3амужество Татьяны Беловой

«Рывок» этот был беспорядочным, суетливым и полным взаимных препирательств. А центром его — наш с Лидией Николаевной стол, с которого сходили готовые кальки.

Почти ежедневно приходил Павел Игнатьевич, окончивший институт вместе с Женей. С порога громко говорил:

— Привет науке!

Он был обижен тем, что Снигирев забрал из КБ чертежи, велел исправлять их прямо в лаборатории. Но вида Павел старался не показывать, каждый раз придумывал какой-нибудь предлог, чтобы посмотреть наши кальки. Лидия Николаевна безжалостно говорила ему:

— Ты, Павлуха, доказал свою неграмотность, так теперь не мешал бы людям, а то еще что-нибудь у себя в бюро проворонишь за этой заботой!

Приходил изредка Игнат Николаевич, значительно и коротко говорил:

— Материальные ценности создаются у нас, на конечном этапе производства. Без нас ваши идеи — мыльный пузырь…

— Им хоть кастрюли делать, — подхватывала сестра. — Только бы побольше да подешевле.

Но Игната Николаевича было нелегко сбить. Он придирчиво перебирал кальки и обязательно выторговывал у Суглинова или Локотова какое-нибудь упрощение в технологии изготовления центрифуги.

Лидия Николаевна то была на стороне лаборатории и тогда вместе с другими говорила Павлу:

— У тебя, племянничек, как у русского мужика: пока гром не грянет… Но ты дрожи, а фасон держи, — то за брата, то за племянника. Ученые, они такие… Им наплевать, как и кто своими руками их гению подсобляет.

Или просто говорила:

— Хорошо быть троюродным племянником побочного папаши! Нам хоть воздух дай скопировать — сделаем и ухом не поведем!

Работа была срочной, и готовые кальки мы относили прямо в цех. Там в стеклянной конторке возился Николай Ильич Антипов — юркий седенький старичок в очках с металлической оправой. Прямо-таки настоящий потомственный рабочий, как в кинофильмах показывают. И наверно, это от него в семье Антиповых пошла привычка иронически-веселого отношения ко всему. Николай Ильич участливо говорил какому-нибудь пареньку-ремесленнику:

— Ты, Петюша, следующий раз совсем деталь не зажимай: тогда тебе уж не палец поцарапает, а всю руку оторвет.

У паренька краснела даже шея. Так же внешне насмешливо относился он и к сыну и к внуку:

— Вы, ребятки, главное, не тушуйтесь. Запороли раз, запорите и второй. Вы, главное, не забывайте, что все теперь ваше: что хотите, то и делайте! А ты, Игнаша, как начальник, покрывай бракоделов, выгораживай до последнего. Чтобы комар носу не подточил!..

А Лидию Николаевну он называл «Козой».

— Ты смотри, Коза! Они врут всей семьей, прославить меня хотят, а ты уж копирочки точно снимай с их ошибочек. Напишешь пером, они и топором не вырубят!

Но со стариком младшие Антиповы почему-то не шутили, как друг с другом или с товарищами. Слушали его уважительно, никогда не возражали, Так и чувствовалось, что он у них глава семьи.

И я очень скоро поняла, что насмешки насмешками, а все Антиповы огорчены аварией с центрифугой, стремятся быстрее ее восстановить и не сваливают вину друг на друга. Им нелегко говорить об этом случае. Но без смеха не обойтись: он и защита, и способ размышлять, а то и средство нападения.

В лаборатории по-разному относились к аварии. Яков. Борисыч вспоминал о ней от случая к случаю, он был занят чем-то своим. Коробов откровенно осуждал:

— Это, Евгения Иннокентьевна, недопустимое легкомыслие, если не хуже. На четвертом году работы в должности инженера — и такое!..

Женя бледнела, зло кивала на Локотова: — А вы ему, ему скажите! Последнюю-то подпись он ставил.

Коробов укоризненно качал лохматой головой:

— Детский приемчик, Евгения Иннокентьевна.

Тогда Женя выбегала из лаборатории, хлопнув дверью.

