Какого цвета небо

– А не поиграть ли нам кувалдочкой? – спросил дядя Федя.

Все мы опять поняли, что дядя Федя предлагал попытаться выправить длинную и узкую коробку рычага в тех местах, где она превратилась в ромб. И поняли, что и тут имеется известный риск, только уже совсем другого свойства, чем у «рискателей»: во-первых, такие вещи делаются при монтаже; во-вторых, это ускорит монтаж, сэкономит заводу деньги. А риск был в том, что коробку рычага нам, возможно, и не удалось бы исправить, мы только потеряли бы время и, следовательно, деньги. А что от ударов кувалды швеллеры рычага могли треснуть, риска почти не было: если мы откажемся от рычага, его все равно должны отправить в сварочный, разрезать, сварить заново.

Вот мы до самого обеда и «играли кувалдочкой». Работа была тяжелой и нам не положенной, не обязаны мы были ее делать, это была ошибка сварщиков, их брак. В подобных случаях в монтажном листе пишется рекламация на работу сварщиков, рычаг выбрасывается, ставится новый. А нашей бригаде обязаны оплатить демонтаж дефектного рычага, как и первичный монтаж его, и – монтаж нового, хорошего. А деньги за это – вычесть из зарплаты сварщиков, их мастера, отдела технического контроля их цеха. Все ясно. Но ни разу за время моей работы наша бригада не делала этого, хотя и имела на то все права.

До обеденного перерыва все-таки установили рычаг.

Обедаем мы в столовой самообслуживания при цехе. Только дядя Федя ест прямо на участке. Клавдия Георгиевна, или Старуха, как ласково он ее называет, дает ему завтрак. А я еще думаю, что он просто привык так: ведь раньше-то, то есть в стародавние времена, никаких столовых самообслуживания при цехе не было. И вот когда мы стали мыть руки в начале обеденного перерыва, дядя Федя сказал мне:

– А пацанам сегодня – сюрприз! – Это значило, что он захватил из дома что-то и для меня; потом вдруг потребовал: – Ну-ка покажь руку! – Все-таки углядел старик.

Я стянул рукавицу, стараясь даже не поморщиться. Больно было, как в детстве! Пальцы оказались ободранными довольно сильно. Вся наша бригада молча и внимательно посмотрела на мою руку, а Вить-Вить взял ее так, будто не у человека с законченным средним образованием, а у своей Светки, повертел, сказал:

– Вымой хорошенько, а потом – йодом.

И все продолжали мыть руки, – значит, были согласны с Пастуховым. Вымыл и я, надежно залил йодом, не жалея этой жидкости: большой флакон ее стоял в аптечке.

– Загорел, – сказал Филя.

Все было в порядке, кровь не текла, только кисть левой руки стала фиолетово-желтой.

Поели мы быстро, как обычно. Все пошли в курилку, и я, конечно, со всеми. Дядя Федя торжественно вручил мне булочку производства Клавдии Георгиевны. Поблагодарил дядю Федю, мгновенно управился с ней, стоял, прижимаясь к косяку дверей: в обеденный перерыв в курилке тесно. Все разговаривали, чему-то смеялись. Вдруг Вить-Вить между прочим сказал мне:

– Иди позвони, – и продолжал свой разговор с Колобовым.

Только тут я понял, что меня беспокоит, выскочил из курилки, опустил две копейки в автомат, позвонил домой Татьяне. Номер телефона я помнил наизусть уже года два. Гудки были длинными, но трубку никто не снимал. Медленно и аккуратно набрал снова номер: вдруг в первый раз ошибся? Нет, Татьяны дома не было. И так это меня огорчило!… Набрал ниш номер. Маме придется вставать, тащиться к телефону в прихожую!

– Ты? – спросила Татьяна сразу же, будто все время стояла у телефона и никто, кроме меня, позвонить не мог.

– Ага!

– Я приготовила обед, мы с Валентиной Ивановной садимся за стол. А ты поел?

– Ага!

– Я встречу тебя после смены у завода?

– Ага!

– Ну, «ага», суп у нас остынет!

7

Татьяна стояла на той стороне улицы, напротив проходной завода. И как только я ее увидел, мне сразу стало легче. На Татьяне было нормальное платье, а не блузка-майка и брюки-эластик, и причесана Татьяна была обычно, а не как вчера. Она улыбалась мне, и я видел, что она не знает, перейти ей улицу или стоять и ждать меня. Никому из нас переходить улицу не надо, дядя Федя живет рядом, станция метро на этой стороне, Филино общежитие тоже. Я даже почувствовал, как побагровел. Все увидели Татьяну, и на меня глянули мельком. Вить-Вить тотчас пошел через улицу, и дядя Федя, и все, а за ними – и я.

