Он шёл за Итаной, желая получить ответ, и не хотел признаться даже самому себе, что ждёт от неё гораздо большего, чем несколько слов, пусть даже слов государственной важности.

Они миновали несколько комнат, оставляя за спиной ширмы, смыкавшиеся с тихим шорохом, и оказались в почти полной темноте, прореженной множеством слабо светящихся зелёных огоньков, окружавших их со всех сторон и казавшихся живыми. Итана повернулась к Максиму — глаза её мерцали в такт живым огонькам на стенах — и прошептала:

— Ты ждешь ответа, посланник? Вот мой ответ: между нашими странами будет мир.

С этими словами она по-змеиному ловко выскользнула из платья, одним движением разорвала рубашку Мака сверху донизу и прижалась лицом к его обнажённой груди.

Ну вот, промелькнула в голове Максима несвоевременная и предельно нелепая мысль, оправдывайся теперь перед интендантом Департамента за испорченную новенькую форму. И другая мысль, гораздо менее нелепая: а как же Рада? Но тут же обе эти мысли были смыты потоком взбунтовавшейся крови, ударившей в виски, — какие тут могут быть размышления? Он поднял Итану на руки — она показалась ему легче пёрышка, только пёрышко это было почему-то нестерпимо горячим, — и понёс её к широкому ложу: землянин Максим Каммерер отлично видел в темноте.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. КОЛЬЦО НЕНАВИСТИ

Он лежал на спине, обессиленный до головокружения, чувствуя под ладонью тугую грудь кёнигин. Это не женщина, и даже не кошка, думал Максим, наблюдая за живыми зелёными огоньками (он уже знал, что это светлячки, которыми сыновья и дочери вождей лесных кланов украшали когда-то свои брачные шалаши), это бешеная тигрица… Да, вот уж никак не ожидал, что кто-нибудь из саракшиан может сравниться со мной физическими, гхм, возможностями. А ночь ещё далеко не кончилась, и, похоже, тигрица ещё не наелась…

— А что ты скажешь мужу? — спросил он, пытаясь рассмотреть в темноте выражение глаз Итаны. — Твои приближённые наверняка догадываются, куда и зачем мы с тобой ушли.

— Подумай лучше о том, что ты скажешь своей жене, — кёнигин тихо засмеялась. — Пандейские женщины свободны — мы сами решаем, кому дарить свою любовь. А если тем, кого мы взяли в мужья, это не нравится, они могут идти куда угодно. В лесу места много, как у нас говорят.

Ого, подумал Мак, вот тебе и матриархат во всей его неописуемой красе. Интересно, Итана-жрица, которую сожгли там, на холме, где теперь руины, она была прапрапра… моей Итаны-кёнигин или просто тёзкой? Но в любом случае, ведьмовства в госпоже Итане Энгу хоть отбавляй. И она права — что я скажу Раде? И ведь раскаяния во мне нет, вот ведь какая штука… А я ведь ей изменил, да, изменил…

Однако довести свои мысленные нравственные терзания до сколько-нибудь связного умозаключения Итана ему не дала. Она приникла к нему всем телом, и Мак почувствовал, что силы у него ещё очень даже есть. И он снова сжал Итану в объятьях, и она снова стонала, выгибаясь и стискивая его бедрами, словно пытаясь утащить его в горячую сладкую бездну, в которую можно падать бесконечно — в бездну по имени «любовь»…

О любви мужчины и женщины Максим Каммерер знал немного — куда меньше, чем о ядерных реакторах, эмбриомеханике и нуль-транспортировке. Считалось, что в спокойном и упорядоченном обществе землян нет места буйным сексуальным страстям — о них или не говорили вообще, или говорили крайне мало, апеллируя к широко известному принципу тайны личности. Но Максиму иногда казалось, что об этом не говорят потому, что и сказать, собственно, нечего: в рациональном социуме не должно быть Ромео и Джульетт, Отелло и Дездемон, любовных треугольников и супружеских измен. Считалось, что все любовные трагедии были изжиты вместе со всеми иными трагедиями, порожденными рудиментарными чувствами, к которым, несомненно, относились ревность, эгоистическая жажда обладания и даже сама половая любовь, по каким-то непонятным признакам придававшая отдельному индивидууму в глазах другого отдельного индивидуума неоправданно высокую ценность по сравнению со всеми прочими отдельными индивидуумами. Любовь мужчины и женщины не поддавалась математическому анализу, перед ней пасовала логика, и поэтому на этой любви старались не акцентироваться, принимая её как данность, дарованную человечеству непонятно кем и непонятно зачем (для упорядоченной репродукции бешеные страсти не нужны). Отношения полов признавались, но не романтизировались; общество не лезло в чужие постели, но и не воспевало любовь — слишком нерациональным казалось это чувство землянам двадцать второго века.

