Доктор Z

— Вы узнаете меня, господин Бирфринд?

Удивительно, что его жалобы смолкли от одного только вида доктора.

— Как же, как же! — воскликнул он. — Ведь это вы оставили мне научный трактат. О, не случись пожара, я наверняка издал бы его. Это великолепная книга! Чему-чему только из нее не научишься!

— Он, наверное, сгорел вместе со всем прочим, — проговорил доктор, против своего желания приятно тронутый признанием даже со стороны этого человека.

— Нет, господин доктор, нет! Он находился у меня в спальне, а она осталась целой! Но мои другие книги, господин доктор, моя контора и мой склад! Ой, ой! Никогда не быть мне больше издателем!

И он, всхлипывая, уперся руками в закопченные стены, а полуобожженные остатки «Мадонны спальных вагонов», «Серебряного стилета» и «Ста восемнадцати крестовиц» кружились вокруг его ног. Это было и забавное, и вместе с тем трогательное зрелище, и доктор стоял, смущенно ковыряя тросточкой в грязи.

— Понравилась ли вам особенно какая-нибудь часть моей книги? — спросил он только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Он немного удивился, когда издатель сейчас же перестал выть у стены и ответил ему:

— В ней все прекрасно, господин доктор, но мне больше всего понравилась та часть, в которой говорится о — как это называется? — шиз…

— Шизофрении?

— Вот именно! — Голос, казалось, внезапно понизился на целую октаву, и черные как уголь глаза загорелись каким-то глубоким, почти проникновенным блеском. — Когда вы изобразили, как душа может разделяться, подобно клеточке, и как две части ее могут бороться за превосходство, тогда я стал лучше понимать жизнь, стал лучше понимать ту борьбу, которая бушует внутри нас. Разве это не та же борьба, которая бушевала здесь ночью? Разве пламя и вода не родственны по своей сущности, а как они боролись здесь! Но арена битвы разрушена дотла!

Доктор слушал его с удивлением, которого, однако, не успел выразить, так как в этот момент к ним подошел его приятель Хроот и страховой агент.

— Я окончил осмотр, господин Бирфринд, — сказал комиссар, — и хотел бы спросить вас кое о чем.

Глубокий блеск в глазах издателя быстро погас, он стал усердно кланяться и ответил обычным голосом:

— Пожалуйста, господин комиссар! Спрашивайте, господин комиссар! Все, что я могу сделать, чтобы помочь вам изловить виновника, будет сделано.

Комиссар кивнул головой.

— Вы, конечно, уверены, что здесь поджог?

— А что же может быть другое, господин комиссар? Неужели я владел этим домом десять лет, чтобы поджечь его? Разве я не тушу сам каждый вечер свет? Разве я не обхожу весь дом сверху донизу, прежде чем ложиться спать? Здесь поджог.

— Да, конечно, — медленно проговорил комиссар. — Здесь поджог, в этом не может быть никакого сомнения. Я установил три различных места поджога. Подожгли ночью, когда вы спали. Вы крепко спите?

— Я сплю сном праведника, господин комиссар.

— А, кроме вас, может кто-нибудь войти в дом?

— Никто, господин комиссар.

— Тогда, значит, это было устроено через окно. В такой туман, какой был вчера, это не трудно сделать незаметно. А теперь ответьте на самый важный вопрос: имеете ли вы основание подозревать в этом какое-либо определенное лицо?

Глаза Бирфринда вспыхнули, как головешки под пеплом.

— Подозревать, господин комиссар, — прошипел он, — подозревать? Кого я мог бы подозревать? Я человек мирный, у которого нет других врагов, кроме тех, которых создает ему его профессия. И кого я могу подозревать?

— Ваша профессия? — повторил Хроот, подняв брови, — разве ваша профессия создает вам врагов?

Голос Солема Бирфринда стал резким:

— А разве авторы и издатели не природные враги, подобно огню и воде? Разве не ведут они вечную войну за превосходство, хотя они и зависят друг от друга?

— Гм… — ответил комиссар. — Но воюя, они, по крайней мере, не имеют обыкновения заходить так далеко, чтобы пускать в ход огнеметы!

Солем Бирфринд замолчал, но выражение лица его было красноречиво.

— У меня уже есть своя собственная теория относительно пожара, — продолжал комиссар. — Но для того чтобы принять во внимание все возможности, я хотел бы спросить у вас вот что: можно ли допустить, что кто-либо имеет материальную выгоду от пожара?

В ответ на это Солем Бирфринд вытащил из кармана лист бумаги. Это был печатный текст договора. Он молча ткнул на параграф, который доктор прочитал через плечо: «…издания, попорченные огнем, водой или потерпевшие какое-нибудь другое наружное повреждение, должны быть перепечатаны или оплачены гонораром как проданные».

— Ни в какой другой стране нет такого пункта, господин комиссар, но у нас в Голландии он есть.

Хроот присвистнул, бросив взгляд на доктора.

— Гм… А ведь не все книги расходятся одинаково хорошо. Романы и рассказы еще туда-сюда — правда? Но стихи?

Солем Бирфринд, не отвечая, пожал плечами. Но его глаза сверкали.