– Ну, здравствуй, Таня! – сказал Вить-Вить, подходя к ней и протягивая руку.

И опять мне было приятно, что он назвал ее по имени и на «ты».

Татьяна глянула на меня, протянула Пастухову руку, поздоровалась. И все остальные поздоровались с ней за руку, только мы с Татьяной не поздоровались.

– Ну, как Валентина Ивановна? – у Татьяны, а не у меня спросил дядя Федя.

– Ничего, спасибо, – сказала Татьяна.

– Ела? – спросил Вить-Вить. Татьяна кивнула.

– Чего же мы стоим? – прогудел Белендряс. – Пошли себе потихоньку. – И двинулся вперед этакой громадиной.

Они четверо шли впереди, занимая чуть не весь тротуар, а мы с Филей – сзади. Татьяна успела только поглядеть на меня, я ничего не ответил ей глазами, и она почему-то не пригласила меня догнать ее, пойти рядом с ней.

– Погодка-то!… – сказал Вить-Вить.

– А я вот после школы никуда не поехала. Даже стала готовиться к экзаменам в институт, – сказала она.

– Теперь все учатся, – прогудел Белендряс, и не понять было, что он этим хотел сказать.

– А я вот думала-думала и решила погодить год-другой.

Все молчали. Прохожие шли нам навстречу, обгоняли нас. Шумно было на улице, как всегда, и все равно будто были только Татьяна, с другой стороны – наша бригада, и я сам – где-то с третьей стороны, что ли.

– Ученье – свет, – сказал дядя Федя.

– Я просто не знаю еще, в чем мое… – Татьяна чуть помедлила, – призвание.

– Поплавок на лацкане надо иметь, – сказал Филя, – чтобы увереннее держаться на поверхности жизни. – Тоже как-то неопределенно это у него получилось, то ли одобрял он это, то ли осуждал.

– Вузовский значок, конечно, не мешает, только я не надеюсь две жизни прожить, мне надо сразу институт по душе выбрать.

– Если родители в состоянии кормить… – начал дядя Федя.

– Почему, я и сама в силах зарабатывать на себя.

– У нас сегодня как раз была получка, – загудел Ермаков. – Расчет за месяц.

– Иван шестьдесят три рубля получил, – сказал Вить-Бить.

И все они снова замолчали. А я успел еще порадоваться втихомолку, что вот наконец-то и моя первая рабочая получка, и нам с мамой теперь будет полегче, даже здорово легче!

– Деньги, вроде бы, и небольшие… – опять начал Ермаков.

– Но – трудовые они! – сказал дядя Федя. – Своими руками и горбом заработанные, что называется! – Остановился, обернулся ко мне.

И все остановились, и пришлось мне все-таки показать свою левую руку, щедро залитую йодом. Татьяна ничего не сказала, только быстро глянула мне в глаза: «Очень было больно?!» – «Нет-нет!» – ответил я; и все, я видел, поняли наш бессловесный разговор.

– Я эту работу немного знаю, – сказала Татьяна. – Наш класс был у вас на практике.

– Да мы помним, – сказал Вить-Вить и снова пошел вперед, а все остальные – за ним. – Только из всего вашего класса к нам на завод пришли шесть человек, то есть работать пришли. А в нашем цеху – один Иван остался, если не считать Петухову в бухгалтерии.

– Да, – сказала Татьяна.

– Какие родители как на это смотрят… – заметил дядя Федя.

Татьяна заговорила поспешно:

– Мои родители – геологи, и отец и мать. Все время ездят в экспедиции. Как себя я помню, все больше с бабушкой находилась, это мать отца. Она сейчас уехала к другому своему сыну, у него дочка заболела, а жена работает.

– Ох уж эти бабушки… – неопределенно вздохнул Белендряс.

– Бабушки как бабушки! – сказал дядя Федя. – Вот и ее, – он кивнул на Татьяну, – вырастила одну внучку, теперь – вытаскивай другую.

– Да, – сказала Татьяна.

– Если вместе, конечно, то и в командировки можно, – сказал Ермаков.