Да, в интернатах в пору взросления юноши целовались с девушками, складывались устойчивые (или неустойчивые) пары, и были даже «взрослые» отношения, оканчивавшиеся (или не оканчивавшиеся) браками. Но всё это считалось мелочью, не стоящей пристального внимания — что такое есть томление плоти по сравнению с высокими порывами духа? Так, дремучие инстинкты, которые можно (и нужно) задавить, если они мешают чему-то более важному. И давили, и небезуспешно…

Любовный опыт самого Максима Каммерера был крайне невелик. Да, его тянуло к девушкам, но всё его общение с противоположным полом свелось к нескольким поцелуям с Дженни да к случайному прикосновению к её обнажённой груди, когда они вместе с Маком купались в лесном озере на Карельском перешейке, и он, играя, поймал её в воде. Максим (и сама Дженни) тогда, помнится, страшно смутились и несколько дней избегали встречаться взглядами. Рада стала для Мака первой женщиной, первым шагом в неведомую страну под названием «любовь», и он, как и всякий первооткрыватель, не мог и предположить, что за тайны скрываются в этой огромной и загадочной стране. И тихая уютная Рада по сравнению с Итаной оказалась журчащим ручейком на фоне грохочущего водопада, дробящего камни…

* * *

— Я не ошиблась в тебе, посланник, — шёпот Итаны вырвал Максима из накатывавшей на него дремоты. — Скажи мне, откуда ты появился?

— Что? — последние слова пандейки стряхнули с него сонное оцепенение. — А с чего ты взяла, что я откуда-то появился?

— Я смотрела тебя — так, как умеем делать это мы, потомственные ведьмы лесов. Ты не прост, Мак Сим, и дело даже не в том, что ты силён, как Демон Тайных Пещер. Ты другой — есть в тебе что-то, чего я не встречала раньше ни в одном мужчине, а их я познала немало.

Ведьмовское чутьё, подумал Максим. Да, Страннику не стоит направлять в Пандею своих сотрудников-землян: наверняка кёнигин Энгу не единственная ведьма на всю эту экзотическую страну. И версия с горцами не прокатит — за сотни лет пандейцы что-нибудь о них да узнали, и отличат подделку от подлинника. Да, об этом надо обязательно сообщить Рудольфу.

— Я не знаю, откуда я, то есть не помню. Учёные называют это амнезией, а я сам…

— Не хочешь говорить — не надо, — Итана дотянулась до шеи Максима и ощутимо её куснула. — Думаю, ты пришёл из-за небесной тверди, есть у нас легенды о таких пришельцах. Но это не важно — важно то, что ты подходишь.

— Подхожу для чего? — подозрительно осведомился он, приподнимая голову.

— Для исполнения древнего пророчества, Мак Сим.

Пророчества, мелькнуло в сознании Мака, уж не того ли самого пророчества жрицы Итаны, о котором сообщал преподобный Туку в своих «Хрониках»?

— Ты станешь отцом моего сына, — Итана зажмурилась и закинула руки за голову. — У меня будет сын — мы умеем регулировать пол ребёнка, — он вырастет, у него будет много жён, которые родят ему много сыновей, моих внуков, и через несколько поколений новая раса людей овладеет всем нашим миром. Древнее пророчество исполнится, посланник.

Оригинальный способ прогрессорства, подумал Максим, надо будет предложить его КОМКОНу. И что самое интересное, в нём есть рациональное зерно: фукамизированные земляне, люди с расторможенным гипоталамусом, отличаются от аборигенов Арканара или Саулы, и от своих предков-землян они тоже отличаются. Вот тебе и ведьма пандейская…

— Так ты одарила меня своей любовью только потому, что… — спросил он, ощущая себя элитным быком-производителем.

