Мир приключений 1977. Сборник фантастических и приключенческих повестей и рассказов

В двери колотили чем-то тяжелым. Тонким голосом кричал за окном гитлеровец. Грохнул выстрел, второй... По двору, в свете направленных на хату фар, метались темные фигуры. Федор Иванович рывком выдернул из рук Юрки автомат, ткнул стволом в окно. Длинная автоматная очередь оглушила меня, на миг стало тихо.

— Не стреляйт! Не стреляйт! — несколько раз взахлеб прокричали со двора. — Всем, кто живет изба, будет хорошо, все получайт деньги, все...

Снова застрочил автомат на подоконнике. Голос умолк. Фары погасли. Во дворе засверкали вспышки очередей.

Чьи-то руки с силой схватили меня за плечи:

— Ты меня слышишь, Андрей? Возьми, спрячь побыстрее! — Те же руки толкнули меня в сени, оттуда — в каморку, к окну, выходившему в сад. Голос Юрки-Ленинградца, невидимого в темноте, растворялся в криках и бешеном стуке прикладов: — В этой тетради все... Расчеты, записи, схемы... Кому надо — поймут. Все это очень нужно там, за линией фронта! В тетради и мой адрес... Ну что же ты? Прыгай, прыгай скорей!..

За закрытой дверью хаты грохнул взрыв. С перепугу я присел, прижал тетрадь к животу. Толстая тетрадь, липкая от пота, была в твердом коленкоровом переплете. Юрка подхватил меня сзади под мышки и приподнял. Сквозь выстрелы, что раскалывали ночь, я услышал рядом звон разбитого стекла, что-то больно кольнуло в спину, и я понял, что вываливаюсь наружу вместе с оконной рамой. В лицо пахнул свежий воздух. Я вскочил на ноги, и в ту же секунду кто-то стиснул мою шею, перед глазами заметались оранжевые круги. Горло сжимали железные пальцы.

— Ферфлюхт! Русише швайн! А-а-а-а-а...

Задыхаясь, я в отчаянии рванулся всем телом вверх, обдирая лицо о пуговицы на мундире гитлеровца, и вцепился зубами ему в руку. Пальцы на моем горле разжались, фашист заорал от боли.

Колючки дерезы рвали одежду и тело. Ломая кусты, я бросился с обрыва в воду, не выпуская из рук тетради. Все полетело кувырком — деревья, черное небо, вода, в которой полыхало пламя.

Кровавые отблески на волнах были отражением разгоравшегося на берегу пожара. Над обрывом горела хата Данилы Резниченко. Огонь мешал немцам, они плохо видели реку, очереди хлестали по воде наугад. Я плыл, держа тетрадь в зубах, загребая левой. Правая рука почему-то стала непослушной, толчок в плечо, на который я сгоряча не обратил внимания, постепенно расползался тупой болью по всему телу. Закрывая грозовые тучи, на меня надвигались уже не волны, а какая-то темная стена. Я чувствовал, что вода вот-вот сомкнется над головой, и сопротивлялся что было сил. Попытался набрать в легкие побольше воздуха, а дальше началось забытье...

Шестая планета, и последняя

Шалун-ветер забирается под рубаху, приятной свежестью ласкает щеки, шею. Палуба теплохода слегка вибрирует, пенистый след кипит позади и разбивается о волны. Ветер несет мелкую пыль брызг. Юрка придерживает соломенную шляпу, не отрываясь смотрит на далекую синь берегов.

— Папа! Папа! — Юрка протягивает руку, показывает на полоску земли, подернутую дымчатой мглой: — Ты во-о-н там жил, когда был маленький?

— Там, сынок, когда был чуточку старше тебя...

— А где же река?

— Реки больше нет, есть море. Видишь, какое оно огромное...

— И твоего родного села тоже больше нет?

— И села уже нет. Только море. Да высокие кручи.

Мы стоим на палубе и смотрим вдаль, туда, где виднеются кручи. И мне не верится... Не верится, что все это было тогда, давным-давно: неподвижные запыленные фашистские машины вдоль дороги, «рама», споткнувшаяся в небе о невидимую преграду, эхо взрыва, долетевшее из плавней, ночь, стрельба, горящая хата, Юрка-Ленинградец и... тетрадь в коленкоровом переплете. Неужели все это только пригрезилось мне?