– Это раньше они ездили в одной экспедиции, – ответила Татьяна, – а теперь уже – в разных. – Помолчала, договорила смущенно: – Они начальники разных экспедиций, оба защитили диссертации, это такие работы…

– Знаем, – перебил ее дядя Федя. – У меня один сыночек даже доктор физико-математических наук, профессор, целым институтом командует.

– Ну, вот видите! – чуть погромче ответила Татьяна. – А вы ведь – работаете! И по возрасту вы… чуть постарше меня.

И тут впервые все слегка улыбнулись.

– Я, кстати, тут письмо от отца получила, – подчеркнуто-безразлично выговорила Татьяна, остановилась, доставая из сумочки письмо; и мы все остановились; она открыла конверт, достала листок, развернула его: – Написала ему, что раздумала идти в институт, и вот что он пишет, – показала пальцем.

В той строчке письма, на которую она показывала пальцем, четким и твердым почерком было написано: «Чтобы стать настоящим журналистом, надо хорошо знать жизнь. А поэтому я согласен с тобой, что ты решила сначала поработать».

Татьяна была багровой, я опять почему-то не мог глядеть на нее. Только боялся, вдруг кто-нибудь из наших скажет что-нибудь не то.

– Ну что ж, – спокойно начал Вить-Вить, снова шагая вперед. Татьяна поспешно убирала письмо, и руки у нее чуть подрагивали. – Твой отец правильно пишет, узнать жизнь надо как следует каждому.

А я вспомнил, что за сочинения Татьяна всегда получала пятерки, мама даже зачитывала их, ставила в пример.

– А то потом приходят такие командиры производства!… – прогудел Белендряс

– А физически я – вполне здоровая!

– Да это мы видим, – сказал Филя, и все засмеялись.

Потом Вить-Вить вздохнул:

– Я сегодня говорил Ивану, что Валентина Ивановна все одна и одна дома.

Татьяна посмотрела на него, кивнула.

– Иди погуляй, – сказал мне дядя Федя.

Я пошел куда-то в сторону, оказалось, через улицу я пошел. Чуть не наскочил на самосвал, тот загудел тревожно, я отпрыгнул обратно на панель, затоптался на месте.

– Иван, – позвал меня Вить-Вить. Я подошел.

– Таня придет к нам с первого сентября.

– Пусть свой законный отпуск отгуляет, – пояснил мне дядя Федя.

Я кивнул.

– Ну – и ладушки! – подытожил Вить-Вить, протянув Татьяне руку.

И все поочередно попрощались с ней за руку. Филя, вспомнив свои фокусы, снял с плеча Татьяны конфетку, вручил ей торжественно.

Мне только кивнули – за руку у нас не принято прощаться, – пошли обратно.

– Слушай, давай посидим, а? – попросила меня Татьяна, показывая на скамейку в сквере.

– Давай.

– Там в письме, что я показывала, – сказала она, не двигаясь с места, – есть насчет журналистики… Я тебя очень прошу, очень: забудем об этом года на три, на пять, а?

– Хорошо! – почему-то даже обрадовался я и взял ее за руку.

И тогда она, улыбаясь уже, спросила:

– А ведь я выдержала экзамен, да?

– Какой? – И тут же понял: да! Вить-Вить же сказал: «Ну – и ладушки!» И никак мне было не спросить, о чем они разговаривали, когда дядя Федя послал меня погулять.

– Они сказали, чтобы я пока побыла с Валентиной Ивановной,

Я потянул Татьяну за руку к себе, откровенно намереваясь прямо на улице поцеловать ее. Она согласно придвинулась ко мне, только глаза у нее снова были совсем зелеными. И даже какие-то искорки в них прыгали, маленькие и насмешливенькие. – Извини!

– Нет, отчего же…

– Просто – спасибо тебе.

– Ах ты! – откровенным движением обняла меня за шею, мы поцеловались и очень быстро пошли.

Прошли уже несколько улиц, когда я опомнился и сказал:

– Ты же хотела посидеть в сквере.

– Теперь это уже не надо, – сказала Татьяна, а

мне опять показалось, что она умнее меня и вообще все лучше понимает; взрослее, наверно. Поглядела на меня: – Ты очень есть хочешь?

– Нет.

– Я Валентине Ивановне сказала, что мы к нам домой съездим, ты ведь ни разу у нас не был… – И лицо у нее сделалось чуть напряженным, и смотрела она в сторону.