— Не только, — Итана обняла землянина и с неожиданной для Максима нежностью поцеловала его в щёку. — Ты понравился мне — сразу. Женщины редко ложатся в постель к мужчине только по необходимости, и никогда это не доставляет им большого удовольствия. У меня будет сын, Мак Сим, и он будет расти в мире — между нашими державами не будет больше войн.

— Так ты решила покончить с враждой Пандеи и бывшей Империи только по этой причине?

— Не только, — повторила Итана. — Ты мудр, ты нашёл простые и понятные слова — удивляюсь, как я сама до этого не додумалась, — и доказал мне бессмысленность дальнейших распрей между нашим странами. И после этого я окончательно решила, что ты обязательно станешь отцом моего ребёнка.

Благодарность, выраженная в очень своеобразной форме, подумал Максим.

— Спасибо и на этом, — он усмехнулся, надеясь, что в темноте Итана не заметит его усмешки.

— Только спасибо? Мне этого мало… — пандейка перевернулась и накрыла Максима своим горячим жадным телом. — Наша ночь ещё не кончилась, посланник…

* * *

…Ночь завершилась утром, самым обычным утром, и бешеная тигрица Итана снова стала великой кёнигин Пандейской, холодной властительницей. Никто не единым словом не позволил себе даже намекнуть, что догадывается о том, что произошло этой ночью, хотя в ледяных глазах есаула Аанни Мак увидел какой-то странный огонёк. Он насторожился, но вскоре заметил блуждающую шалую улыбку на лице одного из контрразведчиков и пятно у него на шее, очень похожее на след страстного поцелуя, и понял, что есаулу нет никакого дела до того, как (и с кем) провела ночь её госпожа — этой ночью пандейская головорезка занималась своими собственными любовными шашнями.

…Пышных проводов не было — было деловое совещание, в ходе которого высокие договаривающие стороны приняли совместный меморандум, определяющий дальнейшие отношения между Пандеей и Республикой. Условия меморандума устраивали всех (Максим не сомневался, что кёниг Торир Энгу подчинится своей энергичной супруге и сделает так, как она захочет), и после ратификации его правительствами обеих стран договор о дружбе и взаимовыгодном сотрудничестве должен был вступить в силу.

Дипломатическая миссия Мака завершилась успехом. Дело было сделано, и вскоре пограничная река разделила его и Итану (как подозревал Максим, навсегда — минувшая ночь уже принадлежала прошлому). На полевом аэродроме Мак расстался со старым ротмистром, пожав ему на прощание руку и подарив бутылку коньяка из представительских запасов (пограничник держался молодцом, но Мак видел, что ему несладко: старый вояка накануне явно переусердствовал, сражаясь с алкогольными напитками потенциального противника), и пересел на летающую платформу, ожидавшую высокоуполномоченного Временного Совета.

Взвыли винты. Секретарь-переводчик, хмурый, как осенний день в дождливую погоду (вероятно, любовь с его пандейской коллегой у него не состоялась), возился в углу салона, сосредоточенно сортируя документы, офицеры охраны дремали, и Максим, вытянувшись в кресле, получил возможность поразмыслить.

Это что же получается, думал он, глядя на проплывавшие внизу серые равнины бывшей страны Неизвестных Отцов, я целовал Итану сугубо в дипломатических целях? Нет, брат, ты целовал бы её не менее жадно, даже если бы на следующий день между Пандеей и бывшей Империей началась бы атомная война. Ты целовал её не ради мира во всём мире, а ради себя, потому что тебе этого хотелось. А как же Рада? Я ведь её люблю, наверное. Мне с ней тепло, и ей, кажется, тепло со мной. И несмотря на то, что у меня от ласк Итаны всё ещё сладко ноет всё тело, моя женщина — Рада, а не пандейская ведьма-кошка, которая гуляет сама по себе. Да, по отношению к Раде я поступил не очень хорошо, но я не хочу искать для себя никаких оправданий — человек слишком сложное и многоуровневое создание, чтобы втиснуться в любые рамки, пусть даже очень просторные и подвижные.

…Сикорски, получивший от Максима кодированное сообщение, состоявшее всего из одного слова — «успех», — встретил его сразу по приземлении, несмотря на позднее время. Он сам вёл машину, и по пути в Департамент Максим рассказал ему всё, от и до.

