Какого цвета небо

Около коврика с едой и бутылками, развалившись на спине, спал Венка. Больше никого не было. И вот тоже странно: все, что было до этого, даже сами ребята вдруг показались мне какими-то новыми, точно я сам теперь уже глядел на все будто с пригорка, сверху.

– Но Гусь-то ведь не мог опьянеть, – растерянно сказал я. – Он-то ведь себе на уме, как же он Венку бросил, ведь могла милиция. Да и Лена…

– Снеси его в машину, – сказала Татьяна.

Я нагнулся, взял Венку на руки, как ребенка, – он только замычал, зачмокал сладко во сне, – понес его к машине. В ней спала на заднем сиденье Аннушка, по-детски подложив обе руки под щеку, свернувшись калачиком. Я положил Венку на землю, разогнулся в растерянности.

– Результативно? – сбоку спросил меня Гусь.

– Как же ты Венку-то так бросил?!

– Некогда, видишь ли, было! – Он кивнул значительно на Аннушку, по-прежнему с любопытством спросил: – А ты тоже результативно? Ну, впрочем, у нас-то с Лямкой это не впервой.

Не знаю уж, что на моем лице было, только Кешка испуганно попятился, даже приподнял руки, защищаясь.

– Погоди, Гусь, и тебя жареный петух клюнет! – сказал я. – В самое темечко и когда ты не ждешь, для того он и жареный!

– Ну-ну, пошутил и – будет! – уже чуть улыбаясь, сказал он; мне даже показалось, что он сейчас убежит. И, самое главное, ничуть меня это не удивило, что он может вот так запросто убежать, кинув Аннушку.

– А где Лена?

– Мы, понимаешь ли, вели себя несколько вольно, – виновато ответил он. – И Венка совсем окосел. Ну, а она же чистюля, наша Аленушка. Ты что, ты что?! – И снова попятился.

– А она была… в порядке?

– Да не совсем. Но что мы могли? Убежала на поезд.

– Простите, что вмешиваюсь в мужской разговор, – сказала Татьяна, подходя к машине; глаза' у нее были совсем зеленые. – Еще раз простите, но я частично слышала ваш мужской разговор, – и посмотрела на меня пристально, – в части жареного гуся, простите, петуха! – И не улыбнулась.

Бываю иногда и я понятливым. В единый миг сграбастал Гуся, завернул ему руки за спину, перекинул все его долговязое тело наиболее выразительной частью кверху. А так как Гусь еще пытался рыпаться, применил болевой прием, проведя костяшками пальцев по межреберью. Гусь охнул и сник. Татьяна сняла ремень со своих брюк-эластик, – надежный такой ремешок, витой, как плетка. Не знаю, чем бы это кончилось, только Кешка вдруг заплакал, тихонько так и по-детски жалобно. Татьяна плюнула, пошла, вдевая ремень в брюки. Я разжал руки, Гусь вскочил и – я даже на стометровке не видел ни у кого такого финишного рывка! – умчался.

– Как ветер! – сказала Татьяна, и губы у нее презрительно скривились. – Посадим Аннушку, устроим Венку рядом с ней и – поедем!

Аннушка не проснулась, привалилась головой в угол машины. Усадили Венку – он ткнулся в другой угол, – захлопнули дверцу. Я сел за руль, Татьяна – рядом со мной. Ключ, на наше счастье, оказался на месте. Я проверил на всякий случай бензин и воду, стал проверять масло.

– Уж не ждешь ли ты Кешку? – таким голосом спросила Татьяна, что я только поскорее завел машину.

Проехали по шоссе с полкилометра, когда молчавшая Татьяна вдруг сказала:

– Какой спортсмен пропадает! – и во весь голос стала декламировать: – «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла!…»

Тут и я увидел Кешку: он стоял на краю шоссе и махал нам рукой, даже улыбался, кричал что-то.

– Нет! – с проникновенной убежденностью сказала Татьяна. – Помирать буду – не забуду!…

Здесь и я увидел у Гуся забытый нами коврик, подъехал, притормозил. Татьяна потянулась через спинку переднего сиденья, открыла заднюю дверцу, придержав одновременно Венку. Гусь вкинул коврик, полез сам. Татьяна уперлась ладонью в его растрепавшуюся женскую прическу, сказала:

– Минутку, сеньор. Как вы оказались здесь раньше нас?

– Так вы же вон какой крюк делали, а я – напрямик!

– Закрой дверцу с той стороны, – спокойно сказала Татьяна.