Мы с сыном прислушиваемся к всплескам волн за бортом. Там, где море сливается с небом, поднимается плотная туча. Крепчает ветер. Быть дождю. Я точно знаю, что будет дождь, — проклятое плечо, в котором навеки осталась вражеская пуля, всегда ноет к непогоде...

С каждой минутой отдаляются синие кручи. Над самой водой с криком проносятся чайки.

Сам хозяин восседал за огромным столом старинной работы, поблескивавшим литой латунью и стеклами двух хрустальных фонарей по бокам. И так медленно, степенно поднимался он навстречу посетителю, что невольно приходило на ум не слово «встреча», а слово «аудиенция». Казалось, вас допускали в святая святых, туда, где творится высокая культура, где рождаются бессмертные строки и образы, которые вскоре, может быть, станут хрестоматийными, и школьникам придется писать сочинения на темы, некогда продумывавшиеся в этих стенах.

В комнате преобладали спокойные коричневые, золотистые и охристые тона. Наверное, это тоже было не случайным.

Выслушав мою просьбу написать статью для газеты, писатель снял очки, тщательно протер их кусочком замши, затем снова водрузил на переносицу и уставился на меня так, будто я совершил бестактный поступок или по неловкости разбил хрустальную вазу. Затем сказал, что благодарит за приглашение, тронут вниманием, но «в этот орган прессы» он писать не намерен, поскольку у него достаточно предложений от других, более солидных изданий. Мне следовало оскорбиться и уйти, но я был молодым корреспондентом, мне следовало смирить гордыню и терпеливо налаживать контакты с возможными авторами. И поэтому я решил объяснить, что у нашей газеты полуторамиллионный тираж, ее читают на всех континентах... Писатель скульптурно, как римский трибун, поднял руку: все это он знает, желает мне, как новому корреспонденту, всяческих благ и успехов в работе, готов помочь советами, если таковые понадобятся, но сам писать не может...

Он вновь принялся протирать очки. Я понял, что аудиенция окончена. Так неужели этот писатель и был тем, кто выведен в рукописи под именем Николая Николаевича? (На самом деле имя у него было совершенно иным; но почему бы не предположить, что в записках подлинные имена и вовсе не были названы: заместителя редактора звали не Николаем Константиновичем, а его жена была не Флорой, хотя и носила имя весьма экзотичное.)

Мне оставалось извиниться за отнятое время и для приличия вслух посетовать, что маститый литератор не захотел стать нашим автором. В ответ он улыбнулся, как улыбаются взрослые наивным речам детей, и принялся что-то рассказывать об особенностях города, в котором мне ныне предстояло работать. Этот город, дескать, и похож и не похож на все прочие. Старый, чтоб не сказать, старинный культурный центр. Полтора десятка вузов и столько же театров, капелл, ансамблей. В процентном отношении творческой интеллигенции здесь больше, чем в других местах. А это создает особый микроклимат. Нет и суеты, свойственной большим городам, уже успевшим обзавестись метро, небоскребами и стотысячными стадионами. Зато налицо другое преимущество — камерность, возможность спокойно думать, творить... Нечто вроде заповедника, в котором формируются смело и оригинально думающие люди. Все эти бесчисленные маленькие кафе, скверики с ресторанами под тентами, органные залы, старинные особняки, каждый из которых со своей сложной биографией, помогают проникнуться чувством историзма, осознать непрерывность развития...

Затем метр сам себя прервал (видимо, ему наскучил предмет разговора) и принялся жаловаться, что в городе всего два издательства, один ежемесячный журнал, а киностудии и в помине нет. Наконец монолог ему наскучил, и он проводил меня до двери, вежливо поклонившись на прощание, но не подав мне руки и не поглядев в глаза...

Можно было предположить, что охотник на этот раз сам стал жертвой писателя: послужил прообразом героя, выведенного в рукописи под именем Николая Николаевича. Да и где доказательства подлинности всего, о чем идет речь в записках? Не художественные ли это фантазии? Правда, фон точен. Корреспондентский пункт, несомненно, тот же самый. Город, которому уделено всего несколько страниц, был все же именно этим городом и никаким другим. Правда, его можно было увидеть иначе, другими глазами. Но это уж дело индивидуальное.