Локотов был подчеркнуто внимателен ко всему, связанному с центрифугой, но никогда не начинал разговора о ней, если к нему не обращались. Был как бы вместе со всеми и одновременно где-то в стороне. Лидия Николаевна однажды с укоризной заметила:

— Симпатия-то твоя, на которую ты глаза пялишь, мог бы центрифугой побольше заняться. Себе на уме мужичок!

— У него без того дела хватает. Для такой простой работы и другие есть.

Она помолчала, пристально вглядываясь в меня.

— Глупа ты, что ли? Нет, не похоже. Не понимаешь, что без центрифуги работа у заказчика стоит? Посмотри, как все наши вокруг нее крутятся! — И прищурилась: — Или рыбак рыбака видит издалека?..

7

Получилось все у нас с Анатолием как-то до удивления неожиданно и просто.

Однажды я вышла после работы на улицу, медленно двинулась к автобусной остановке, чтобы ехать на Финляндский вокзал. Шла себе и смотрела на раскрытые окна домов, желтых от солнца, на женщин в легких летних платьях, на мальчишек-велосипедистов, на продавщиц мороженого в белых фартуках: был по-летнему жаркий конец мая. Немного устала и ни о чем не думала, и это было приятно. Решила, что попробую сегодня вечером впервые выкупаться в озере. И вдруг сзади слышу. голос Локотова:

— Удивительно приятный вечер сегодня! Я решила, что он разговаривает с кем-то другим, и даже не оглянулась. Почувствовала только, что спине стало холодно. А он уже произнес рядом со мной:

— Я попробовал в прошлое воскресенье выкупаться. И ничего, не простудился…

Я покосилась и сразу же покраснела: он смотрел на меня, чуть улыбаясь глазами. Сказала:

— Да?..

Прошли молча немножко. Анатолий опять проговорил:

— Вы ведь, кажется, где-то за городом живете?

— Да. В Мельничном Ручье…

— Вы, наверно, уже купались?

— Нет еще…

Я никак не могла понять, случайно он идет рядом со мной или нет. И боялась, что сейчас скажет: «Ну, всего доброго!» — и свернет в сторону. И хотела и не знала, как задержать его, что придумать, о чем говорить. И злилась на себя. А он все так же непринужденно шел и шел рядом. Ну конечно же, просто ему по пути, вот он и идет. Ведь в лаборатории даже ни разу не взглянул на меня. А я уже прошла свою остановку: хватило все-таки ума не остановиться! По проспекту Майорова вышли на Исаакиевскую площадь. Кивнув на памятник царю, Анатолий сказал:

— Вот в своем роде уникальное творение: на двух точках опоры. Яркая иллюстрация непрямой связи между развитием искусства и науки, техники. Медный всадник Фальконе опирается на три точки: кроме обеих задних ног коня, еще и на хвост. В техническом отношении его, наверно, было проще выполнить, чем этот, а с точки зрения искусства они не идут ни в какое сравнение.

Какой же из них лучше с этой самой точки зрения? Но спросить не решилась. Хоть бы знать, где он живет, тогда бы делала вид, что и мне надо в те же места. И сообразила, что ведь он-то знает, куда мне надо, — на Финляндский вокзал. И понял, конечно, что я прошла свою автобусную остановку.

Пошли через площадь. Анатолий вдруг взял меня под руку, вежливо говоря:

— Осторожно!

Сбоку нас обгоняла машина. Она прошла, а он не отпустил мою руку, точно не заметил. Мне стало жарко…

— Как много теперь иностранцев к нам стало приезжать, — по-прежнему спокойно проговорил он, показывая глазами на заграничные автомобили у гостиницы «Астория».

— Иностранца сразу от нашего отличишь, — выговорила наконец я.

— Да, они умеют одеваться, — согласился он. — Вообще следить за своей внешностью.

Платье у меня было с коротким рукавом; держал меня под руку Анатолий несильно, но уверенно. Мне казалось, что все смотрят на нас. Я передохнула и решилась:

— Я когда вас первый раз увидела, подумала, что вы иностранец…

Он только засмеялся, не спросил почему. Знает, наверно, какое он производит впечатление. О чем бы таком интересном заговорить с ним, чтобы он не подумал, что я совсем серая? И сказала — ничего лучше сообразить не могла:

— Вы любите футбол? Один мой бывший одноклассник играет правым крайним в нападении «Зенита». Говорит, что в этом сезоне они войдут в первую пятерку.