С лица Кешки мгновенно слетело оживление.

– Ванька, у меня даже денег на билет нет, – затянул он.

Я сунул руку в карман брюк, достал единственный рубль, но Татьяна взяла меня за руку.

– Да как же он до дому-то доберется? – шепотом спросил я.

– А так же, как всю эту гадость сегодня проделывал! – И губы у нее опять начали кривиться.

– А, черт! – сказал я и дал газ.

Татьяна молчала. Потом включила радио, положила голову мне на плечо. Так мы и ехали. И мне почему-то уже стало казаться, что с мамой ничего не случилось за время моего отсутствия, и даже что она поправится, обязательно поправится! Я представил, как расскажу маме, какая удивительная Татьяна, а мама все поймет. А после Татьяна зайдет к нам, и мама снова обрадуется, потому что увидит в Татьяне все то же, что увидел сегодня я, а раньше – почему-то видел. А мама, возможно, и раньше видела, ведь она поумнее меня.

И вот эти уже уверенные думы о маме, щека Татьяны, доверчиво прижимавшаяся к моему плечу, послушное и могучее движение машины буквально каждым километром все дальше и дальше отодвигали то неприятное, что было сегодня. Я прибавлял и прибавлял газ, точно хотел как можно скорее и подальше уехать от плохого, что было в Солнечном.

– Давай-давай! – шепнула Татьяна.

Как мы в целости и сохранности подъехали к Ленинграду, объяснить не берусь.

– Вот это прокатились! – возбужденно сказала Татьяна, облизывая пересохшие губы, когда я перешел на нормальный режим езды, завидев издали мотоцикл с гаишниками. – Позвольте, молодой герой, я вытру ваш потный лобик! – насмешливо договорила она, провела платочком но моему лбу, и мы неожиданно поцеловались, из-за чего я чуть не врезался в афишную тумбу. – Ну ладно, хватит, погусарствовали! – И Татьяна положила прохладную ладонь на мою руку.

По городу я ехал осмотрительно и даже боязливо. Татьяна вдруг сказала, поглядев на наших однокашников:

– Слушай, Павел Павлович – настоящий работник, ты знаешь, как его больные ценят! Лукерья Петровна для дитятки ничего не жалеет, а сынок?! Когда он еще заехал за мной и Гусь похвастал, сколько они выпивки взяли, я сразу поняла, что… – она покраснела, но не перестала глядеть на меня, – что речь идет о результативности, и так мне противно сделалось!… – И стала уже смотреть мне прямо в глаза. – Если бы ты нас не ждал, не поехала бы!

– И я то же думал, когда стоял с Леной.

– И у Аннушки отличные мать-отец…

Я сказал как можно мягче:

– Вообще-то мне кажутся слегка упрощенными эти разговоры: родители – хорошие, дети, значит, обязательно плохие. Или наоборот. Возьми Гуся, Лену: у всех по-разному, да?

– Куда? – спросила вдруг Татьяна, когда я хотел ехать по Фонтанке через Невский, чтобы попасть в Дачное, где Дмитриевы только что получили квартиру. – Сначала – к Валентине Ивановне!

Я успел включить сигнал, свернул налево, поехал к Московскому вокзалу.

– Знаешь, Танька, я не знаю, что у нас с тобой будет дальше. Но уже и за то, что у нас с тобой было, за то, что ты такая, спасибо тебе! – Еле успел затормозить у Московского вокзала, сказал для полной убедительности: – Как мужик тебе говорю!

– За это – тоже спасибо, – просто ответила она, и глаза ее вдруг опять слегка позеленели. – А это я тебе – уже как баба говорю!

– Сильно мы с тобой повзрослели разом, ничего не скажешь! – И я поехал вокруг сквера на площади Восстания, потом по Старо-Невскому, как и сейчас в обиходе его называют, свернул на проспект Бакунина, доехал до Херсонской, остановился.

– Спят, голубчики? – спросила Татьяна, оборачиваясь назад, и лицо у нее было какое-то странное.

– Ты что? – шепотом спросил я.

– Иванушка-дурачок! – сказала она и стала выходить из машины.

Я вспомнил хозяйственность Венки и Лены, закрыл машину, ключ спрятал в карман. Стали подниматься по лестнице. Татьяна вдруг остановилась.

– Может, мне лучше все-таки не ходить, а?

И так мне обидно вдруг стало!

– Как хочешь…

– Ну ладно, ладно, – прошептала она и даже по руке меня погладила.

