Десять сигм и другие невероятные истории

Я ничего не понимала, пока Бола не поделился с нами картинкой, которую он наблюдал. Бола специализировался на пространственных отношениях, и я тут же увидела, как почти неотличимые друг от друга утята сбиваются в стайки, когда мы выпускаем их из брудера.

Может быть, группы являются результатом импринтинга.

А что, если импринтинг — примитивная форма кластера?

Стром разделил утят, и мы наблюдали, как они снова собираются в группы. Пометив краской спинки птенцов, мы повторяли эксперимент, и каждый раз стайка из шести утят собиралась вместе.

Похоже, мы наткнулись на что-то любопытное.

К сожалению, точно так же считали шесть утят с краской на спинках. Они ходили за Стромом по пятам. Когда он разделял птенцов, они вновь собирались вместе и направлялись прямо к его ногам.

Они привязались к тебе.

— А разве они уже не привязаны друг к другу? — спросил Стром, когда утята снова сгрудились у его ног. Видимо, нет. Лапочка. Стром ответил саркастической улыбкой.

После того как мы переселили своих утят на озеро, у нас появилось время для повседневных обязанностей и уроков. Сто пятьдесят уток, не считая тех шести, которые жались к ногам Строма, превратили озеро в сумасшедший дом, и нам по-прежнему приходилось таскать сумки с хлебом, чтобы птицы не голодали.

Кэндис все так же везло с ее выводком утят, а наши птенцы демонстрировали реакции, которые можно было объяснить и другими формами поведения, характерными для уток.

— Похоже, на ярмарке нам докладывать будет нечего, — сказала Кванта.

Отрицательный результат — тоже результат.

— За отрицательные результаты не дают наград.

Не успели мы оглянуться, как наступил день открытия ярмарки, и мы вместе с Матушкой Рэдд и Кэндис поехали на автобусе к выставочному центру графства.

— Почему мы не взяли аэрокар? — спрашивает Меда. — А за руль нам можно?

— Нет.

До административного центра добрых сто километров, всего один прыжок на аэрокаре; на старом автобусе мы добирались туда два часа, да и тесновато было для нас троих.

Через три десятилетия после Исхода необходимость в дорогах исчезла. Население планеты уменьшилось, и фермы, жизненно необходимые для того, чтобы кормить огромные массы людей, стояли заброшенными. Мы проезжали мимо садов, где ровные ряды деревьев постепенно превращались в хаотичные заросли, а тщательно выведенные гибриды дичали. Мы тряслись по ухабам приходящей в негодность дороги.

— Трудно представить, что здесь было двадцать лет назад, — обращаемся мы к Кэндис.

— Да, — отвечает она. Взгляд у Кэндис рассеянный, и наши слова, похоже, до нее не доходят.

— Ты волнуешься? Она пожала плечами.

— Хочешь расческу? — предлагаем мы, глядя на ее растрепанные волосы.

— Я в порядке! — взвизгивает Кэндис. — Оставьте меня в покое.

Просто нервничает. Нам тоже не по себе.

— Прости.

Одна Матушка Рэдд продолжает крутить баранку, две других смотрят на нас. Мануэль пожимает плечами, чтобы выразить наше смущение чрезмерной раздражительностью Кэндис, и Матушка Рэдд снова переключает внимание на дорогу.

Бола читает программу ярмарки, а мы смотрим по сторонам.

Сто презентаций в младшей группе

Много. По одной на каждого ученика в графстве.

Он зачитывает вслух несколько названий.

— «Сверхэффективные водородные двигатели с платиновым катализатором».

Это мы делали в третьем классе.

— «Исследование вакцины против риновируса АS234». Лекарство от редкой разновидности простуды, передает

Стром.

— «Эффект холодного сплавления в сверхпроводящих амальгамах».

Пустая затея.

Ни одного доклада по генетике птиц — кроме нас и Кэндис. — Ура!

С нашей стороны дороги тянется довольно длинная цепочка заброшенных зданий. Маленькие трехэтажные домики стоят почти вплотную, в нескольких метрах друг от друга.

— Посмотрите на них. Столько народу, и так мало места.

— В каждом из домов жила семья, всего четыре или пять человек, — объясняет Матушка Рэдд и, вероятно, почувствовав наше изумление, пускается в объяснения: — Трудно поверить, что всего за два года население Земли уменьшилось на три порядка. Вы появились на свет после самых ужасных катастроф в истории человечества. До Исхода кластеры и мультилюди составляли меньше одной десятой процента всего человечества. А теперь в нашем распоряжении весь мир. Это огромная ответственность.

Кванта перебирается через проход на другую сторону, чтобы взглянуть на Кольцо. При приближении Кванты Кэндис вздрагивает и сердито смотрит на нас. Купол бледно-голубого безоблачного неба прорезает Кольцо, символ Сообщества, превратившийся в безжизненное напоминание о былой славе.

— Неудачники, — произнесла Кэндис, на этот раз не интерфейс, а единственный мальчик. — Эволюционный тупик.

— И мы тоже, — не удержалась Меда. — Если придерживаться твоей теории. Мы не способны размножаться естественным путем.

Не приставай, передала я. Ей и так неважно. Меда виновато смотрит на меня.

— Прости, Кэндис, — говорит она. — Хочешь, поговорим… или?..

Кэндис не оборачивается; ее глаза прикованы к Кольцу.

Зря стараешься. Феромоны Мануэля передают сарказм.

