Санкт-Петербург – история в преданиях и легендах

Не обошел вниманием фольклор и реформаторскую деятельность Петра в области русского правописания. Говорят, буква «ять», которая долгие века была предметом мук всех учащихся России, осталась в русском гражданском алфавите благодаря обыкновенному курьезу. Согласно легенде, Петр I, беспощадно вычеркивавший все, как ему казалось, лишние знаки, был неожиданно прерван именно тогда, когда собирался вычеркнуть «ять». С тех пор к этой букве привыкли настолько, что, когда в очередной раз над ней нависала опасность, грамотные люди молили Бога оставить им ее. Это наша родовая частица «фон», – говаривали они.

Ранняя петербургская топонимика

В попытке объяснить смысл какого-либо названия заложено не что иное, как неистребимое стремление к самоутверждению. Не случайно поэтому огромное количество легенд связано с топонимикой, особенно на раннем этапе освоения любой территории обитания. Петербург в этом смысле исключением не был. В 1703 году для первых петербуржцев, а это в основном были солдаты, пленные шведы, да работные люди, согнанные сюда практически со всех концов тогдашней России, территория невской дельты была в полном смысле Terra incognita – таинственной неизвестной землей. Они ее узнавали. И не в последнюю очередь через имена. Вокруг имен слагались красивые романтические легенды. Они предлагали такие толкования названий, которые, как правило, не имели ничего общего с реальностью. Но в этом и состояла их прелесть.

Один из островов дельты Невы – Елагин – получил свое название после 1777 года, когда владельцем его стал обер-гофмейстер императорского двора Иван Перфильевич Елагин. До этого остров несколько раз менял свое название. Но первоначально, в 1703 году, он назывался Мишин, или Михайлин. На старинных шведских и финских картах он называется Мистуласаари, что в переводе означает Медвежий остров. Возможно, название это было дано финскими охотниками, так же как и названия других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне Васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), Вороний (ныне Аптекарский) и так далее. Однако вот как объясняет это название легенда, пересказанная Столпянским.

«В одну из светлых майских ночей 1703 года маленький отряд преображенцев делал рекогносцировку на островах дельты Невы. Осторожно шли русские солдаты по небольшому крайнему ко взморью островку, пробираясь с трудом в болотистом лесу. Вдруг послышался какой-то треск. Солдаты остановились, взяли ружья на приклад и стали всматриваться в едва зеленеющие кусты, стараясь разглядеть, где же притаились шведы. И вдруг из-за большого повалившегося дерева, из кучи бурелома с ревом поднялась фигура большого серого медведя. „Фу, ты, пропасть, – вырвалось у одного из русских, – думали шведа увидеть, а на мишку напоролись, значит остров этот не шведский, а Мишкин“».

Южнее Елагина расположен не менее знаменитый Крестовский остров, который на старинных картах допетербургского периода называется Ристисаари, что переводится как Крест-остров. Вероятно, правы те исследователи, которые предполагают, что это название связано с придорожными надмогильными крестами, которые в давние времена служили ориентирами для путешественников. К идее креста сводятся и многочисленные легенды о происхождении названия острова. «Одни связывали это название с крестообразной формой озера, якобы находившегося здесь, другие указывали на находку на острове какого-то большого креста, третьи полагали, что поводом для наименования острова послужила часовня с крестом, упоминаемая в писцовой книге XVI века». Сохранилось предание и о некой первой каменной постройке на острове, будто бы имевшей форму Андреевского креста. Кроме того, в те далекие времена на острове в непроходимом лесу были якобы проложены в виде огромного креста две просеки – одна вдоль, другая – поперек. Это-то, как уверяют, и дало название острову.

И наконец, третий из этой группы наиболее популярных петербургских островов – Каменный – назван так, согласно одному из преданий, по огромному валуну, поднимавшемуся из невских вод напротив его южного берега. Его старинное, допетербургское название тоже Каменный, только по-фински: Кивисаари. Кстати, камней, оставленных древними ледниками в этих краях, было так много, что в стародавние времена практически всю территорию, прилегающую к Большой Невке, включая Старую и Новую Деревни, называли Каменкой.

Одна из легенд связывает название Васильевского острова с именем его давнего владельца – новгородского посадника Василия Селезня, казненного великим московским князем Иваном III еще в XV веке. Во всяком случае, такое название острова упоминается в 1500 году в переписной окладной книге Водской пятины Великого Новгорода. Правда, в это же время на других картах остров имел иное, финское, название: Лосиный, по-фински – Хирвисаари. Вместе с тем существуют всевозможные легенды, по-своему толкующие современное название острова. По одной из них, оно происходит от имени некоего рыбака Василия, некогда проживавшего здесь со своей женой Василисой. Между прочим, до сих пор среди петербуржцев бытует убеждение, что эти легендарные аборигены изображены в скульптурах у подножий Ростральных колонн. Их в народе так и называют: Василий и Василиса. По другим преданиям, остров назван в память Василия Дмитриевича Корчмина, в первые дни основания Петербурга командовавшего здесь артиллерийской батареей. Петр I будто бы посылал ему приказы по адресу: «Василию – на остров».

Впрочем, легенды не только объясняли старинную топонимику, они создавали новую, уже петербургскую народную топонимическую карту города. Так, местность, расположенная к юго-западу от современного Большого проспекта на Васильевском острове в первой четверти XVIII века была застроена складами для хранения пеньки. В тех же складах хранили запасы муки, которая во время частых наводнений подмокала и слеживалась. Муку приходилось разбивать специальными колотушками – «чекушами». Вот почему весь этот район и сегодня называется Чекушами.