В прихожей наткнулись на Виктора Викторовича. Он внимательно оглядел Татьяну, точно это его собственный сын явился с невестой, кивнул ей, сказал мне:

– Валентина Ивановна ела, потом спала, потом чаем напоил.

– Спасибо. А Светка?

– Спит уже. А Зины все нет. – Он поглядел на часы.

Поглядел и я: девять часов вечера. Как же это я времени-то не заметил?

– А меня так и не узнаёте, Виктор Викторович? – волнуясь, спросила Татьяна. – Мы же в прошлом году у вас в цеху были на практике.

– А, Соломина, – узнал он.

– Я хочу проситься к вам на завод, – еще сильнее волнуясь, сказала она.

– Ты?! – Он вытаращил глаза, снова стал Веселым Томасом. – У нас, знаешь, грязно: запачкаешься!

– А я могу и по-другому одеться, – уже весело сказала она. – А ручки – вымыть после работы. – И засмеялась.

И это понравилось Пастухову, он улыбнулся, уже совсем иначе глядя на Татьяну.

– Зайди как-нибудь, потолкуем.

– Вот спасибо! – по-детски обрадовалась она.

А я стоял и со стороны наблюдал всю эту сценку. По-прежнему мне не верилось, даже просто диким казалось представить Татьяну у нас в цеху!

Дверь в нашу комнату открывал медленно и боязливо. Но сначала услышал включенный телевизор, а потом увидел и маму: она сидела в кресле напротив него.

– Мы с Таней пришли, – сказал я.

Мама обернулась медленно, нашла глазами Татьяну, и лицо мамы стало вдруг таким радостным, будто она все время ее ждала.

– Танечка! – сказала мама. – Танечка!

– Я, Валентина Ивановна, я! – Татьяна вдруг заплакала, упала на колени у кресла и ткнулась носом маме в грудь.

Я схватил чайник, выскочил на кухню. Неужели и мама знала все про меня и Татьяну и – молчала?! Никак не мог попасть струей воды из крана в чайник, потом – газ не зажигался. А может, мама просто рада видеть свою бывшую ученицу? Тоже, конечно, возможно…

Подошел к двери в комнату, остановился. Татьяна говорила:

– Мы любим друг друга, Валентина Ивановна, любим!

– Ну-ну, дурочка… Да все будет хорошо, все будет хорошо. Я скоро умру… Подожди, у меня мало времени и сил. Я вырастила его одна, без отца… – Потом было молчание, потом мама сказала: – Иди, пусть он отвезет Лямину и Дмитриева по домам, а сама – останься. Нам с тобой надо как следует поговорить. – И я вдруг понял, что мама слегка улыбается. – Поскольку до второго такого случая я могу и не дожить.

Я, отскочил от дверей. Татьяна вышла, посмотрела мне в глаза, обняла за шею, поцеловала, сунула мне деньги в карман, ушла в комнату.

Я спустился вниз, отвез сначала Лямину – мы рядом живем, – потом Венку. Были, само собой, кое-какие разговоры у меня с их родителями, не без этого. Павел Павлович вышел сам загнать машину в гараж, спросил меня о маме, потом посмотрел на меня внимательно, сказал, точно со взрослым советовался:

– А может, Вениамину сначала все-таки пойти поработать, как ты думаешь?

– Не знаю, – честно ответил я. Распрощались, пошел я к метро, и перед глазами у меня стояло плачущее лицо Венкиной мамы Лукерьи Петровны, доброе лицо и растерянное. Идиот Венка, круглый идиот! И ведь мама у него здоровая, и отец – рядом!

У самой станции метро «Дачное» увидел стоянку такси, сел в машину, доехал до дому.

Мама все сидела в кресле. На Татьяне был ее фартук, а на столе – разогретый суп и котлеты. Кто же их-то сделал, неужели Вить-Вить?

Когда вымыл руки и сел за стол, даже скулы у меня свело: ведь целый день ничего не ел! Не знаю, как ест удав, не видел, но вызови он меня на соревнование, еще неизвестно, за кем бы осталась победа.

А дальше произошло уже совсем фантастическое: я заснул за столом! Расскажи мне кто другой такое, никогда не поверю!

Утром проснулся от будильника и – раздетый, честь честью в постели. Кто же меня, спрашивается, укладывал и раздевал, ведь мама-то не может?… Наверно, Вить-Вить,

– Хорош женишок! – сказала мама со своей постели. – Невесте и кровать ему раскрывать надо, и укладывать, как дитятю малого!

5

В цеху сегодня было, как всегда, и – тоже слегка по-другому.