— Кольцо ненависти разорвано, — сказал Рудольф, выслушав его рассказ. — В одном месте, но разорвано. Я был прав, Максим, — ты прекрасно справился со своей задачей.

Ненависть побеждена любовью, подумал Максим. Или любовь, или ненависть, или-или, третьего не дано. Хотя нет, есть ещё равнодушие. А Странник — он у нас кто: ненависть, любовь, равнодушие?

— Послушайте, Рудольф, а вы с самого начала отводили мне роль сладкой конфетки для кёнигин Энгу, поэтому меня и послали?

— Я не исключал такой возможности, — спокойно ответил Сикорски, — хотя и не знал, что пандейское посольство будет возглавлять именно она. Не надо делать из меня чудовище — я не подкладывал тебя в постель к великой кёнигин Пандейской, ты сам туда залез, и, насколько я понял, с большим удовольствием. Ты сумел убедить кёнигин, и это главное, а ваши с ней амурные дела — это другой вопрос. Хотя, не скрою, я доволен таким поворотом событий — и как советник по особым делам, и как прогрессор. Но политика политикой, а отношения между мужчиной и женщиной — материя тонкая; жаль, что этому тебя не учили в школе. Ты ведь в объятиях прекрасной пандейки наверняка не думал о союзном договоре, не так ли?

— Не думал, — признался Максим. — Я тогда вообще ни о чём не думал, даже о Раде.

— Рада, — Сикорски бросил на него быстрый взгляд, — Рада у тебя умница, и она тебя любит. Надеюсь, она тебя поймёт — если, конечно, ты сумеешь найти нужные слова. Но тут я тебе не советчик, Максим, — это твоё личное дело.

…Рада выслушала его молча. Она молчала и потом, когда он закончил, и у Максима даже мелькнула мысль, а стоило ли ему каяться ей в своём прегрешении? Смолчал бы — и всё, делов-то. Нет, сказал он себе, между нами не должно быть никакой лжи. Итана — Итана уже растаяла, превратилась в дымку, в лёгкий туман, а Рада — вот она, рядом, и будет рядом с ним всегда.

— Я знала, что это случится, — тихо сказала саракшианка, не поднимая головы. — Ты большой вождь, Мак, генерал-предводитель, как назвал тебя дядюшка Каан, а вождей всегда любили женщины. Теперь ты заведёшь себе гарем, да? — она подняла голову, и Мак увидел в её глазах набухшие капли слёз.

— Ну что ты, что ты, — забормотал он, взяв её за плечи, — какой гарем, Рада, не надо мне никакого гарема. У меня есть ты, и не нужны мне никакие любовницы, и вообще…

— Не надо, — попросила она, высвобождаясь из его объятий. — Ты мой, я тебя люблю, но мне придётся смириться с тем, что я никогда не буду для тебя единственной. Или уйти… — добавила она с горечью.

Нашёл слова, называется, растерянно подумал Максим. И что же мне теперь делать, как её успокоить? Ему вдруг пришло в голову, что самое лучше — это взять Раду на руки, отнести её на кровать и целовать долго-долго, до самого утра, пока её горечь не растает под его поцелуями.

Однако осуществить своё благое намерение Максим не успел — раздался телефонный звонок, показавшийся ему пулемётной очередью в спину.

— Да, — произнёс он, взяв наушник («Наверняка это Странник, массаракш!»).

— Максим, — в наушнике действительно раздался голос Сикорски, — даже если у тебя серьёзные осложнения в семейной жизни, отложи их на потом. Ты мне нужен — срочно!

* * *

— Господин генерал, пора принимать решение, — настойчиво повторил «кошелёк». — Коммерческую схему мы с вами обсудили, технические вопросы тоже. Остались пустяки, сущие пустяки: ваше согласие или несогласие. Итак, ваше слово: «да» или «нет»?