— Вряд ли, — охотно отозвался Анатолий, точно ему все равно было, о чем разговаривать, — о памятниках, об иностранцах или футболе; потом я часто замечала в нем эту черту. — Вообще, знаете, удивительно: в городе почти четыре миллиона населения, в детстве каждый мальчишка гоняет мяч, а одиннадцать человек для первоклассной команды найти никак не могут.

И по его лицу, по тому, как он на мгновение будто чуть смешался, как в ту первую нашу встречу в лаборатории, я вдруг поняла, что нравлюсь ему и идет он со мной совсем не из-за того, что ему по пути. И обрадованно стала что-то говорить о жестком режиме тренировок спортсменов. Он внимательно и вежливо слушал меня, но у него чуть порозовела щека, и я подумала: он знает, что я догадалась. Надо было сейчас же как-то доказать, что я все это поняла, что тоже рада и он мне нравится. И я неожиданно по-простому предложила:

— Погода такая хорошая. Давайте посидим?.. — И быстренько двинулась к скамейке.

Он ничего не ответил. Послушно пошел. И не посмотрел на меня. А мне снова стало жарко, точно мы уже объяснились в любви. И я вдруг неизвестно отчего уверилась, что все у нас с ним будет хорошо. И даже так, как я хочу. Это было просто невероятно: я и он, а верх — мой!..

Мы сели. Он вежливо, полувопросительно сказал:

— Я закурю?

— Пожалуйста.

И я совсем осмелела: спокойно смахнула пылинку с его плеча, как у старого знакомого, у Лешки, например. Анатолий молча кивнул мне, и в лице его появилось что-то новое, по-мальчишески послушное и радостное. А я вспомнила, что он один у родителей. В детстве, наверно, был маменькиным сынком и мальчишки во дворе дразнили его «гогочкой». И вдруг — что удивительно — я почувствовала, что в чем-то сильнее его.

Так мы молча и сидели, будто все уже было сказано. Мимо шли люди. Парни иногда оглядывались на меня, и мне было приятно это. И Анатолий видел, конечно, их восхищенные взгляды. А кое-кто из девушек смотрел на него, подтянутого, собранного, одетого с иголочки. И это было приятно мне. Вообще, посмотрела бы на нас сейчас Зинка или кто-нибудь из наших!

И я вдруг — точно меня кто-то уверенно вел за руку — стала рассказывать о Светке и Косте. О том, как давным-давно мы с Лешкой выкупали Светку в озере, воспитывая в ней характер. Потом вообще о Светке и Косте, не хвастаясь, но так, чтобы и не умалять их достоинств. И Анатолий смеялся там, где надо, как я и рассчитывала, и вообще понимал меня, как я того хотела. У меня не было ощущения, что мы давно знакомы с ним, я по-прежнему чувствовала разницу между нами, но одновременно очень отчетливо понимала, что мы подходим друг другу, как две детали из одного узла. Раньше, если парень мне нравился, я ни о чем не задумывалась. А тут было что-то новое: я, пожалуй, ни на минуту не переставала думать, сравнивать. Анатолий нравился мне. Но по-новому, не так, как ребята раньше. Теперь-то я знаю, почему у меня тогда было такое чувство, почему у меня все шло от ума. Да и в то время, ну, может быть, чуточку попозже, я уже начинала догадываться о характере моего чувства к Анатолию. Но в этом ведь не так просто разобраться, — кто из нас по-настоящему знает, что такое любовь? Ведь она у каждого своя. Легко ли двадцатилетней девице? Да еще такой, которая в голову себе уже заранее что-то вбила.

И все же по каким-то неуловимым признакам я догадывалась, что Анатолий относится ко мне иначе, чем я к нему: было что-то похожее на отношение ко мне влюбленных мальчишек, того же Лешки. Временами он даже терялся, — то без причины смеялся, то начинал волноваться. И я тогда же подумала, что он, наверно, никого еще не любил в своей жизни и вообще не был близок с женщинами.