Громадная, высоченная и широченная коробка сборочного цеха, с фермами перекрытий и опор, с застекленными потолком и стенами, была заполнена шумом работающих станков, гудением моторов. Ее точно распирали лязг железа, пронзительные сигналы мостовых кранов, тяжкие удары и продолжительные вздохи прессов. Ноздри приятно пощипывал запах масла и железа. И работа была обычной. В нашу выпускающую бригаду приходила уже собранной ходовая тележка экскаватора с установленными на ней траками-гусеницами; с противоположной стороны цеха – поворотная часть с дизелем и лебедкой. Мы должны были установить поворотную часть экскаватора на его ходовую тележку, навесить стрелу, укрепить на ней ковш, запасовать тросы, поставить кабину, крышу. Полностью смонтированный экскаватор уходил на испытательную станцию, затем демонтировался, упаковывался и отправлялся с завода.

Бригада наша состоит из пяти человек, по словам Белендряса – из пяти богатырей. Возглавляет ее Вить-Вить, который во время монтажа почти не бывает Веселым Томасом. Затем следует могучий, как дуб, Ермаков, прозванный Белендрясом. Ему тоже под тридцать, как и бригадиру нашему, и он тоже женат. Жена работает у нас же на заводе медсестрой в медпункте. Полную аналогию нарушает только то, что вместо Светки у них Женька, серьезный человек, закончивший первый класс. Третьим идет дядя Федя – Федор Кузьмич Лаптев. Всю жизнь он проработал на заводе, воевал еще в гражданскую, а после – и в Отечественную, уходил на пенсию, получил почетный пропуск на завод и – вернулся на участок. Четвертый – Филя Сытиков. Он старше меня на пять лет, пришел на завод после армии, живет в общежитии, собирается жениться. Но уж очень он некрасивый, и мне даже не понять – почему? По отдельности все черты лица у него нормальные: и глаза, и нос, и рот, и прочее. А вот все вместе – некрасиво.

И он сам знает это, и поэтому при девушках он какой-то странный: то фокусы непрерывно показывает, то молчит, краснеет. Мы смеемся над ним, а дядя Федя успокаивает его: -

– Просто у тебя, дурень, настоящая мужская красота; она откроется годам к сорока – сорока пяти.

– А если к девяносто пяти – стам? – резонно спрашивает Филя.

…Если все идет нормально, за смену мы успеваем закончить монтаж. К нам на площадку подается мостовым краном сначала ходовая тележка, затем – поворотная часть; центральной втулкой ее надо надеть на штырь – вертикально торчащий валик стомиллиметрового диаметра. На кране работает веселая и языкастая Катя-маленькая. Никакой Кати-болыпой нет ни в цехе, ни, возможно, на заводе. Почему Екатерина Васильевна Малышева, женщина лет сорока с хвостиком, именуется маленькой, я даже затрудняюсь объяснить. Рост у нее действительно маленький: она не выше Лены. С подкупающей прямотой говорит она о себе: «Маленькая собачка до старости щенок». Я думаю, что ее потому величают маленькой, что есть у нее какая-то совершенно детская искренности, увлеченность и – вспыльчивость по любому поводу. Все это, как каждому известно, особой взрослости человеку не прибавляет.

Катя-маленькая подала на нашу площадку ходовую тележку, а к нам подошел балтийский моряк в отставке, как сам он себя именует, Петя Шумилов, механик бригады, монтирующей тележки. У него картинные усы, грудь – колесом, из-под спецовки выглядывает тельняшка. Поздоровался с нами сдержанным кивком, достал папиросы, стал угощать. Весь этот ритуал известен нам до мельчайших деталей. Три богатыря закурили. Дядя Федя ушел в бригаду Колобова, монтирующую поворотную часть, чтобы хоть наскоро и начерно осмотреть ее до того, как Катя-маленькая подаст ее к нам. Ну, а я просто стоял рядом.

Маленькая деталь: пришел Шумилов на наш участок, чтобы неофициально, так сказать, сдать нам ходовую тележку. Следовательно, Вить-Вить должен ее принять. Но ни тот, ни другой не говорят об этом. Шумилов курит, рассуждает о погоде, о последнем матче, рыбалке и международных событиях. Мы внешне с крайней заинтересованностью поддерживаем разговор, но Вить-Вить одновременно проверяет гусеницы, Белендряс – раму и механизм передвижения, Филя Сытиков – соединительную муфту. Моя задача – проверить проводку и окраску. Обычно вся сцена выглядит приблизительно так.