Попался бы ты мне пару лет назад, с бессильно злобой подумал Лике Шекагу. Я не стал бы даже марать о тебя свои честные солдатские руки и тратить на тебя пулю — я отдал бы приказ, и мои легионеры, содрав с тебя дорогой костюмчик и попинав тебя сапогами, отвезли бы тебя в грязном грузовике — в кузове, массаракш, мордой вниз, — в Департамент общественного здоровья, где тебе очень бы обрадовались. И там ты очень быстро признался бы в том, что ты хонтийский шпион — собственно, это так и есть, — а заодно и в шпионаже в пользу Пандеи, Островной Империи и даже в пользу южных варваров и мутантов-выродков. А теперь я, кавалер двух Золотых Знамён, носитель знака «Порыв и натиск», гроза и пламя, броненосный кулак Отцов, слушаю тебя, мозгляка, и даже киваю благосклонно… Где они, Отцы, — времена изменились, сила и величие рассыпались в пыль, и «кошельки» (такие, как ты) царят и правят. Массаракш-и-массаракш, тридцать три раза массаракш…

Никуда ты не денешься, с уверенным презрением думал хонтиец, потому что некуда тебе деться. Ты привык властвовать, распоряжаться жизнями, приказывать и повелевать, ты слишком к этому привык. Ты любишь власть, тупорылый солдафон, а ещё ты очень любишь молоденьких девочек и коллекционный коньяк. Всё это — и власть, и удовольствия, — раньше ты имел по статусу, а теперь за всё это надо платить «оливковыми», которые у нас — есть, а у тебя — нет. И ты обменяешь на деньги свой патриотизм, непременно обменяешь, потому что весь твой патриотизм — дутый, прыщ ты бронированный… А с ответом ты тянешь только потому, что боишься продешевить — ты считаешь-прикидываешь, как тёртая уличная девка. Но в итоге проститутка всё равно задерёт подол и снимет трусы, по-другому не бывает.

— Я хотел бы знать, от кого исходит предложение, — угрюмо буркнул генерал-легат.

— С самого верха, ваше превосходительство, — «кошелёк» снисходительно улыбнулся. — Операция санкционирована Кимси Туном, президентом демократической Хонти и главой Хонтийской Унии Справедливости. Военную часть акции обеспечивает лично генерал Тензе Ронг, начальник сухопутных сил Хонти. А мы, «Союз Честных Негоциантов», обеспечиваем финансирование нашей сделки.

«Честный негоциант, — подумал Шекагу, — это всё равно что шлюха-девственница».

— Более того, — продолжал хонтиец, добавив в голос задушевной проникновенности. — Мы хорошо понимаем, что дальнейшее ваше пребывание на территории бывшей Империи — по завершении операции — может оказаться для вас для вас не слишком, э-э-э… комфортным. И мы предлагаем вам политическое убежище — разумеется, в достойном обрамлении, — и даже, — он сделал многозначительную паузу, — может быть рассмотрен вопрос о назначении вас начальником Южного военного округа вместо Тем Фанга, креатуры премьер-министра Ли Шана, руководителя Хонтийской Патриотической Лиги.

«Как он сладко поёт, этот «кошелёк», — думал генерал-легат, — и как мягко стелет, как стелет, массаракш! — Вам позарез нужны эти машины, и ради этого вы не пожалеете денег, и даже забудете о том, что генерал Шекагу считается в Хонти военным преступником, автором плана подлого нападения на вашу беззащитную и предельно миролюбивую страну. Там, на границе, до сих пор так и торчат из остекленевшего от атомного жара песка оплавленные башни танков со скелетами мёртвых экипажей, однако эти экспонаты вы предпочитаете не замечать. Сорок тысяч погибших хонтийцев и здоровенное радиоактивное пятно, с которого ветры несут ядовитую перхоть в глубь вашей страны, — какая мелочь…».

— Послушайте, милейший, — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно пренебрежительнее, — а если я сейчас позвоню в контрразведку или, скажем, прямо самому Страннику, а? Что тогда?

— Тогда, генерал, вы потеряете прекрасную — и, полагаю, единственную, — для вас возможность вернуть себе прежний вес и значимость, — невозмутимо парировал хонтиец. «А ты не настолько глуп, чтобы её потерять», добавил он про себя. — В бывшей Стране Отцов для вас больше места нет. Конечно, вы можете попытаться организовать военный переворот, но каковы ваши шансы на успех? Странник — это вам не государь-император, и повторение бенефиса двадцатилетней давности не состоится. А если и состоится, что вы будете делать дальше? Башни-то молчат, и оживить их вам не удастся.