— Какие поэты издавали стихи в вашем издательстве?

В этот момент к пожарищу подошел неожиданный посетитель. Это был почтальон. Подавая письмо Солему Бирфринду, он воспользовался временем, чтобы оглядеть развалины. Когда издатель читал письмо, его ноздри дрожали. Затем он молча передал его комиссару:

Господину издателю Бирфринду.

Я прочитал о пожаре. Согласно договору, Вы обязаны или уплатить гонорар, или перепечатать поврежденное издание.

Так как Вы, наверное, предпочтете пустить печатный станок в ход скорее для «Мадонны спальных вагонов», чем для действительно ценной литературы, то прошу Вас приготовить мне мой гонорар.

Фердинанд Портальс.

Комиссар ударил одним своим кулаком по другому.

— Весь осмотр был, собственно говоря, излишним. Где он живет? Дайте мне его адрес — поскорее!

Тяжело дыша, как такса на состязаниях с двумя большими догами, доктор Циммертюр быстро пошел по пятам представителей правосудия и страхового общества.

5

Певец «Золота и огня» жил на Амстельстрат — совершенно верно, но его не было дома. Его никогда не бывает дома? О, нет, очень часто, но как раз сейчас его нет. В последний раз его видели вчера вечером часов в девять, но потом он удовлетворял свои какие-то другие желания — это слышали живущие в нижней квартире, а следовательно, он ночью заходил домой. Никто не обратил внимания ни на то, когда он вышел из дома снова, ни на то, куда он пошел, но можно было заполнить пробелы гипотезами, как это принято в каждой науке. Где он обычно ел? Ел ли он вообще? Вероятно, ел, но жильцам дома было так же трудно застать его за этим занятием, как увидеть живого белого единорога. Зато выпить он, без сомнения, любил, и все соседние кабачки пользовались его симпатией, но там вряд ли можно было узнать какие-либо подробности о его привычках, и во всяком случае, похвал там ему не расточалось.

Выйдя на улицу с такими сведениями, три разведчика расстались. Поверенный страхового общества передал дело в руки комиссара Хроота и отправился домой; комиссар пошел обследовать по очереди кабаки, которые ему указали, а доктор Циммертюр повернул к погребку Белдемакера.

— Это дело перестало интересовать вас?

— Вовсе нет, милый Хроот, но я составил уже себе теорию.

— И потому вы считаете дальнейшее расследование излишним?

— Да.

— Что же это за теория?

— Могу сейчас же рассказать вам ее. Вы читали письма Ибсена?

— Нет.

— В них говорится только об экономике. Он ввел экономический императив в отношения между поэтами и издателями. И все шло хорошо. Но когда издатель начинает… Так, значит, я иду в погребок.

Комиссар в недоумении посмотрел на него.

— Может быть, вы несколько поясните ваши слова?

— Нет, моя теория может оказаться ошибочной, и если бы я помешал вашим поискам, я мог бы нарушить ход правосудия. Мы встретимся с вами в погребке.

Так они и сделали. Часов около семи вечера Хроот застал своего приятеля за полбутылкой вина, а две бутылки были выпиты раньше, о чем свидетельствовали две свинцовые шапочки.

— Вы пришли вовремя, — сказал доктор, — так как это вино действительно возбуждает большой аппетит. — Если вы еще не нашли его, приглашаю вас пообедать со мной.

— Спасибо, — угрюмо ответил комиссар. — Ничего не имею против.

— А после обеда, — продолжал доктор, — мне будет очень приятно показать вам такое место, которого вы наверняка никогда не видели.

— Ну а как с вашей теорией?

— Вот там-то мы ее и обсудим!

Хрооту не удалось ничего больше выудить из своего приятеля, лицо которого сияло, как только что отчеканенная десятигульденовая монета. Они отобедали в «Трианоне», а после обеда поехали в автомобиле, причем доктор на ухо шепнул шоферу адрес. Оказалось, что таким необычным местом было не что иное, как королевский дворец.

— Вы хотите представить меня ко двору? — недоверчиво спросил комиссар. — Или просто издеваетесь надо мной?

— Подождите немножко, подождите, — успокаивающе сказал ученый и повел его мимо дворцового фасада через маленькие ворота, соединяющие Ниюве Форбюрхвал и Ниюве Дейк. Он остановился у старинного дома в одном из самых узких переулков, вошел в дверь, которая была не заперта, и показал путь вниз в погреб.

— Вот здесь, если не ошибаюсь.

— Разве вы никогда не бывали тут раньше?

— Нет, мне только говорили об этом месте.

— А что тут такое?

— Сейчас увидите.

— Есть у него какое-нибудь название?

— Даже очень замечательное — «Желтая лихорадка».

Доктор открыл дверь и потянул за собой комиссара. Хроот невольно вскрикнул.

Он очутился в подвале со сводами, подпираемыми толстыми столбами. На стенах, естественно сочившихся сыростью, были намалеваны в стиле самого крайнего экспрессионизма целые полчища водных обитателей — угри, стенные клещи, водяные пауки и тому подобное. Здесь же было изображено, чем питались все эти твари. Посетителями были владельцы художественных магазинов, комиссионеры и издатели. Столбы разделяли все помещение на своего рода «пещеры». В одну из таких «пещер», у входа в которую извивался пучок огромных щупальцев каракатицы, доктор ввел своего спутника, предварительно бросив осторожный взгляд в другие «пещеры».