Есть свое предание и у Матисова острова. Этот небольшой островок в дельте Большой Невы, ныне полностью занятый производственными корпусами Адмиралтейского завода, в начале XVIII века был заселен отставными солдатами, среди которых жил в собственной слободке некий мельник Матис. Во время Северной войны Матис неоднократно оказывал услуги Петру, донося ему о действиях и перемещениях шведских войск, за что Петр якобы выдал услужливому мельнику охранную грамоту на остров. С тех пор остров будто бы и зовется Матисовым.

Не менее замечательны попытки фольклора истолковать названия петербургских рек и каналов. Один из первых историков Петербурга А. И. Богданов писал по поводу реки Мойки, что названа она «от прежней ее нечистоты, поскольку сквозного протока не имела, а вода в ней была тинистая и мутная». От глагола «мыть» будто бы и произошло название Мойки. По некоторым же преданиям, это название произошло от того, что по берегам этой реки якобы стояли некогда общественные бани. Кстати, в старину Мойка называлась Мья и, как об этом пишут в старинных источниках, служила «единственно для мытья белья».

По преданию, извлеченному нами из «Историко-статистических сведений о Санкт-Петербургской епархии», современное название реки Смоленки возникло еще в те времена, когда на строительство новой столицы из Смоленска пришла рабочая артель. Смоляне поселились на Васильевском острове, но вскоре непривычный климат и тяжкий труд свели их всех в могилу. Умерших свозили на берег ближайшей Черной речки и там предавали земле. С тех пор будто бы эта Черная речка, а рек и речушек с таким названием было в то время на территории Петербурга несколько, и стала называться Смоленкой. Смоленским окрестили и стихийно образовавшееся православное кладбище с церковью, которую при строительстве посвятили Смоленской иконе Божьей Матери.

В полюбившейся Петру Стрелиной мызе, или, как ее стали называть, Стрельне, течет река с красивым славянским именем Стрелка, что по-старославянски означает «движение». Однако, как об этом сообщает Павел Свиньин, в XVIII веке многие считали, что названа река не по быстрому ее течению, а в память «о переведении (т. е. уничтожении. – Н. С.) стрелецкого воинства Петром I», так свежи еще были в народе воспоминания о бунте московских стрельцов.

Петроградский и Аптекарский острова разделяет река Карповка, старинное название которой восходит к финскому Korpi, что переводится по одним источникам как «Лесная речка», по другим – «Воронья». Однако первые петербуржцы предпочитали связывать это название с неким Карпом или с каким-то неизвестным Карповым. Этот Карпов попал даже в художественную литературу о той давней поре освоения Приневья. В повести «Быль 1703 года» К. П. Масальский рассказывает захватывающую историю о любви юной шведской красавицы Христины и русского боевого офицера Карпова. После падения Ниеншанца Христина, ссылаясь на приказ генерал-губернатора Меншикова о защите и покровительстве местного населения, не уходит вместе со шведским гарнизоном, а рискует остаться в завоеванном русскими крае. Она выходит замуж за своего подполковника, и влюбленные поселяются на собственной мызе невесты на берегу безвестной глухой речки. Если верить этой романтической истории, то речка именно с тех пор и называется Карповкой.

Среди исторических анекдотов XVIII столетия сохранилась полумифическая история о том, почему Крюков канал, прорытый еще при Петре I, называется именно так, а не иначе. «Назван он этим именем вот почему, – рассказывает один такой анекдот. – Петр Великий, как покровитель наук и искусств, ежегодно отправлял за границу несколько молодых людей для изучения той или другой науки, того или другого искусства. Был в том числе послан за границу художник Никитин. Возвратившемуся в Россию Никитину приходилось весьма жутко вследствие непонимания покупателями его картин. Когда узнал об этом Петр I, он посетил квартиру художника и предложил ему на другой день явиться во дворец с картинами. Никитин явился и увидел во дворце много собравшейся знати. Государь показал им картины художника. Две-три из них сейчас же были куплены за ничтожную сумму. Тогда Петр объявил, что остальные картины продает с аукциона. Одна была куплена за двести рублей, другая за триста, дороже, чем за четыреста рублей, не продали ни одной картины. Государь сказал:

– Но эту картину (последнюю) купит тот, кто меня больше любит.

– Даю пятьсот, – крикнул Меншиков.

– Восемьсот, – крикнул Головин.

– Тысячу, – возразил Апраксин.

– Две, – прибавил Меншиков.

– Две тысячи, – заорал Балакирев, присутствовавший при аукционе.

– Три тысячи! – закричал дородный Крюков, подрядчик, прорывавший канал в Санкт-Петербурге. Государь дал знак об окончании аукциона. Картина осталась за Крюковым. Государь подошел к нему, поцеловал его в лоб и сказал ему, что канал, прорываемый им в Петербурге, будет назван его именем».

В реку Охту впадает малоизвестная в Петербурге речка Луппа, которая за пределами города, в верхнем своем течении, имеет другое, и тоже официальное, название Лубья. Факт сам по себе удивительный, потому что встретить на карте одну реку с двумя названиями – большая редкость. Лубья – название более древнее, и историки связывают его с именем некоего Лубика, чья мельница в очень давние времена находилась в верховьях реки. А вот вокруг названия Луппа сложилась оригинальная легенда. При Петре I на Охте были построены большие Пороховые заводы, на которых работали крепостные крестьяне. Селились они вблизи заводов по берегам рек Охты и Лубьи. На берегу Лубьи для них были поставлены деревянные бани. Возле одной из бань устроили место для телесных наказаний. Провинившегося привязывали к особой скамье и били батогами и розгами так, что кожа начинала трескаться и лупиться. Именно от слова «лупить», согласно легенде, река Лубья в районе Пороховых заводов и получила свое второе название.