Там же на скамейке он рассказал мне о своем детстве, об отце и матери. Рассказывал он с улыбкой взрослого, но я неожиданно увидела, что в нем и сейчас еще много детского: к отцу и матери он относился с ревностным почтением ребенка, с увлечением говорил о первом приемнике, который собрал своими руками, будто этот приемник и до сих пор что-то значил для него; так и чувствовалась в нем привязанность к своему дому, привычкам семьи, видно было, что они очень много значат в его жизни.

Я узнала, что отец его из рабочей семьи, что познакомился он с матерью Анатолия где-то в Сибири. Отец после окончания института работал там инженером. Анатолий в годы войны был с матерью в эвакуации, как и я, в армию не попал: в сорок четвертом году из института, где он учился, в армию не брали. В сорок пятом отец демобилизовался, и они с матерью вернулись к нему в Ленинград. Теперь отец преподает в институте, мама не работает, у них отдельная квартира и пес Ярд, дог, величиной с теленка.

Рассказывал он мне все это очень доверчиво, как близкому человеку, два раза даже легонько дотронулся до моей руки. И это еще сильнее сближало нас, сводило его с пьедестала, и я чувствовала себя с ним все свободнее, увереннее. И все желанней и заманчивей казалась мне жизнь, о которой он рассказывал, все сильнее мне хотелось попасть в его семью. Смешно, конечно, но особенно укрепил мою веру в незыблемое благополучие этой семьи один штрих в его рассказе — собака: у некоторых наших наиболее состоятельных дачников всегда были такие породистые, огромные собаки.

И я уже первой, точно желая проверить, подчинится ли мне Анатолий, сказала:

— Ну что же, пойдемте? — И встала.

И он тотчас вежливо поднялся.

Мы шли вдоль Невы — я водила рукой по теплому от солнца, шершавому граниту парапета — шли мимо Адмиралтейства, мимо Зимнего дворца к Кировскому мосту, а потом через Литейный мост к вокзалу. Небо было блекло-голубым, как выстиранное, гладь Невы лучилась солнечными зайчиками, вокруг слышался говор и смех по-летнему нарядных и оживленных людей, а у стен Петропавловки было еще много купающихся. Анатолий что-то рассказывал о статуях на Зимнем дворце, потом о романе Ольги Форш «Одеты камнем». Но теперь уже все это звучало совсем не так, как на Исаакиевской площади, при разговоре о памятниках. То есть я по-прежнему признавала превосходство Анатолия, восхищалась им, но и не чувствовала смущения от того, что сама ничего такого не знаю, что знает он. Будто между нами произошло нечто более серьезное, и эта мелочь уже не могла изменить отношения Анатолия ко мне. И я прямо-таки наслаждалась, была на седьмом небе от того, что вот так, под руку, иду рядом с ним.

На вокзале мы снова долго сидели на скамейке. Разговаривали, а мои поезда уходили один за другим. Мы оба замечали это, хотя и делали вид, что не замечаем. И мне уже было просто интересно, поедет Анатолий провожать меня в Мельничный Ручей или нет. Даже казалось, что я могу заставить его сделать это, только все не удавалось придумать, как именно. А потом я решила, что могу показаться навязчивой, и стала прощаться. Он долго не отпускал мою руку.

В поезде, а потом дома, за столом с родителями и в постели перед сном, у меня все время было такое ощущение, будто я выиграла по трехрублевому билету «Волгу», причем билет уже проверен, все сошлось и надо только подождать, когда в магазин поступят машины.

Утром проснулась, как в детстве, от предчувствия близкого счастья. И странно, ведь ничего еще решительно не случилось, не было сказано ни слова, а я почему-то твердо верила, что все будет хорошо, что все уже решилось. Вдруг увидела Анатолия улыбающимся, тотчас вспомнила, как он некрасив, представила, как он меня целует, и впервые чего-то испугалась, постаралась прогнать мысли об этом, даже забыть их. И смутно догадывалась, что и в этом отношение мое к Анатолию не похоже на отношение к другим парням. Раньше мне нравились только красивые. И одновременно понимала, что все-таки сумею заставить себя поцеловаться с ним.