Кстати, обладатель кабинета, выдержанного в охристых и золотистых тонах, тоже много писал об этом городе. До визита к нему я бегло просмотрел несколько книг. Бросилось в глаза, что все его герои упорядоченно живущие и мыслящие, все без исключения занимающиеся зарядкой, а некоторые даже йогой, самовнушением и еще бог знает чем, старательно следящие за всеми новинками литературы и с завидной регулярностью посещающие театры люди — в конце концов обязательно женятся и получают квартиры в новых домах. А что дальше? Почему он не доводил повествование хотя бы до рождения первого ребенка в этих густо возникавших семьях? Не крылся ли здесь какой-то комплекс, какая-то собственная большая обида писателя на жизнь и свою судьбу? Может быть, именно этого ему всю жизнь не хватало: жениться и переехать в новую квартиру, бросив солидный кабинет, набитый старинной мебелью, полку с собственными книгами, и начать жизнь нормальную и спасительно упорядоченную во всех смыслах?

Снова четвертая планета

Но на прощание местный классик меня все же удивил.

— Впрочем, и в нашем городе порою возникают истории странные, я бы даже сказал, слишком странные и уникальные, — сказал он. — Когда-нибудь поведаю об одной них — слегка фантастичной, но в то же время вполне реальной... Тем более, что вы теперь восседаете на том же корреспондентском пункте. Как бы и сами не впали в мистику и назойливое стремление препарировать или математически вычислить мысли и поступки других. Опасное и никому не приносящее добра занятие. Но в другой раз. Не сейчас. Извините.

Понятно, что визит к метру еще больше запутал все. Я хотел было забросить рукопись и отогнать от себя химеры, но вновь и вновь тянулся к рукописи, вчитывался в нее, точно надеялся отыскать тайный шифр.

Помню, сероватый холодный свет раннего утра смешивался с электрическим. Электрический казался теплым, домашним, а тот, что лился в окно, навевал неуютные мысли о бесконечности Вселенной, о том, что наша Земля лишь атом космоса, а наше бытие — краткий миг, вспышка света во тьме. Самое время либо лечь спать, либо, внутренне собравшись, решить уже бодрствовать до следующей ночи. Но сна не было ни в одном глазу. Сейчас я дочитаю рукопись до конца. Может быть, все разъяснится. Но, собственно, на какое разъяснение я надеялся? Главного я все равно не узнаю: было ли в жизни все то, о чем здесь написано? В какой мере повесть (если это повесть) автобиографична? Наконец, почему рукопись бросили на корреспондентском пункте? В нее был вложен какой-то труд. Но закрадывалась и другая лукавая мысль. Ведь могло же быть, что автор ее скучал здесь, одинокими вечерами писал страницу за страницей, давал волю лишь своей фантазии. Кое-что вправду соответствовало действительности: общий фон, возникновение между ним и Флорой (как мы знаем, в жизни ее звали иначе) чего-то большего, чем дружеское расположение. Многие реально существующие люди могли послужить прообразом героев. Допустим... Как поступить в этом случае? Сжечь рукопись, выбросить ее или же отправить по почте шефу? Да, но ведь ни на первой, ни на последней странице нет ни подписи, ни имени автора. Что, если это кто-то из корреспондентов, служивших здесь после шефа, в качестве литературных упражнений решил написать такую странную штуковину, где реальность замешана на фантастике и чуть ли не на мистике?

Стало совсем светло. Я выключил настольную лампу. Передо мной сто страниц машинописи. Есть опечатки, забитые слова и целые строки. Значит, печатали сразу, без черновиков. Может быть, и написано все с ходу, за каких-нибудь два-три дня. Случались же у классиков минуты вдохновения, когда за неделю они писали повесть, а за три недели — роман. Почему бы не предположить, что и анонимный автор работал истово, в азарте, даже не перечитывая того, что написал? Но могло быть и иначе — человек сел за машинку и изложил то, что ему было досконально, в деталях известно. Тем более в каждой строке, в каждой ситуации чувствовалось очень личное отношение к тому, о чем шла речь. Наверняка автор сам когда-то пел или стремился к певческой карьере. И тут я увидел карандашные заметки на тыльной стороне одной из страничек. Полистал рукопись — таких заметок было не менее двух десятков.