Возразить нечего, и мы отворачиваемся, разглядывая пустынную местность за окном.

Научная ярмарка проходит в огромном здании, построенном еще в прошлом веке. Здесь многолюдно, почти как в школе — кластеры стоят плечом к плечу; мысли путаются в густом от феромонов воздухе.

Мы разыскали свой павильон, зарегистрировались и отправились бродить по ярмарке. Наш доклад только после обеда, сразу же за выступлением Кэндис.

Опять она нас обскакала.

* * *

В три часа пополудни павильон, где представляют свои доклады школьники, забит до отказа, причем не только участниками. Здесь и Матушка Рэдд, и доктор Томасин. Мы заметили несколько профессоров из Института, в том числе доктора Такери и доктора Харону.

Мы выступали в биологической секции, и поэтому нам пришлось выслушать десяток докладов о мышах в лабиринте и усовершенствовании хлорофилла, прежде чем наступила очередь Кэндис.

Она поднялась по ступенькам на трибуну — бледная, ссутулившаяся.

Она еще нездорова. Мы соприкоснулись запястьями, чтобы не мешать окружающим.

Кэндис вставила кубик в проектор, и на экране за ее спиной появилось название работы.

Она сделала ошибку в слове «руфиколлис»!

— Тише!

— Извините.

— Я… — начала Кэндис. — Я… Меня зовут Кэндис Тергуд. Затем на глазах у всех она сменила интерфейс и начала снова:

— Я Кэндис Тергуд, и мой доклад посвящен… — Она оглянулась на экран и умолкла.

Потом она еще раз сменила интерфейс, и я почувствовала витающие над залом мысли.

— Я Кэндис Тергуд. Название моего доклада. Кэндис била нервная дрожь. Лицо блестело от пота. Она прикоснулась к кубику, и на экране замелькали кадры с утятами. Наверное, видеофильм предполагал комментарии, однако Кэндис молчала. Стояла как истукан. Нет, нет! Говори же!

Прошла минута, и тут со своего места встал доктор Томасин.

Кэндис не отрывала от него взгляда, пока он поднимался по ступенькам; я чувствовала исходящие от него феромоны спокойствия. Но запах страха, который распространяла Кэндис, был сильнее. Не дожидаясь, пока доктор приблизится к ней, она бегом спустилась по лестнице с другой стороны сцены и ринулась к двери.

Идем! передала я. Мы должны ей помочь.

— Следующий докладчик Аполло Пападопулос. Наша очередь!

Но ей нужно…

Достигнув консенсуса, мы направились к сцене.

В тот вечер на ферму возвращались только мы и Матушка Рэдд.

— Я хотела бы помочь, — сказала Меда, когда мы забрались в автобус.

— Доктор Томасин делает все, что требуется в таких случаях.

— Ладно.

Похоже, от нее не ускользнуло наше мрачное настроение, особенно мое. Я мучилась угрызениями совести из-за того, что мы не бросились на помощь Кэндис. Да, у нее скверный характер, но она наш друг и переживает трудный период. Никакая награда не компенсирует страданий друга.

Она нам не друг.

Я повернулась к Мануэлю и дала волю гневу. Он отпрянул, затем призвал к консенсусу.

Даже если и не друг — ей все равно была нужна наша помощь, передала я.

Я швырнула в него своей наградной ленточкой, промахнулась, и ленточка упала на пол где-то впереди автобуса. Матушка Рэдд посмотрела на ленточку, потом перевела взгляд на нас, но мне было наплевать — даже когда Стром выплеснул в воздух феромоны смущения.

Во всем зале не нашлось ни одного человека, кто пришел бы ей на помощь. Ни одного. Это должны были сделать мы.

Запах смущения усилился — теперь он исходил от Мануэля и остальных.

Она испугалась. И убежала, потому что никто ей не помог. А теперь она вообще неизвестно где!

Наконец они признали мою правоту. Остаток пути до фермы мы не проронили ни слова.

Войдя в дом, мы обнаружили в электронной почте счет за услуги такси.

— Она тут. Взяла такси, — сообщила Меда.

Мы заглянули в ее комнату, обыскали весь дом — Кэндис нигде не было. Потом проверили сарай и лабораторию. Матушка Рэдд позвонила доктору Томасину, а мы побежали к озеру, но остановились, услышав громкое кряканье утят Строма, которые требовали, чтобы их выпустили из клетки. Получив свободу, птенцы торопливо заковыляли в сторону озера.

— Куда это они?

— Наверное, они больше не считают Строма матерью. На озере Кэндис тоже не было. Мы стояли и смотрели в разные стороны, пытаясь отыскать хоть какой-то след Кэндис, угадать, где она может прятаться. Надеюсь, с ней ничего не случилось.

— Смотрите!

Из леса выходила утиная стая — наши утки, все до единой.

— Что они делают?

Утята доковыляли до нас и сгрудились у наших ног.

— О боже, теперь все они привязались к нам. Птенцы закрякали, причем не по отдельности, а в унисон: с паузами, в постепенно убыстряющемся ритме.

Потом повернулись и зашагали в сторону леса. Мы последовали за ними.

Кластер из целой стаи?

Мы пробирались сквозь кустарник, стараясь не отставать от цепочки маленьких пушистых комочков. Сквозь заросли утята пробирались быстрее, чем мы.

Деревья расступились, и впереди показалась поляна. На земле лежала Кэндис.

— Нет!