Старинные, допетербургские топонимы исследованы недостаточно. Во всяком случае, по поводу большинства из них высказываются разные предположения. Может быть поэтому так много легенд сопутствует этим исследованиям. Так, например, топоним «Охта» предположительно переводится с финского как «закат», «запад». В то же время некоторые историки считают, что название реки Охты по-фински значит «Медвежья речка». Не мудрствуя лукаво, фольклор предлагает свои варианты. Охта? Пожалуйста.

Во время осады Ниеншанца, рассказывает героическая легенда времен Северной войны, Петр I стоял на левом берегу Невы и грозил кулаком той стороне, которую долго не мог взять: «ОХ, ТА сторона!»

Живет в Петербурге и другая легенда. Будто бы однажды царь на лодке перебрался на правый берег Невы, где поселились работные люди Партикулярной верфи, обслуживавшие пильные, гонтовые и другие заводы. Но едва он вылез из лодки и вышел на одну из недавно появившихся здесь улиц, как провалился в грязь. Когда же вернулся во дворец и рассказывал своим приближенным о случившемся, то шутливо ворчал, скидывая промокшую одежду: «ОХ, ТА сторона!» С тех пор, мол, и стали называть эту городскую окраину Охтой.

Петербургские старожилы рассказывают и третью легенду. На Охте один из проспектов был выложен булыжником, да так, что лучше бы остался немощеным. Весь он был в рытвинах, ухабах, яминах и колдобинах. Охта потому так и называется, что, пока проедешь по ней, не раз подпрыгнешь да воскликнешь: «Ох! Ты! ОХ! ТА!»

И, видимо, вариантов подобных толкований множество. Как, впрочем, и у другого старинного петербургского топонима – Парголово.

Считается, что он происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от финского имени Парко. В то же время древняя легенда выводила название Парголово из финского слова «пергана» – черт. Рассказывали, что эта местность в старину была сплошь покрыта дремучим лесом, наводившим на жителей суеверный страх и порождавшим зловещие легенды. Между тем петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Поселок Парголово, как известно, делится на Первое, Второе и Третье Парголово, так как в свое время образовался путем естественного слияния трех старинных деревенек. По легенде деревни эти получили свое название оттого, что здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.

Но есть еще одно предание. Согласно ему, во время одного из сражений Петр якобы почувствовал себя плохо. У него так закружилась голова, что он не мог «мыслить и соображать». Тогда он собрал своих военачальников и признался: «У меня ПАР в ГОЛОВЕ». От этих слов и ведет-де Парголово свое непривычное для русского слуха название.

Недалеко от лесистого и холмистого Парголова возвышается заметный холм, с верхней точки которого хорошо просматривается Петербург. С давних времен место это зовется Поклонной горой. Попытки объяснить это название практически сводятся к двум допетербургским преданиям, связанным с обычаями, уходящими в глубокую древность. Согласно одному из них, древние обитатели этих мест карелы по традиции предков устраивали на возвышенных местах молельни и в праздничные дни приходили к ним поклониться языческим богам. Одна такая молельня находилась будто бы на Поклонной горе. Согласно другому преданию, название это своим возникновением обязано старому русскому обычаю при въезде в город и выезде из него класть земные поклоны. Чаще всего это делали на какой-нибудь горе, расположенной вблизи дороги. Но есть еще одно предание, согласно которому именно отсюда, с этой горы, побежденные шведы посылали своих послов на поклон к Петру I.

С началом освоения этих земель связаны еще две легенды. В одной рассказывается, что село Мурино, которое давно уже вошло в черту города, называлось так потому, что первые переселенцы привезены были сюда из Муринского уезда Московской губернии. А Красное Село, живописно раскинувшееся на холмах Ижорской возвышенности и всегда считавшееся красивым, то есть красным, по утверждению другой легенды, названо так по имени подмосковного Красного Села, крестьяне которого были переведены сюда Петром I якобы для «усиления русского элемента» в завоеванной им Ингерманландской области.

На бывшей Ириновской железной дороге, недалеко от станции Мельничный Ручей есть небольшая станция Дунай. Каким образом пришло это южное название в северные широты? Местные жители рассказывают, будто сам Петр I, проезжая однажды бескрайними северными болотами, воскликнул, глядя на непроходимые топи: «Это что еще за Дунай?»

Несмотря на кажущуюся ясность происхождения Гороховой улицы от фамилии русского купца, молва приписывает рождение этого названия другим обстоятельствам. Будто бы при Петре I в Петербурге обретался заезжий иноземец Гаррах, фамилию которого в народе переиначили в «Горох». А затем уж и улицу назвали Гороховой.

Сегодня мало кто догадывается, что Зеленина улица на Петроградской стороне никакого отношения к фамилии Зеленин не имеет. На самом деле это всего лишь искаженное название Зелейной улицы. Так она называлась в самом начале XVIII века, потому что вела к Пороховым заводам, переведенным в Петербург из Москвы Петром I. А порох в старину назывался зельем. Со временем появились Большая, Малая и Глухая Зеленины улицы. Не знакомые с этимологией этого названия чиновники благословили появление адресных табличек на улицах Б., М. и Г. Зеленина. Топонимическая комиссия при администрации Петербурга, говорят, не может отбиться от вопросов, чем же так отличились братья Борис, Михаил и Георгий Зеленины, что их именами назвали сразу три улицы.

Богата легендами и знаменитая Коломна – огромная городская территория, ограниченная Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом. Рассказывали, что первыми жителями и строителями этой части Петербурга были «работные люди», переведенные сюда из подмосковного села Коломенского. Будто бы они и назвали свою слободу Коломной. Другие говорили, что это иностранцы, селившиеся в первые годы Петербурга, как правило, обособленно, по национальному признаку, образовывали так называемые колонии. Одна из них находилась в районе Козьего болота. Постепенно иностранное слово «колония» превратилось в русскую Коломну. Третьи пересказывали предание о том, как архитектор Доменико Трезини, прорубая в болотистом лесу просеки для будущих улиц, называл их колоннами (columna), а уж местные жители превратили «колонны» в «коломны». Наконец, и Георги в своем «Описании столичного города Санкт-Петербурга» утверждает, что название это произошло от немецкого слова Kolonie, что значит «селение», так как здесь для адмиралтейских служителей построили деревянные дома.

Ко всем этим легендам можно добавить еще одну, рассказанную автору современным потомком Доменико Трезини. Как известно, верстовые столбы в Петербурге начинались не от главного почтамта, а от границы города. Такой столб в начале XVIII века стоял на берегу Мойки, бывшей в то время границей Петербурга. Столб был деревянным, и Доменико Трезини, проезжая каждый день на строительные работы, называл его по-итальянски Columna (межа, граница). За этой деревянной колонной начинался огромный болотистый район, планировкой и застройкой которого он занимался. Так в разговорах Трезини и называл этот район: «За колонной». Будто бы от этого его «За колонной» и повелось название Коломны.

Мы уже упоминали о заложенной Петром I в честь победы над шведами Юлианковской церкви. В народе это имя упростили и церковь стали называть Ульянковской, от чего многие выводили и название селения вокруг этой церкви. На самом деле название Ульянка ученые возводят к имени древней финской деревушки Уляла, которая согласно «Географическому чертежу Ижорской земли» находилась «в Дудергофском погосте, восточнее Стрелиной мызы», приблизительно на том месте, где расположена нынешняя Ульянка. Но есть и легенды. По одной из них, на обочине Петергофской дороги, на краю безымянной деревушки в несколько дворов, при Петре I некая Ульяна завела кабачок, пользовавшийся широкой популярностью у путешественников. Знатные вельможи и офицерская молодежь со всего Петербурга любили специально приезжать к этой Ульяне на уху. От этой легендарной Ульяны будто бы и пошло название известного района Петербурга. По другой, более традиционной легенде, Ульяна была первой бабой, которую встретил Петр I, проезжая однажды мимо деревни. «Кто ты, красавица?» – будто бы спросил царь. – «Ульяна», – ответила та, смутившись. – «Ну, значит, Ульянка!» – воскликнул Петр и приказал кучеру трогать.

Соратники и приближенные Петра I

В герои петербургского городского фольклора славной петровской поры попали немногие. Очень немногие. И не потому, что у основателя Петербурга было больше врагов и завистников, чем друзей и доброжелателей. Несмотря на широчайший размах деятельности Петра, по большому счету он был одинок. Но не потому петербургский фольклор начала XVIII века так беден героями. Просто в сознании современников, да и потомков тоже, Петербург возводил Петр. С ним связаны история основания и первые два десятилетия жизни города. В расчет не принимается даже тот факт, что Петр бывал в Петербурге не часто, наездами и надолго в нем не задерживался. Ведь именно его кипучая энергия, его неукротимый энтузиазм, его железная воля стали теми приводными ремнями, которые вращали гигантский механизм строительства новой столицы.

Тем не менее у царя были и верные помощники, и преданные любимцы, и умные единомышленники. О некоторых из них до сих пор слагаются легенды. В первую очередь, конечно, о Меншикове. Сын придворного конюха, ставший впоследствии светлейшим князем и генералиссимусом, обласканный Петром и им же не раз битый, Меншиков оставил значительный след в истории Петербурга. Он был его первым генерал-губернатором и фактически руководил строительством Петербурга в его первые годы. В этом качестве мы уже встречались с Данилычем, как ласково называл царь Александра Даниловича Меншикова.

А вот как они впервые встретились, по легенде, записанной Н. А. Криничной.

«Вот поехал раз Петр Первый на охоту. Едет на лошади и как-то потерял подкову. А лошадь у него была богатырская. Без подковы нельзя ездить.

Подъезжает он к одной кузнице и видит – там куют отец с сыном. Паренек у кузнеца что надо.

– Вот что, – говорит, – подкуй мне лошадь.

Сковал парень подкову, царь за шипаки и разогнул.

– Стой, – говорит, – это не подкова. Она мне не годится.

Начинает он ковать другую. Взял Петр и вторую разогнул.

– И эта подкова не ладна.

Сковал он третью. Петр схватил раз, другой – ничего не мог сделать.

Подковали лошадь. Петр подает ему рубль серебряный за подкову. Берет он рубль, на два пальца нажал, рубль только зазвенел. Подает ему другой, и другой тем же манером.

Царь изумился.

Вот нашла коса на камень.

Смекнул, достает ему пять рублей золотом.

Поломал, поломал парень – и не смог сломать. Царь записал его имя и фамилию. А это был Меншиков. И царь, как приехал домой, так сразу его к себе и призвал. И стал он у него главный управитель».

Жил Меншиков широко и был сказочно богат. Достаточно сказать, что его дворец на Васильевском острове, и сейчас внушающий своим видом почтительное уважение, в свое время был самым большим и роскошным зданием в Петербурге. Знаменитые петровские ассамблеи, шумные пиры и празднества в присутствии царского двора, дипломатического корпуса и огромного количества приглашенных часто проходили, за неимением другого подобного помещения, именно во дворце светлейшего князя. Мы уже рассказывали о том, как Петр, глядя на пиршество в доме своего любимца, с неподдельной гордостью говорил: «Вот как Данилыч веселится!» В покоях светлейшего были штофные и гобеленовые обои, большие венецианские зеркала в золоченых рамах, хрустальные люстры с золотыми и серебряными украшениями, стулья и диваны с княжескими гербами на высоких спинках, инкрустированные столы на вызолоченных ножках.

Но вот легенда, рассказанная гольштейн-готторпским резидентом в Петербурге Г. Ф. Бассевичем и пересказанная М. И. Пыляевым. Когда Петр однажды не на шутку разгневался на своего любимца и пытался заставить его заплатить двести тысяч рублей штрафа, то вдруг из дворца Меншикова как по волшебству исчезло все богатое убранство. Государь, увидев такую перемену, изумился и потребовал объяснения. «Я принужден был, – отвечал Меншиков, – продать свои гобелены и штофы, чтобы хотя несколько удовлетворить казенные взыскания!» – «Прощай, – сказал Петр с гневом, – в первый твой приемный день, если найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатить еще двести тысяч рублей». Царь действительно зашел вскоре к Меншикову и нашел все по-прежнему; он любовался богатым убранством и не сказал ни слова о прошедшем.

Характер любимца императора был далеко не простым. Меншиков был хитроват и лицемерен. Известно, что в Петербурге супружеская жизнь Меншикова ставилась в пример. Знали и то, что, отбывая в частые отлучки, светлейший каждый день писал успокоительные письма жене. В то же время все в столице знали, что вряд ли кто нарушает супружескую верность чаще, чем Меншиков. А про его личные отношения с Петром вообще говорили шепотом и с оглядкой. Известно дело каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского, который, проезжая однажды мимо дворца генерал-губернатора, неосторожно попытался объяснить своему родственнику, отчего так богат Александр Данилович. «Оттого, что царь живет с Данилычем бл…но». То, что родственник несчастного каптенармуса оказался доносчиком, к нашему рассказу отношения не имеет.

Из «птенцов гнезда Петрова» чрезвычайно популярен у современников был Яков Вилимович Брюс – один из образованнейших людей своего времени, блестящий сподвижник Петра, математик и астроном, сенатор, президент Берг- и Мануфактур-коллегий. По происхождению шотландец, предки которого прибыли в Россию чуть ли не за сто лет до основания Петербурга, он ревностно и честно служил России. Был вместе с Петром во всех его главных военных походах, а в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Брюс вошел в историю как автор первого в России календаря, получившего в народе название Брюсова, хотя, согласно одной малоизвестной легенде, календарь этот не имел к Брюсу никакого отношения.

В Петербурге Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые «знал и делал он, додумался и до того, что хотел живого человека сотворить. Заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускает. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека. Совсем сготовил – из цветов – тело женское… Осталось только душу вложить, и это от его рук не отбилось бы, да на беду его – подсмотрела в щелочку жена Брюса и, как увидела свою соперницу, вышибла дверь, ворвалась в хоромы, ударила сделанную из цветов девушку, та и разрушилась».

Брюс умер в 1735 году, на десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег историческим фактом ради еще одного штриха в характеристике этого необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру склянки с живой и мертвой водой. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп его этой водой. Прошло несколько лет, и Петр вспомнил о брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу всех присутствовавших, оказалось, что покойник лежит в могиле словно живой. У него даже выросли длинные волосы на голове и борода. Царь был так поражен этим, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил. Правда, по другой легенде, оживление не состоялось по другой, более прозаической причине. Царь был с похмелья, и когда надо было, по завещанию умершего, капнуть на труп из заветной склянки, царская рука дрогнула.

Григорий Дмитриевич Строганов принадлежал к старинному роду русских купцов и промышленников, известному на Руси с XV века. Выходцы из поморских крестьян, Строгановы уже в то время владели сказочным богатством. Предания гласят, что именно они сумели выкупить из татарского плена московского князя Василия Темного. На деньги Строгановых в XVI веке была снаряжена дружина Ермака, и фактически они способствовали присоединению Сибири к России. Григорий Дмитриевич Строганов неоднократно ссужал Петра I деньгами для успешного ведения войны со шведами. Рассказывают, что делал он это весьма своеобразно. Так, однажды, угощая царя обедом, он преподнес Петру на десерт бочонок с золотом.

Одной из самых мрачных личностей в окружении Петра был небезызвестный «князь-кесарь» Федор Юрьевич Ромодановский. Этот верный и преданный сторожевой пес монархии своей невероятной жестокостью и той кровожадной беспощадностью к инакомыслящим, какой отличался возглавляемый им страшный Преображенский приказ, вселял во всех ужас. Он был вечно пьян, взгляд его был дик, а голос страшен. И, несмотря на все это, Ромодановский считался одним из самых влиятельных государственных деятелей эпохи, хотя Петра частенько коробило от средневековых методов работы своего «заплечных дел мастера». В отсутствие царя не кто иной, как «князь-кесарь» был фактическим правителем страны.

Вскоре после постройки загородного дворца в Ропше Петр подарил его Ромодановскому. Старые предания гласят, что там часто лилась кровь невинных людей, по несчастью попавших в руки страшного Ромодановского Во дворце, по рассказам старых людей, преступники содержались под караулом ручной медведицы. Вроде бы она им не делала никакого вреда, только не выпускала их из темницы ни на шаг.

К соратникам Петра следует отнести и Александра Васильевича Кикина, который был обвинен в участии в заговоре царевича Алексея и казнен. Сохранилось предание, как в застенке Сыскного приказа его посетил Петр I. «Как ты, умный человек, мог пойти против меня?» – будто бы спросил его царь. «Какой я умный! – ответил ему Кикин. – Ум любит простор, а у тебя ему тесно».

Обер-кухмистером Петра I был Иван Иванович Фельтен, датчанин, служивший царю с 1704 года. Фельтен был постоянным объектом средневековых шуток, до которых Петр, как известно, был весьма охоч. Благодаря Штелину до нас дошли многие анекдоты, связанные с любимым поваром императора.

В Петергофе, в западной галерее Монплезира, и сегодня находится картина, которую Петр будто бы заказал в Голландии только затем, чтобы всласть посмеяться над «мундкохом Яном». На этом полотне изображена романтическая сцена: женщина с любовником, а рядом трубач, подвязанный поварским передником. Современники легко узнавали в любовнике Петра, ласкающего жену своего повара под музыку играющего на трубе Фельтена. Говорят, Петр заказал эту картину, узнав, будто Фельтен в очередной раз разболтал, или «раструбил», о том, что кто-то наставил ему рога.

Несмотря на то, что Петр любил своего обер-кухмистера и доверял ему, он редко прощал проступки, «сделанные с намерением или по небрежению». Однажды, уже после смерти императора, Фельтен посетил Кунсткамеру, «где хранится изображение Петра Великого в собственном его платье со многими другими вещами, которые государь употреблял, и, увидев, между прочим, государеву трость, стоявшую в углу, сказал господину Шумахеру, своему зятю: „Эту мебель, зятюшка, можно бы и спрятать, чтобы она не всякому в глаза попадалась, может быть у многих, так же как и у меня, зачешется спина, когда они вспомнят, как она прежде у них по спине танцевала“».

Фамилия Фельтен знакома петербуржцам. Герой многочисленных легенд и преданий, обер-кухмистер Фельтен является дядей знаменитого архитектора – автора всемирно известной ограды Летнего сада, Дворцовой набережной с мостиком через Зимнюю канавку, Старого Эрмитажа, Чесменского дворца и многих других сооружений в Петербурге и его пригородах.

Есть легенда и о другом архитекторе, европейски знаменитом Жане Батисте Леблоне, авторе первого Генерального плана Петербурга с центром на Васильевском острове с уникальной сеткой каналов, о чем мы уже говорили. Леблон приехал в Петербург в 1716 году по приглашению Петра I. В 1719 году архитектор скончался. Согласно легендам, оттого, что был до смерти избит Петром Великим.

Пригороды

С высокой степенью вероятности можно утверждать, что само понятие «пригород» возникновением своим обязано Петербургу. Во всяком случае, аналоги этому удивительному явлению в допетровской Руси найти трудно, если вообще возможно. В самом деле, издревле существовал на Руси ГОРОД, беспорядочные постройки которого окружались рвами и обносились (ОГОРАЖИВАЛИСЬ) крепостными стенами. Далеко за ними, разбросанные в бескрайних пространствах, существовали поселения, служившие ЗАГОРОДНЫМИ резиденциями царей, князей и знати. Поселения эти чаще всего были наследственными, родовыми, принадлежали фамилии и потому назывались имениями. ПРИГОРОДОВ же как таковых не было.

Для их появления необходимо было, чтобы одна общественная формация уступила место другой. Капитализм должен был наконец начать наступление на непростительно долго задержавшийся на Руси феодализм. Петр должен был из азиатской Московии выехать в Европу, посетить сказочный Версаль, чтобы однажды впасть в случайную сентиментальность и высказать сокровенное: «Если проживу три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Сказано это было на одной из знаменитых петровских ассамблей в Летнем саду. Утром Петр собственноручно набросал указ о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Днем присутствовал при исполнении публичной казни. Позже самолично полустриг-полувырывал бороды несговорчивым купцам. Забивал на смерть… Перешагивал через трупы… Время было такое. Места для сентиментальности в этом времени не было. И все-таки: «… буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Что это? Царственная прихоть? Юношеский максимализм – застарелая болезнь, от которой Петру так и не удалось излечиться? Азарт игрока (лучше, чем у французского короля)? Или же, наконец, отчаянная, неосознанная попытка примириться с собственной совестью?

Так или иначе, началась эпоха пригородного строительства.

Петергоф в Походном журнале Петра I упоминается уже в сентябре 1705 года. По преданию, своим появлением он обязан супруге Петра Екатерине Алексеевне. Петр, озабоченный строительством Кронштадтской крепости, которая должна была защищать возводимый Петербург от вторжения неприятеля с моря, часто посещал остров Котлин. И так как поездки совершались морем, что представляло, особенно в бурную осеннюю непогоду, постоянную опасность, то Екатерина будто бы уговорила Петра построить на берегу напротив острова заезжий дом или путевой дворец, где можно было бы переждать ненастье. Такие «попутные светлицы» якобы стояли на берегу Фабричного канала, напротив Знаменской церкви, разрушенной во время последней войны. По преданию, Петр Великий, бывая впоследствии в Петергофе, посещал эту церковь и даже пел на клиросе. Место для возведения «попутных светлиц» на возвышенности между старинными чухонскими деревушками Похиоки и Кусоя Петр, говорят, выбрал лично. Если верить преданиям, здесь же им была устроена и «алмазная мельница», которая вскоре сгорела. Вероятно, вместе с мельницей сгорела и первая деревянная Знаменская церковь, отстроенная заново уже при императрице Елизавете Петровне.

Годом основания Петергофа принято считать 1714-й, когда на берегу залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир, хотя задолго до этого в одном из документов того времени появилось сообщение, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».

До окончания Северной войны оставалось еще целых десять лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле, если строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера, то чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости можно объяснить появление в разгар войны загородной резиденции с веселыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами.

Петр сам принимал участие в планировке и строительстве Петергофа. Еще в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, который не раз видел царя, неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода для фонтанов Верхнего сада и Нижнего парка Петергофа. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, «вымерял землю для своего Петергофа». Старый чухонец хранил как святыню один из серебряных рублей, пожалованных ему государем за работу. Правда, как утверждает Пыляев, Таицкий водовод, о котором, скорее всего, речь идет в предыдущей легенде, проведен на средства Демидова, владевшего в то время мызой Тайцы. Но Пыляев же и опровергает эту легенду, указывая, что в дворцовых документах обозначены расходы на проведение водовода.

В кабинете императора в Большом Петергофском дворце стены сверху донизу отделаны резным дубом. Существует предание, что некоторые части дубовой обшивки император вырезал сам.