Вот одна из них. У тракториста по имени Павлов, жившего около Курска, был великолепный бас. И в пахоту и в уборку разъезжал себе по полю Павлов на своем тракторе и пел. Пел то, что слышал по радио и в записях, — песни, арии и даже мелодии без слов. Но в самодеятельности решительно участвовать не желал: «Не хочу петь на людях! Пою для себя!» Прослышали о Павлове на вокальном отделении столичной консерватории. Приехали, убедились: голос редкий, музыкальность практически абсолютная. Увезли, начали учить. Павлов пробыл год в столице, затем забрал документы и отправился назад в свой колхоз: «Не хочу и не буду петь на людях! Петь на людях стыдно — душу не можешь раскрыть!» Сколько ни убеждали, ни просили — все даром. Так и разъезжает Павлов по сей день на своем тракторе, а над полями льется его удивительной силы и красоты голос... Поет для себя!

О некоем певце Филиппе Г. было рассказано иное. Он умел петь. И обладал вполне приличным голосом. Но пел всегда вполсилы. Причем об этом никто не догадывался. Какая нужна выдержка, какое владение собой, чтобы ни разу не выдать себя, не спеть так, как душа просит! А может быть, душа ничего и не просила? Но однажды Филиппа обманули. Ему сказали, что в зале инкогнито присутствует министр культуры и что ведущим певцам театра решено присвоить почетные звания. Многое зависит от того, чье пение больше понравится министру. И тут с Филиппом случилось нечто невероятное. Он запел не как бог, а много лучше. Он запел так, как мог петь только Шаляпин. Его бисировали и в куплетах Мефистофеля, и в сцене заклинания цветов у домика Маргариты, и в серенаде. Но в антракте авторы розыгрыша сжалились над Филиппом и сказали ему, что все это шутка, никакого министра в зале нет. «Эх вы! — сказал певец. — А еще люди!» И сник. Заключительные сцены Филипп провел ужасно. Он не пел, а шептал. И вообще никогда впредь не повторял своих подвигов.

Заключение

Была здесь и сравнительная характеристика итальянских баритонов Марио Саммарко и Аполло Гранфорте. В первой трети века Саммарко блистал на оперных сценах всех континентов. Пел он мягко, красиво, но несколько манерно, злоупотребляя вокальной техникой. Он ее демонстрировал, как может демонстрировать свое мастерство фокусник. И образы у него получались неживые, излишне театральные, часто жеманные. Почти в то же время бывший ученик сапожника из Буэнос-Айреса, итальянец по происхождению, Аполло Гранфорте сумел пробиться на большую сцену. Пел он совсем не так, как Саммарко. Его голос, от природы очень красивый, со своеобразным, неповторимым тембром, звучал свободно, широко и мощно. Была в пении Гранфорте такая экспрессия, которая захватила бы любого сегодняшнего слушателя. Но... именно сегодняшнего, ибо во времена Гранфорте эстетические идеалы были иными. Тогда большинству нравился Саммарко. Выходит, Гранфорте попросту обогнал свое время. Сейчас мы наслаждаемся его немногими сохранившимися записями. Но, видимо, у искусства своя логика.

Да, конечно, все это, включая заметки на оборотной стороне листов, писал человек, много думавший о вокале и знавший его. И я твердо решил: это, конечно же, наш заместитель редактора. И вспомнил, как он не просто спел, а подарил мне на всю жизнь романс «Утро туманное».

Я снова взялся за рукопись с искренним сожалением, что осталось дочитать всего лишь несколько страничек. Я успел привыкнуть к Флоре, самому автору, старику и даже мало понятным пока что Марине и Николаю Николаевичу... Но с удивлением увидел, что дальше шли чистые страницы, исповедь была оборвана.

...Вскоре всех корреспондентов собрали в столицу на очередное совещание. Вместе с отчетом о работе и перспективным планом на следующий квартал я вручил заместителю редактора найденные мною в стенном шкафу сто страничек машинописного текста.

— Что это? — спросил он. — Статья таких размеров?

— Нечто иное. И, думаю, все сто страниц вы прочтете не без интереса, если уже успели забыть их, в чем я, впрочем, не сомневаюсь.

— Ну ладно! — сказал замред, посмотрел на меня и улыбнулся. Вечерком почитаю, если не очень устану. До завтра!