8

После работы, когда все уже прощались и расходились, Анатолий, улыбаясь, подошел к моему столу, спокойно ждал, пока я соберусь. Громко, ни от кого не таясь, сказал:

— Я думаю, вам незачем перед театром ехать домой?..

Он еще утром пригласил меня в театр.

— Ой, но мне же надо переодеться!

— Что вы! — Он с восхищением поглядел на меня и снова чуточку смутился, поспешно договорил: — Зайдем к нам, пообедаем и как раз успеем.

Опять холодок пробежал по спине. Я сразу же поняла: если не понравлюсь его родителям — ничего у нас не получится! Была почему-то совершенно уверена, что, при всей своей внешней независимости, Анатолий ни за что не пойдет против родителей. Хотела было даже отказаться. Да ведь все равно — рано или поздно это должно было случиться. Так уж лучше сейчас. И я сказала:

— Ну что ж, отлично!

Когда мы вышли на улицу, я первой взяла Анатолия под руку. Он ничего не сказал, но я чувствовала, что ему это очень приятно. И всю дорогу старалась говорить о чем-нибудь постороннем, точно посещение таких домов, как их, для меня обычное дело. И при взгляде на фасады с колоннами всякий раз думала: не его ли это дом? И удовлетворенно улыбнулась: их дом был шестиэтажным, тоже с колоннами, желтеющий свежей краской; за решеткой — сквер.

Мы вошли на лестницу, широкую и чистую. Я почувствовала, что волнуюсь. Незаметно поправила платье, дотронулась до волос, проверила прическу. Очень хотелось посмотреться в зеркальце, но я не решилась. Анатолий, внимательно, даже придирчиво оглядев меня, не ощущая ни малейшей неловкости, сказал:

— Все хорошо! — И привычным движением оправил пиджак; мне стало еще беспокойнее.

Когда он открывал ключом высокую дверь с медной дощечкой «Доцент К. М. Локотов», за ней послышался такой густой, басистый лай, что даже я, никогда не боявшаяся собак, немного струхнула.

— Я войду первым. Собака… — как бы извиняясь, проговорил Анатолий.

Я вошла вслед за ним. Дог, вихляя огромным, мускулистым, голубовато-дымчатым телом, — ростом пес был мне по пояс — ткнулся мне в руку влажным носом. Любовно поглаживая его, Анатолий ласково говорил: «Своя! Своя!» — и дог радостно завертелся вокруг Анатолия.

— Ну и пес, — с восхищением выговорила я; знала, что Анатолию понравится это. — Первый раз такого голубого вижу!

— Таких в Ленинграде всего несколько, — с гордостью ответил Анатолий и заторопился: — Проходите, проходите!..

Прихожую я увидела как-то всю сразу, и комнаты потом разглядела так же, будто с одного взгляда. Большое зеркало до пола, полки с книгами до потолка, в углу — круглая вешалка с разноцветными плащами, яркими сумками, шляпками и шляпами. И хотя в доме собака — пахнет чистотой, опрятностью, свежим воздухом. Все это мне очень понравилось.

— Толик, ты?.. — откуда-то из глубины коридора послышался по-молодому звучный женский голос.

— Я, мама, — спокойно, весело ответил Анатолий и сказал так, точно обо мне уже знали; даже ждали меня: — Мы с Таней зашли пообедать перед театром.

Легкие быстрые шаги, — я старалась не покраснеть, невольно подтянулась. Ко мне, улыбаясь красивым маленьким лицом — на нем неожиданно большими казались живые, светящиеся глаза, — подошла миниатюрная женщина (Ярд был чуть не до плеча ей) в домашнем скромном платье с белыми кружевами по вороту, в прорезиненном тонком и ярком фартуке.

— Очень рада, Танечка! — Она протянула по-девичьи худенькую, маленькую руку: — Софья Сергеевна.

Я осторожно пожала ее руку. В женщине было что-то кукольное, игрушечное, и только глаза и голос были точно взяты взаймы у другого человека. Двигалась она с девичьей гибкостью и быстротой. Я увидела, что нисколько не вглядываясь, она сразу же поняла, что я за человек. И вдруг, словно спохватившись — «Вот какая никудышная хозяйка!» — заторопилась: