Счастье первой тропы

Борис Дубровин

Счастье первой тропы

В сибирских снегах

В таежной предрассветной мгле робко и скупо, гаснущими угольками светились огоньки. Они едва виднелись за столетними заснеженными соснами, едва брезжили сквозь заслон высоких ракетообразных елей, которые, чудилось, не облеплены свежим снегом, а отлиты из алюминия. Не верилось, что эти рыжие, желтые точки — огни широко разметнувшейся стройки. Глядя на белоснежное убранство, вслушиваясь в студеную тишину, нельзя было сказать, что через пару часов здесь, в тайге, придет в движение отдыхающая сейчас перед утренней сменой целая армия экскаваторов, бульдозеров, подъемных кранов и других машин, прибывших сюда на сооружение первенца сибирского алюминия.

Шел 1956 год.

Сергей Миронов, такой крошечный у подножья исполинских сосен, не торопился. Звучно поскрипывал первый неожиданный снег. Мороз ударил сразу; будто не в ночь, а в несколько минут лужи стали кусками льда. Сергей уверенно двигался по краю огромной замерзшей лужи, хотя правая нога его взрыхляла носком снег, приволакивалась, точно она и не принадлежала идущему.

Закрутила вьюга, встречный ветер наотмашь ударил по лицу, толкнул в грудь. Дыхание пресеклось. Правая нога предательски поскользнулась. Сергей удержался правой рукой за ствол сосны. Левой рукой прижимая к себе желтую папку, Сергей ринулся сквозь вьюгу, и ему почудился костер, маленький, задуваемый ветром. Потом его угольки превратились в окна домов, в переливы огней, которые ширились, росли. Вот уже пышет пламенем действующий алюминиевый завод, вот весь город Шелехов светится словно необъятный костер, сотнями домов отодвигает тьму и тайгу. И ночь отступает.

Григорий Уралов проснулся от холода и начал одеваться. Сорок два градуса мороза! Сразу! Ну и декабрь!

Григория подгоняла радость: сегодня его первый рабочий день.

Утро еще и не начиналось. Но тянуло выйти до смены, оглядеться. И хотя он был в ношеных валенках, в лоснящемся, студенческом еще пиджаке, хотя на нем грузно чернело отцовское зимнее пальто, длиннополое, с непомерно большим откидным воротником, но при внимательном взгляде угадывалась стройность и сила.

Времени до начала смены было достаточно, и Григорий вышел из барака, стоявшего невдалеке от палаточного городка. Оттуда уже все переехали в бараки и двухэтажные дома, но палатки еще стояли.

Через две минуты он очутился в тайге. Приятно было грудью проламывать вьюжный ветер, чувствовать с каждым шагом свою молодость, хотелось поскорее к этим смутно рисовавшимся издали машинам, подъемным кранам, экскаваторам. Хотелось увидеть размах стройки, который он ощутил, уже подъезжая сюда.

Поскользнувшись на краю занесенной снегом лужи, Григорий легко присел, взмахнул руками и задел рукой длинный сугроб. От сугроба отделился серый комок. Ушанка.

Григорий пригнулся, разгреб руками снег, увидел подернутое синеватой бледностью лицо, начал тормошить человека. Тот не подавал никаких признаков жизни. Тогда Григорий поднял его, взвалил на плечо, подхватил выглядывавшую из снега желтую папку и направился в обратную сторону, подгоняемый вьюгой. На ходу он нахлобучил на замерзшего свою теплую шапку, а его ледяную ушанку надел сам.

Матрена Афанасьевна, мать Сергея Миронова, то и дело отходила от печки, зачем-то посматривала в окно. Такая пурга, такой мороз — не случилось бы чего с сыном. Когда услыхала стук в дверь, со всех ног кинулась открывать.

Весь белый от вьюги, Григорий внес ее Сергея, закутанного в пальто. Сам Григорий стучал зубами. Пиджак его одеревенел.

Матрена Афанасьевна обмерла.

— Господи, сынок мой милый, — она не замечала, как по ее морщинистым щекам катились слезы. — Да как же ты?

Она пала на колени перед кроватью, на которой лежал Сергей, схватила руку сына. Мокрыми от слез губами целовала белую ладонь.

Григорий отстранил ее и принялся усиленно растирать окоченевшее тело. А мать заметалась по комнате... Натолкала в печку побольше дров, опять подбежала к сыну.

Григорий вспотел от напряжения, но все растирал и растирал, выгонял холод из тела Сергея.

Матрена Афанасьевна умоляюще смотрела на добродушное лицо Григория.

Сергей открыл глаза, увидел Григория, вопросительно посмотрел на мать:

— Мама, кто это? — и поспешно запахнулся простыней.

— Кто вы? — сухо спросил он Григория.

— Жив? Сынок! Жив! — мать бросилась к сыну.

Из желтой папки, задетой матерью, скользнул листок приказа: «Инженера Уралова Г.Н. назначить мастер...». Дальше прочитать было нельзя: мешал край папки.

Григорий надел оттаявшее пальто, застегнул на все пуговицы, поглубже надвинул шапку и, кивнув на прощанье Матрене Афанасьевне, вышел из домика. Дышал еще прерывисто, но хотя и был разгорячен, выйдя, почувствовал, что мороз крепчает. Достал из кармана крупной вязки варежки - подарок матери. Белые, теплые, обшитые темным материалом. Десять детей в семье Ураловых, а все же сумела мать собрать сына в дорогу.

Начальник строительного управления «Иркутскалюминстроя» Виктор Витальевич Жарков, заметив Григория издали, ускорил шаг. Его крупное лицо, точно вытесанное из цельного куска гранита, выражало раздражение, и казалось, словно это раздражение примерзло к нему. Жарков крепко тряхнул литую ладонь Григория своей ладной цепкой рукой.

— Завтракали?

— Нет! — Григорий с любопытством взглянул в лицо Виктора Витальевича.

— Черт бы побрал эту зиму и этих снабженцев! — пытаясь сдержаться, но все же выходя из себя, сказал Жарков. — Всегда на стройках чего-нибудь не хватает! Хроническая наша болезнь! Великое дело задумали. Да и здесь ли, на таком просторе не размахнуться?! И — на тебе! Из-за головотяпов зимой приходится кое-где землю вручную долбить! Технику не всю еще подвезли, а фундамент для электрического цеха закладывать надо!

Они со скрипом вминали веселый, утренний, слепящий снег, и Жарков уже увлеченно заговорил о том, как будет здесь через несколько лет, о том, что в 1962 году Шелехов даст стране первый сибирский алюминий.

Каменная холодность с лица Виктора Витальевича постепенно исчезала, лицо будто оттаяло, глаза юношески засверкали.

— Ведь вы же со студенческой скамьи, а здесь такой простор, о каком вы могли только мечтать! Здесь будут улицы, кварталы, двухэтажные, трехэтажные, четырехэтажные дома, будет свой завод железобетонных изделий, своя промышленная база, масса подсобных предприятий. И все во имя того, чтобы здесь, невдалеке от саянских хребтов, — вон они, видите? — так вот, чтобы здесь был создан первенец сибирского алюминия. Я сплю и вижу этот алюминий. Так, наверное, поэту чудятся строфы будущей поэмы. Вы чего улыбнулись?

— Это я своим мыслям.

— Ну что ж! А я не скрываю, что восторженно отношусь к жизни, и убежден, что самые счастливые — восторженные!

«Влюбленные в свое дело», — невольно поддаваясь обаянию Жаркова, хотел уточнить и не решился Григорий.

— Вот теперь я знаю, чему вы улыбаетесь! Впрочем, надо чаще улыбаться. Улыбка и землю может согреть! Тогда легко все, даже самое трудное. Узнаете, какие здесь чудесные люди!

Я уже сейчас вижу, как здесь раскинется первый цех. Воздвигнется! Это же целый заводище! Работы предстоят огромные. Но и цель этого стоит — алюминий. Бывшая медвежья Сибирь превращается в Сибирь, плавящую алюминий. Ради этого не жаль ни сил, ни времени.

Жарков замолчал, увидев мальчишку лет семи, который не спускал с него глаз.

— Ну что, товарищ Николай Колов, — стараясь сохранить серьезность при виде смешных веснушек и сияющих голубых глаз, спросил мальчишку Жарков. — Построим город Шелехов?

— Так он же еще и не поселок. Еще вон палатки стоят.

Жарков снял рукавицы, завязал малышу тесемки ушанки, шутливо провел указательным пальцем у него под носом. Колька шмыгнул и, размахивая руками, побежал к палаткам.

— Любознательный парнишка, способный. А вот отец у него выпивает, — Жарков помолчал. — Вы назначаетесь мастером, будете руководить бригадами землекопов и каменщиков. Легкого не ждите.

Из-под лома отколупывалась горстка льда, ноготок льда, кристаллик. Еще удар, и лом скользнул мимо, едва не задев кургузого, опаленного носка подшитого валенка. Над валенками спортивные шаровары, над ними с обмерзшими краями коричневая старенькая юбка, а поверх — пальто.

Лицо девушки укрыто серой шалью, она рогата, эта шаль, видно, что под ней другая. Лицо перечеркнуто полосой сажи, а из-под сажи алеют выпуклые щеки. Кажется, и брови черны не сами по себе, а наведены сажей. На ресницах кое-где и впрямь хлопья. Губы улыбаются.

Одеты девчата примерно одинаково. У одних в руках ломы, у других лопаты, у третьих кирки.