Тут мне почему-то представляется важным описать внешность шефа. Был он в том возрасте, когда о человеке говорят, что он в самом соку. Действительно, седые виски никак не старили его, а, напротив, подчеркивали пышность шевелюры, порывистость движений и отчаянно дерзкий, с хитринкой взгляд. Будто в каждом человеке он хотел разглядеть что-то тщательно скрываемое от посторонних. И если бы всем не было известно, что шеф объективен, неизменно доброжелателен ко всем, кого он считает людьми внутренне честными и не лукавящими перед собой, то под его проницательным взглядом подчиненные чувствовали бы себя неловко. Но мне всегда казалось, что хитринка в глазах шефа просто своеобразный код — приглашение к некоему сообщничеству, к тому, чтобы понимать друг друга с полуслова, жить повеселее, доверчивее и во всех смыслах слова распахнутой. Но чтобы эта распахнутость не переходила в бесцеремонность, шеф, видимо, и вел себя с каким-то легким налетом артистичности: будто бы всерьез говорил о чем-то, но в то же время и немного играем в игру, правила которой хорошо известны собеседникам и нарушать их нельзя. Не знаю, как другие, но лично мне было очень приятно встречаться с шефом, будто надышался озоном, свежим послегрозовым воздухом... Но о шефе довольно. А сейчас о найденной рукописи.

На следующий день беседа о ней не состоялась. Мы все очень устали после восьмичасовых совещаний — до ломоты в висках и поташнивания. Истово выясняли, кто из корреспондентов выполнил, а кто недовыполнил свои личные квартальные планы. Лились речи, звучали аргументы и контраргументы, пока все не почувствовали, что уже ничего не понимают, а в зале трудно дышать.

К шефу я попал за день до отъезда. Был вечерний чай, которым нас потчевала его очень красивая жена. (Ее, как я уже говорил, звали вовсе не Флорой, хотя я упрямо подозревал, что Флора именно она — кто же еще?) А затем до наступления детского часа, когда сына укладывали спать, был еще и небольшой концерт. Я не музыкальный критик. Не мне судить о качествах голоса и о манере исполнения. Но упрямо буду настаивать на том, что никогда не слышал эпиталаму Виндекса из оперы «Нерон» и арию Григория Грязного из «Царской невесты» в лучшем исполнении. Шеф умудрился сделать мне еще один подарок, оценить который невозможно. Не удивлюсь, если отныне стану любителем оперы и коллекционером записей великих певцов. Но на вопрос, почему он все же не выбрал для себя карьеру вокалиста, шеф ответил твердо и четко, что это его личное дело. Не имел на то права, поскольку не мог посвятить себя сцене с той же истовостью, с какой занимается сейчас своим делом.

— Возвращаю вам рукопись. Вы ее нашли. Она ваша. Поступайте так, как найдете нужным. Например, можете сжечь. Если автор, имени которого мы с вами все же не знаем, забывает рукопись в шкафу, значит, он ею не дорожит. — И в его взгляде опять мелькнула лукавинка, которая одних, надо думать, пугала, а других привораживала. — Я, во всяком случае, читал рукопись не без любопытства. Это исповедь человека, который долго, пожалуй, даже слишком долго шел к самому себе. Следует подумать еще и над тем, что в век всеобщей грамотности мы слишком легко разрешаем себе внутреннее соревнование с великими предшественниками нашими... Едва научившись петь, тут же спешим приравнять себя к Карузо или Шаляпину. Но они ведь были первооткрывателями, Прометеями. Для своего времени они шли новыми путями. Истина простая, но о ней многим свойственно забывать. Есть, возможно, тут что-то и от издержек высшего образования и кажущейся доступности вершин искусства, науки, жизни в целом. Поступил в вуз, закончил его, а в глубине души уже зреют честолюбивые желания стать обязательно великим и прославленным. Большинство из нас, думаю, в той или иной форме переживали то же, что и автор этой фантастической повести.

— Фантастической? — искренне удивился я.

— Полагаю, что именно так. Реального во всем этом мало. И довольно о рукописи.