Центром всей композиции Большого каскада Петергофа является скульптурная группа «Самсон, раздирающий пасть льва», хотя она установлена едва ли не позже всех скульптур каскада – в честь 25-летия Полтавской битвы. В то же время сохранилась легенда, что Самсон был сооружен в 1725 году повелением Екатерины I. Именно она будто бы задумала увековечить Полтавскую победу в виде аллегорических фигур – Самсона и льва: Самсон символизировал Россию, а лев – побежденную Швецию. По другим преданиям, Самсон установлен еще при Петре I, в 1715 году, в память Гангутского морского сражения.

К концу XVIII века большинство первоначальных, выполненных из свинца скульптур Большого каскада из-за недолговечности материала пришло в негодность. В 1799 году их решили заменить бронзовыми. К изготовлению скульптур были привлечены лучшие скульпторы того времени, в том числе Ф. Ф. Щедрин и И. П. Прокофьев. Первый из них выполнил скульптуру «Нева», второй – «Волхов». Установленные по обе стороны Большого каскада, они тут же породили замысловатую легенду, кочующую с тех пор по литературным источникам. Будто бы скульптурная группа первоначально была выполнена одним автором, представляла собой единую композицию, но затем «была расчленена на две отдельные фигуры».

Среди местных жителей бытуют легенды о том, что некоторые фонтаны Петергофа придуманы лично императором. Например, по его проекту якобы выстроен фонтан «Пирамида».

На мраморной террасе Монплезира стоит бронзовая статуя Нептуна, менее всего напоминающая греческого бога морей и потоков с трезубцем и более всего – ярославского мужика с вилами. Известно, что Нептун отлит в 1716 году на Московском литейном заводе по рисунку Петра I. На этот счет живет в Петергофе стародавнее предание. Будто бы у Петра был хороший знакомый, богатый купец из местных, часто посещавший государя в Монплезире. Рассказывают, что купец был застенчив как красная девица, и, когда Петр водил его по залам своего «голландского домика», приходил в замешательство, смущался и не знал, куда деться от стыда, видя обнаженные тела на картинах. Петра это приводило в неподдельный восторг. И вот однажды, рассказывает легенда, ему пришла в голову вздорная мысль подшутить над простодушным провинциалом. Петр набрасывает рисунок… и образ стыдливого мужика, выполненный в лучших традициях древнерусской деревянной скульптуры, запечатлевается в бронзе. Правда, снисходительный Петр оставил на бедрах несчастного что-то вроде повязки, опять же весьма далекой от античных образцов.

Монплезир был одной из наиболее любимых построек Петра в Петергофе. Он любил бывать здесь, любуясь морским простором Финского залива. В спальне бережно хранилась его постель, согласно преданию, поставленная им самим таким образом, чтобы при пробуждении «первым предметом глазам его представился Кронштадт, ясно отсюда видимый».

Стараясь ни в чем не отставать от своего повелителя, всесильный герцог Ижорский Александр Данилович Меншиков закладывает на южном берегу Финского залива, напротив Кронштадта, дворцовый комплекс, положивший начало городу Ораниенбауму и великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине XVIII века благодаря праздничной архитектуре Антонио Ринальди. Дворец стоял на возвышенной террасе, а внизу более чем на версту тянулись к морю болота, поросшие камышом и высокой травой. Для сообщения с морем был прорыт так называемый Морской канал. Сохранилось предание, что дворец и канал были построены по просьбе Екатерины I. Как и в случае с «путевыми светлицами» в Петергофе, заботливая Екатерина, беспокоясь о безопасности супруга во время поездок его в Кронштадт в бурную погоду, считала, что Петр непременно на обратном пути заедет к своему любимцу, а от него уже сможет вернуться в Петербург берегом на лошадях. Канал, по преданию, вырыли всего за три дня девять тысяч крепостных Меншикова, снятых для этого со всех строек светлейшего.

По другому преданию, тот же канал был прорыт по иному случаю. Однажды, рассказывает оно, Меншиков ожидал царя на дороге, ведущей из Петербурга в Ораниенбаум. Но Петр решил отправиться к нему по заливу в шлюпке. Однако мелководная прибрежная полоса, заросшая камышом, не дала лодке подойти к берегу. Рассерженный царь велел поворачивать обратно. Тогда-то Меншиков прервал на три дня все строительные работы в Кронштадте, чтобы прорыть канал к Нижнему саду Ораниенбаума. Проехав по нему, Петр будто бы сказал: «Дело знатное, хотя, должно быть, немного и коштовато». Герцог Ижорский, замечает Пыляев, «не любил скупиться, когда дело требовало издержек». Как мы знаем, император сам был равнодушен к роскоши, но поощрял страсть к ней в других.

В 1780 году, через пятьдесят один год после смерти Меншикова, городу Ораниенбауму, только что возведенному в ранг уездного, был пожалован герб. Загадочная и необычная для русской геральдики символика его – померанцевое дерево с плодами на серебряном поле – восходит к первому десятилетию XVIII века, когда Меншикову для обязательной застройки были пожалованы Петром земли вдоль южного берега Финского залива. Скорее всего, этот герб первоначально относился к меншиковской усадьбе. Во всяком случае, еще в 1761 году, задолго до утверждения герба, на гравюре Ф. Внукова и Н. Челнокова по рисунку М. И. Махаева «Проспект Ораниенбаума, увеселительного дворца ее императорского величества при Финляндском заливе против Кронштадта», уже изображен геральдический знак с померанцевым деревом в кадке. На той же гравюре, слева от дворца, хорошо видна не сохранившаяся до наших дней Померанцевая галерея, в которой, кроме лимонов, винограда, ранних овощей и ягод к столу хозяина, выращивались декоративные померанцевые деревья. Существует предание, что «при первом прибытии сюда русских было найдено оранжевое дерево».