Глядя на эту бригаду в пятнадцать девчат, Григорий сквозь грязные рукавицы как бы увидел их нежные руки. «Такие руки надо рисовать на картинах, а они ломы, заступы держат! Нет пока и компрессоров! Нет газа, чтобы землю разогреть. Электроэнергия не подведена. Клин-бабы нет, чтобы долбить эту землю не так, как тысячу лет назад. А эти вот девчата работают, и хоть бы что. И кто их гнал сюда? От мамы, от папы? Что здесь нашли? Да и что пока заработают? Но я-то чего разнылся! Сам просился на самый трудный участок».

— Здравствуйте! Вот ваш новый мастер Уралов Григорий Николаевич! — представил Жарков. — С ним будете работать! — пожал руку новому мастеру и ушел.

«Значит, долбить промерзлую, стальную землю под фундамент электролизного цеха. А храбрые девчата! Носа не вешают!»

— Ну что ж, копать будем! — неожиданно хрипло приказал он, тут же соображая, что допускает ошибку: надо бы сперва познакомиться.

Девушки, точно не слыша его, отошли по одной к маленькому костру. Над серым дымом они протягивали окоченевшие руки.

Теряясь, но пытаясь овладеть собой, Григорий распоряжался:

— Расчистим под линию снег, а потом на этом месте через каждые четыре метра будем копать ямки, — и добавил: — девочки.

«А может, зря я их так ласково называю?»

Люда, которую он увидел первой, рассмеялась. С припухлыми, нежно очерченными тубами, стройная даже в телогрейке, она поинтересовалась шутя:

— А сколько, мастер, ямка стоит?

Не уловив ее шутливой интонации, Григорий нахмурился:

— Сделать надо сначала, а потом и спрашивать!

И мгновенно ощутил возникший барьер отчужденности.

Теперь все девушки столпились у костра, о чем-то переговаривались, кидая насмешливые взгляды в сторону Григория. Он полез в карман за чертежом, попытался развернуть его, но озябшие руки не слушались. Подойти бы к костру, попросить бы их помочь развернуть, но что-то мешало.

Расстелив на мерзлой земле чертеж, Григорий взял виток проволоки и принялся размечать ту линию, где должны идти столбы. «Вот это начало! Вот это инженерная деятельность и тонкий психологический подход к подчиненным!»

Разметив, он подошел к девчатам.

— Ну, девочки, вы расчистите снег и начинайте копать! А я пойду в контору и выпишу наряды, — он обернулся к Люде Сенцовой. — Сколько стоит эта ямка, я сейчас не знаю.

Девчата стали расходиться по своим местам.

— Мастер, позаботился бы, чтобы дров привезли и опилок, — сказала Люда Сенцова. — Земля-то как камень.

«Я же новенький, черт вас всех подери! Новенький! Не знаю ничего! Да, скажи вам, оправдайся так! Пустое это — оправдываться! Я вам сейчас что-нибудь хорошее скажу, ну, пошучу». Но он молча поднял воротник и зашагал к конторе.

Вслед за ним в натопленную контору вошел и Жарков.

— Чудный парень Сергей Миронов, — сказал Жарков, — чуть не замерз сегодня перед рассветом. Курьер наш. Кто-то из новеньких его домой притащил. А сейчас уже принес Сергей свою папку с приказами, и такой виноватый вид у него, словно из-за него задерживается подвоз компрессоров... Трудно показалось, а, Уралов? Ты еще не продумал текста заявления об уходе?

Григорий шел к бригаде и прикидывал: «Чтобы в месяц — 700-800 рублей, в день надо выдолбить ямки три».

Он подошел к самому костру и протянул над дымом руки. Время уже к обеду, но расчищена всего лишь узкая тропка. «А работают без отдыха. Себя не щадят. Но выработка... Эх, черт, лучше бы мне лентяи и лодыри попались, тех бы носом ткнул, а здесь?..»

— Идите, будем разбираться! — крикнул он.

Они нехотя оставили лопаты, а Люда Сенцова вызывающе закинула лопату на плечо и подошла последней,

— Вот что, девочки, — неожиданно для себя спросил Григорий. — Кто-нибудь из вас знает, сколько стоит одна ямка?

— Мы всего третий день здесь.

— Ну, а как вы сами считаете, — не решаясь сообщить расценки, сказал Григорий, — сколько сможете сделать?

— Сделаем больше, чем можем, — подала голос Женя Воскобойникова, самая плечистая дивчина, которая одна носила теплые брюки по-мужски, не прикрывая их юбкой.

«А сам бы я? Четыре бы выкопал и упарился. Но чего я нюни распустил? Я — начальник».

— Вот они, расценки. Надо по три ямки на человека, чтобы заработать. Кто бригадир?

— Вон Воскобойникова.

Они пошли с Женей в контору.