Но странное дело, от разговора с шефом осталась неудовлетворенность: почувствовал, что от меня что-то скрывают, может быть, самое главное. Так иные родители, впадая в педагогический раж, с истовостью, достойной лучшего применения, доказывают малышам, что все в природе гармонично, волки любят овечек, а солнышко, ежели детки будут примерно вести себя, из красного превратится в голубое и на земле никогда не будет засух... В общем, наш певец и писатель попросту уклонялся от прямого объяснения. И мне на ум пришла крамольная мысль: не осознавал ли он сам себя человеком с серебряным горлом? Может быть, мифическая Флора, ее молодость и четкая направленность действий стали для него допингом, чем-то наподобие той пластинки, которую ставил на небный свод старик не очень удачливым певцам? И я как-то по-иному увидел давнюю поездку к реке, вновь вспомнил о рассказах, показавшихся мне техничными, но холодноватыми... В чем же дело? Чему верить — собственным ощущениям или словам шефа?

Скажу лишь одно: я не поленился проверить, существует ли патент на изобретение старика и акты заседаний ученых советов Московской консерватории и бывшего 1-го стоматологического института. И выяснил: документы налицо. Их можно посмотреть, прочитать и даже переписать.

Выводы и комментарии? Я их делать не стану. Пусть каждый подумает на досуге обо всем этом сам.

Альберт Валентинов

ПЛАНЕТА ГАРПИЙ

ПЛАНЕТА ПОД ЖЕЛТОЙ ЗВЕЗДОЧКОЙ

Молоденькая березка дрогнула, судорожно мотнулась вершиной и с хрустом вывернулась из земли, взметнув корни. Брызнул земляной фонтан. На поляну, тяжело сопя, выбрался пахун. Ослепленный солнцем, он замер на мгновение, покрутил огромной головой, потом взвыл и помчался через поляну к Ирине. Поверженная береза, зацепившись за него, волочилась следом. Ветви подскакивали на буграх, и отрывающиеся листья, подхваченные воздушными вихрями, метались в воздухе. Овальный фасеточный глаз на широком лбу зверя налился фиолетовым пламенем. Пахун был в ярости.

Ирина спряталась за дерево, положила руку на расстегнутую кобуру бластера. Обычные пистолеты против пахунов бессильны. Она не собиралась убивать зверя, жест был машинальный, отработанный долгой практикой. Не снимая ладони с тяжелой резной рукоятки, она отступила на три шага глубже в лес. Дальше было нельзя: из-за коричневого ствола покачивал пушистой головой убийца-одуванчик. Ветер дул в ее сторону.

Чудовище промчалось в каком-нибудь десятке метров, выворачивая почву перепонками стальной крепости, срастившими его шесть ног. Земля кипела вокруг него, как волны вокруг торпедного катера. Увесистый комок земли сломал ветку над головой Ирины, другой больно ударил ее в плечо. Она присела. Над головой прошуршало, посыпались листья, в соседний ствол врезался, пробив кору, угловатый обломок. Пролети он чуть ниже... Ирина поежилась. Обычно пахун не швыряется землей, даже когда гонится за добычей. Что же так взволновало самого могучего, самого бесстрашного обитателя этой планеты?

Пахун взял левее, слепо ломясь сквозь кустарник, и Ирина поняла причину его ярости: от хвоста до левой перепонки болтался окровавленный лоскут кожи. Только у одного существа на планете были когти, способные пробить шкуру, которую не брала пуля.

Ирина отпустила рукоять бластера. Теперь опасаться нечего: все живое разбегается от свежих следов пахуна. Правда, следы эти мгновенно зарастают. Завтра же на вспаханной полосе покажутся крохотные зеленые стрелки, совсем нежные, как шелковинки, а через неделю она покроется двухметровой травой, через которую без резака не пробиться. Таких полос на планете много.

Ирина быстро шла вдоль полосы, перепрыгивая через, поваленные деревья, с беспокойством отмечая, что след ведет в нужном ей направлении. Неужели пахун напал на становище?.. Но потом след свернул в сторону. Вот на этом месте зверь впал в бешенство и кинулся, не разбирая дороги. И здесь она увидела гарпию.

Это был Лидо, великолепный экземпляр, один из самых способных в племени. В последнее время гибнут, в основном, самые способные... Ирина наклонилась, погладила крупную взъерошенную голову с оскаленными страшными зубами. Только голова и сохранилась, все остальное было втоптано в землю, расплющено. Белый пух перекатывался по траве и постепенно исчезал между деревьями. Битва произошла совсем недавно.

Мертвые глаза гарпии с остекленевшими зрачками глядели на Ирину. Даже сейчас в них не исчезло то осмысленное выражение, та искра разума, которую с недавних пор земляне отмечали то у одного, то у другого представителя этого крылатого племени. Тихо проговорив "Эх, Лидо, Лидо!", она отступила на несколько шагов и вынула бластер. Грянул гром, и теперь только взметнувшийся пух напоминал о погибшем. Не оглядываясь, Ирина быстро зашагала вперед.

В космическом реестре Планета гарпий была отмечена желтой звездочкой, как годная для жизни, но запрещенная к освоению. Желтая звездочка запрещала даже сафари, с какой бы степенью безопасности они ни были организованы. Любая степень безопасности здесь недостаточна. Восемнадцать могил разведчиков, раздавленных пахунами, разорванных крабами, расстрелянных одуванчиками, отравленных черными бабочками, восемнадцать серых гранитных обелисков служили безмолвным предостережением, что для людей здесь нет места.

И все-таки вот уже пять лет здесь жили люди. Двенадцать человек, не прибавивших ни одной могилы к тем восемнадцати. Но это потребовало такой железной дисциплины, такого самоограничения, особенно на первых порах, такой силы воли и постоянной настороженности, что жизнь на Такрии, где опасностей тоже хватало с избытком, вспоминалась сейчас как голубая идиллия.

Ирина выбрала эту планету потому, что суровее в реестре под желтой звездочкой не оказалось. Ей нужна была планета, жизнь на которой заставляла бы ежедневно, ежечасно, ежеминутно напрягать умственные способности. Планета, где можно выжить, только объединившись в коллектив.

На Такрпи гарпии были владыками, сильнейшими. Им не надо было опасаться кого-либо, кроме человека, не надо было объединяться для охоты или обороны. Каждая гарпия могла в одиночку добыть пропитание или отбиться от врага. И мозг, не побуждаемый опасностью, не развивался.

Здесь же гарпии оказались в ином положении. На планете были свои владыки, владыки могущественные, которые отнюдь не намеревались делить власть и добычу с пришельцами. Здесь можно было действовать только совместно всегда и во всем. И гарпии, одни раньше, другие позже, поняли это, с помощью людей, разумеется. Правда, из двух с половиной тысяч детенышей, которых Ирина вывезла с Такрии, осталось всего тысяча триста пятьдесят, зато выжили самые, если можно так выразиться, разумные.

Только теперь Штуленц по-настоящему среагировал на слова Галея. Такого страшного лица Анри никогда еще не видел. Возможно, у Штуленца было больное сердце. Он вдруг стал задыхаться. Но довольно быстро оправился от потрясения и выдавил из себя еле слышно:

— Ты... вы ошибаетесь... Я не знаю никакого Мельцера...

— Спрашиваю последний раз: адрес? — Галей выпрямился. И в этот миг Штуленц узнал его.

Раздался короткий вопль отчаяния. Кресло отлетело в сторону. Словно разъяренный бык, Штуленц головой вперед бросился на Галея. Тот инстинктивно взмахнул кулаком, снизу вверх. Шляпа с пером покатилась по полу. Голова Штуленца от удара дернулась назад, он пошатнулся, теряя равновесие, изо всех сил вцепился в тяжелую штору, закрывавшую дверь на балкон. В номер хлынул поток свежего воздуха.

ТИХОЕ УТРО

Что было потом — Анри Галей помнил плохо. Лишь в коридоре, куда он, шатаясь, вышел, к нему вернулась способность воспринимать окружающее. Он видел насмерть перепуганного служителя гостиницы, слышал встревоженные голоса людей, крутил диск телефона, что-то говорил, а перед глазами, словно из тумана, выплывали и разворачивались отрывистой панорамой картины давно минувшего...

...Они сидели в кафе «Медная подкова». По залу неторопливо прохаживался старый седой бармен. В углу, за отдельным столиком, галдели, как сороки, молодые немки в армейских мундирах.

Дапью, раскуривая сигарету, искоса посматривал на Галея. Потом негромко произнес:

— Мне кое-что рассказывали о вас. Вы меня устраиваете.

«Мальчишка, — подумал Галей. — Я его устраиваю!» Этого круглолицего самоуверенного юнца Анри видел впервые. На конспиративной квартире ему сообщили, что в кафе «Медная подкова» с ним будет беседовать лейтенант Дапью. И дали пароль. Галей пришел в кафе в указанное время и не без удивления увидел совсем молодого парня, почти юношу, с румянцем во всю щеку, крепкого и пышущего здоровьем. Костюм с брюками гольф и клетчатая спортивная рубашка как бы подчеркивали молодость и силу лейтенанта. Они обменялись условными фразами. Все было в порядке, однако Галей даже не попытался скрыть разочарования, возникшего у него с первых минут встречи.