Экзотическое название города Ораниенбаума всегда вызывало повышенный интерес и вполне понятное любопытство обывателей. Немецкое Orange (апельсин) плюс Baum (дерево) – сочетание вполне понятное и прозрачно ясное, тем не менее, не всегда удовлетворяло пытливому русскому уму. Появлялись другие версии. В 1703 году Петр посетил усадьбу Меншикова вблизи Воронежа и будто бы назвал ее Ораниенбургом, вполне в соответствии с тогдашней модой на немецкие названия городов. А Меншиков, желая польстить царю, слегка изменив это имя, назвал свой приморский замок на берегу Финского залива Ораниенбаумом.

Основной пласт царскосельских легенд и преданий приходится на «золотой век» Екатерины II. Здесь же уместно вспомнить о тех из них, которые имеют отношение к основанию блестящего Царского Села.

В начале XVIII века единственная дорога из Петербурга, минуя Пулковскую гору, поворачивала направо, шла вдоль огромного лесного массива и затем, резко повернув на юго-восток, пробиваясь сквозь дремучий лес, заканчивалась при въезде на бывшую шведскую мызу Saris hoff, что значило «возвышенное место». Правда, легенды возводили это название к имени какой-то «госпожи Сарры» – по одной версии, и «старой голландки Сарры» – по другой. Легенда вполне логичная, поскольку в начале XVIII века название царской резиденции писали через букву «С» – Сарское Село. К этой мифической Сарре Петр якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком. В 1710 году эту мызу на сухом возвышенном месте Петр пожаловал Меншикову, но через какое-то время передал ее во владение ливонской пленнице Марте Скавронской – будущей своей жене Екатерине Алексеевне. В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превратилась в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина жила здесь простой помещицей в деревянном доме, окруженном хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжал царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки с близкими друзьями.

Только в 1718 году Екатерина начала строить каменный дом, с которым связана одна сентиментальная легенда, записанная Штелиным. Приводим ее в пересказе И. Грабаря.

«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица предложила будто бы своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, – сказал он».

Здесь следует упомянуть об одной легенде, целый цикл которых мы приведем гораздо позже. Это легенды о знаменитой Янтарной комнате Екатерининского дворца в Царском Селе. Там она появилась только в середине XVIII века. Ее перевезли в Царское Село из Зимнего дворца, когда началась его перестройка. Но в России Янтарная комната находилась с 1717 года. По официальной версии ее подарил Петру I Фридрих Вильгельм I. Но есть легенда о том, что Петр, находясь в гостях у германского императора просто выклянчил у него это янтарное чудо.

Происхождение названия острова Котлин, на котором расположен Кронштадт, историками не раскрывается. На шведских и финских картах в разное время он был и Риссертом, и Риттусаари, и Кеттусаари, и Рычретом. Однако в грамотах XIII века он упоминается под названием, очень близким к современному – Котлинген. Впрочем, и Финский залив в старину назывался Котлинским озером. На этот счет фольклор более однозначен, чем историки. Он толкует название острова следующим образом. Когда к острову в сопровождении галиота впервые подошла яхта Петра I, солдаты шведского сторожевого отряда, завидев русские корабли, бросились к лодкам и скрылись. Бегство их было столь поспешным, что на неприятельском привале остался гореть костер, на котором в котле варилась еда. «По сему происшествию остров назван Котлиным», – писал первый историк Балтийского флота Н. А. Бестужев, изложивший это предание.

Кстати, современные кронштадтцы не без удовольствия рассказывают легенду о появлении на Руси понятия «шведский стол». Это, утверждают они, как раз та, еще не успевшая остыть еда, которую в панике оставили шведы, стремительно убегая при появлении русских, и которой с лихвой хватило на всех прибывших с Петром I солдат.

В 1730 году мифический котел с дымящейся гречневой кашей попадает и на герб Кронштадта, опубликованный в «Знаменном гербовнике» с соответствующим описанием: «Щит разделен надвое вертикально, одно поле красное, а другое голубое, на голубом караульная высокая башня с фонарем, наверху корона, а на красном поле черный котел, кругом острова вода». В 1789 году этот герб без каких-либо изменений был высочайше утвержден.

Строительство Кронштадта Петр поручил Меншикову, однако не оставил своим вниманием этот важнейший для того времени военный объект. Зимой 1704 года, не щадя ни себя, ни подчиненных, Петр не раз выходил в ледяное море, собственноручно замеряя глубины, и намечает место строительства крепости на южной оконечности Котлина. Из Воронежа, куда вскоре ему пришлось отправиться, Петр срочно прислал Меншикову собственный проект крепости. Едва появившись в Петербурге, он тут же вновь отправился на строительство Кронштадта. По преданию, в районе Лесной гавани Кронштадта для Петра специально был выстроен дворец, называвшийся Подзорным, «из коего он мог видеть всякое приходящее с моря судно».

И еще один петербургский обычай современный кронштадтский фольклор связывает со своим островом. Однажды в Кронштадт неожиданно прибыл Петр I. Потребовал к себе главного подрядчика. Но тот оказался на обеде. «Хорошо, – недовольно проворчал царь, – подожду, пока он отобедает». Когда же тот появился, царь нетерпеливо велел позвать другого строителя. И услышал в ответ: «Он, государь, только что пошел обедать». – «Ладно, потерпим», – едва сдерживаясь от гнева, произнес Петр. Но когда эти двое, отобедав, пришли к Петру, оказалось, что необходимый ему третий человек тоже пошел перекусить. «Да, что же это! – в сердцах воскликнул государь. – Пусть же отныне все обедают одновременно». – «Да, как же это сделать? – взмолились присутствовавшие. – Часов же у нас нет». И тогда Петр приказал, чтобы впредь ровно в полдень с крепостной стены палила пушка. Обычай понравился. Уже потом, говорят кронштадтцы, его в Петербурге переняли.