— Да что же это за место? — спросил Хроот.

В сущности, это было в высшей степени банальное заведение. Несколько неудовлетворенных последователей Ван Гога пожелали иметь такое пристанище в Амстердаме, где они чувствовали бы себя как дома, и вот они сляпали это в стиле лучших парижских образцов. Здесь собираются для того, чтобы проклинать климат, который символически изображен на стенах, проклинать владельцев художественных магазинов и всех других художников. Здесь встречаются с писателями, которые приходят сюда для того, чтобы проклинать других писателей, издателей и климат. Посмотрите-ка на здешних официантов!.. Дайте-ка нам бутылочку белого бургонского!

Кельнер в одежде, похожей на костюм водолаза, принял заказ. Некоторое время комиссар осматривал ресторан, но затем постепенно начал нервничать.

— Для чего мы, собственно, здесь? — нетерпеливо спросил он. — Местечко здесь веселенькое, но у меня найдется другое дело, кроме…

— «Наше время не его время», — ответил доктор. — Но я допустил бы большую промашку, если бы сегодня вечером «наши пути не были его путями».

— Чьи? Портальса? В чем другом, а в том, что он при данном положении дела постарался улепетнуть за границу, — в этом я готов поклясться!

— Ну, не очень-то клянитесь!.. Чшш! Чшш!

В «пещере» рядом с ними вдруг послышались шумные голоса. По всей вероятности, это были гости, пришедшие сюда через задний вход, но не подлежало сомнению, что это были постоянные посетители. Они говорили наперебой, но один голос покрывал все остальные.

— «Quamquam sunt sub aqua, sub aqua maledicere temptant!» Мы, которые находимся в царстве лягушек, неужели мы будем хуже лягушек! Ночью сгорело издательство, и мне наконец-то заплатят за мои стихи! Доббельман! Доб-бель-ман!

Доктор успокоительным жестом взял комиссара за руку. Кельнер в костюме водолаза подошел на зов, но без особенной поспешности.

— Выкладывай товар! Доббельман! — заорали голоса. — Издательство, где печатал свои стихи Портальс, сгорело сегодня ночью, и ему заплатят за них. Повезло разбойнику! Тащи сюда все, что есть!

— Пожалуйста, деньги вперед, — твердо заявил кельнер.

— Давай деньги, Портальс!

Наступила пауза, во время которой поэт Портальс, видимо, безрезультатно обыскивал свои карманы.

— Я еще не получил денег, но завтра, — послышался затем его явно нерешительный голос, — завтра мой враг обязан будет выложить их, и вот тогда я уплачу, Доббельман, тогда! Так написано в договоре, он обязан, Доббельман!

— Тогда и подождем до завтра, — спокойно, но решительно заявил Доббельман и пошел по своим делам.

Целая буря поднялась в «пещере». Одни голоса убеждали Доббельмана принести угощение, другие — Портальса достать деньги; взывали к благоразумию Доббельмана и звали Портальса уйти в такое место, где еще никогда не появлялась сырость. Но вдруг голоса стихли. Послышались удаляющиеся шаги. Комиссар с бледным лицом поднялся с места, но доктор держал его за руку. Они оба наклонились вперед, чтобы заглянуть в соседнюю «пещеру».

— Чшш! Чшш! — прошептал доктор.

Но его предостережение было излишним. За столом в изнеможении сидел одинокий человек. Его лицо подергивалось дикими гримасами, губы что-то бормотали, но он не слышал и не видел их. Они же видели его совершенно ясно; это был поэт-огнепоклонник Портальс, покинутый своими друзьями, потому что он не смог получить гонорар с издательства Бирфринда, которое он поджег. Комиссар сделал движение, чтобы броситься вперед, но доктор снова удержал его, шепнув:

— Чшш! Подождите!

— Чего же мне еще ждать? — ожесточенно пробормотал Хроот, но доктор губами произнес только: «Несколько минут!»

Минуты шли одна задругой. Ничего не произошло, только поэт перестал уже так сильно гримасничать. Его голова склонилась на грудь, дыхание стало ровнее. Ясно было, что Портальс собирался предаться той страстишке, которой он никогда не предавался дома, то есть заснуть. Но вот раздался первый глухой храп: невидимая рука, казалось, провела по его лицу; черты лица разгладились, стали спокойными, затем как-то размякли, — и вдруг комиссар выпрямился во весь рост. На этот раз он схватил доктора за руку. Комиссар стоял, вытаращив глаза на толстячка-ученого, как на какого-то колдуна, и полусдавленным голосом пробормотал несколько не совсем логичных слов:

— Но, но… ведь этого быть не может! Как вы думаете? Этого быть не может!

— Вы верите собственным глазам или нет?

Комиссар провел рукой по лбу.

— Как вы узнали об этом? Ваши собственные глаза подсказали вам это?