Дапью неумело курил сигарету, она несколько раз гасла. Воспользовавшись очередной паузой, Галей сказал:

— Я хотел бы знать...

— Это не обязательно, — оборвал его Дапью. — Это тот случай, когда чем меньше знаешь, тем лучше для тебя и для других тоже... Вас никогда не привлекала... астрономия?

Галей пожал плечами.

— Не интересовался.

— А физика?

— Тело, погруженное в жидкость... — произнес Галей с презрительной усмешкой и резко переменил тон: — Оставим болтовню! За кого вы меня принимаете? Мне сказали, что я получу новое задание. При чем тут физика-химия?

Дапью опустил глаза.

— Еще не поздно. Можете отказаться. Не настаиваю. Пошлем кого-нибудь более терпеливого.

Они помолчали. Молодые немки громко хохотали в своем углу — вино сделало свое дело. Бармен восседал за стойкой. За окном на ветру раскачивались каштаны. Время от времени от гула тяжелых немецких военных машин жалобно дрожали стекла. Галей почувствовал, что его поведение не назовешь разумным, и смутился.

— Прошу прощения, лейтенант. Я готов. Итак, куда?..

— Район Вернад. Улица Красных Роз, двадцать семь. Звонить трижды два длинных, один короткий. Вас встретит мадемуазель Жермен, экономка. Скажете ей: «Я — от Дапью». Вы курите?

Галей отрицательно мотнул головой. Лицо Дапью расплылось в улыбке.

— Вот и чудесно! Там, куда вы направляетесь, сигарет не употребляют. Запах табака вызывает у хозяина дома бешенство... Вас уже ждут. Желательно, чтобы ваше появление в доме по возможности прошло незаметно для посторонних. Все остальное узнаете на месте... Какого дьявола им так весело? — кивнул Дапью в сторону немок. — Кстати, что за нашивки у этих фей?

— Санитарная служба бошей, — пояснил Галей. Лейтенант Дапью то ли был близорук, то ли не разбирался в знаках различия, которые носили оккупанты.

Виллы, притаившиеся в районе Вернад за массивным литьем чугунных решеток, казались необитаемыми и заброшенными. Да и вообще здесь было пустынно: комендантский час надежно удерживал людей в квартирах. О нем постоянно напоминал стук сапог немецких патрулей, отдававшийся зловещим эхом во всех закоулках города. Галея этот звук почти не волновал, у него в кармане лежала синяя карточка-пропуск, разрешавшая портовикам и железнодорожникам передвигаться по городу в ночное время.

Взглянув на часы, он быстро вышел из тени каштанов, спокойно пересек темную вечернюю улицу и одним рывком поднялся на мраморное крыльцо неосвещенного двухэтажного здания. Дом, даже в темноте, казался более роскошным, чем другие, что по соседству, — это была внушительная вилла, окруженная деревьями, со стенами, от земли до крыши увитыми декоративным виноградом.

Галей не успел прикоснуться к кнопке звонка, дверь перед ним отворилась, из черной пустоты коридора женский голос предупредил:

— Осторожно, здесь несколько ступенек... Дайте руку.

Анри ощутил на ладони прикосновение горячих тонких пальцев. Ковер под ногами поглощал звук шагов. Затем послышалось легкое поскрипывание старого дерева — его повели вверх по лестнице. Внезапно в глаза ударил яркий свет. Галей стоял в просторной прихожей, уставленной старинной мебелью. Во всю стену красовались старинные гобелены, на паркете отражались огни красивой хрустальной люстры. Стройная девушка в спортивном костюме, вероятно экономка Жермен, измерила Галея взглядом черных, как угольки, глаз. Он выдержал этот взгляд, приятно пораженный, — экономка в его представлении непременно была почему-то злой, костлявой старухой. Девушка предложила ему кресло.

— Вы пришли вовремя. Вами уже интересовался профессор Кадиус. Сейчас он вас примет. Не удивляйтесь его манере высказывать вслух свои мысли. У каждого человека свой характер и свои... причуды. Профессор не исключение.