Свобода, власть и собственность

Агрессивная конкуренция наиболее полно и однозначно описывает и определяет капитализм.

Соревновательная же конкуренция определяет с неизбежностью все описанные выше принципы и институции самоуправления: групповую собственность, государственное расширенное воспроизводство, новый тип государства и т. д.

Но какова форма конкуренции при госкапитализме? Сам госкапитализм утверждает, что он вообще уничтожает конкуренцию. («Социалистическое соревнование» — столь же «реальное» понятие, как и социалистический реализм!) Но жизнь без конкуренции — немыслима. И, на мой взгляд, государственный капитализм заменяет экономическую конкуренцию АДМИНИСТРАТИВНОЙ. Конкуренцией между администраторами за лучшее выполнение планов и указаний свыше, или точнее, за более ловкий обход их под напором сиюминутной экономической необходимости (необходимости затыкания брешей). Или еще проще — за «красивые» цифры в отчете, за «накопление» цифр.

И если для капиталистической конкуренции характерен лозунг:

«деньги не пахнут!»,

то для административной:

«Цифры не пахнут!».

Таким образом, диалектическая триада приобретает следующий окончательный вид: агрессивная экономическая конкуренция — агрессивная административная — и вновь экономическая, но соревновательная конкуренция.

Диалог со скептиками

Иные люди преднамеренно или по неведению отождествляют самоуправление с анархосиндикализмом. На самом же деле программы анархосиндикалистов имеют столько же общего с изложенной выше, сколько, скажем, телега с автомобилем. Причем, телега без колес! Ибо для всех анархистских программ характерно либо отрицание государственной власти — передних, рулевых колес, — либо отрицание «капиталистической стихии»: торговли, свободного рынка, конкуренции — то есть ведущих, задних колес. Либо того и другого вместе.

Между прочим, необходимо ясно представлять себе, почему анархисты отрицали государство, хотя многие из них, что называется, были не глупее нас. Дело было, очевидно, в «строительном материале». Он, как известно, оказывает влияние даже на замыслы зодчего, и уж тем более велико его влияние в «социальной архитектуре»: люди — не мертвые кирпичи.

Анархисты недавнего прошлого имели дело, например, в России в основном с крестьянскими массами (а на Западе — с рабочими и мелкой буржуазией). И анархисты где-то, видимо, понимали, что темные, необразованные люди не смогут распоряжаться сложным аппаратом государственной власти (плюс эмпиризм: государственный аппарат представлялся неизбежно громоздким и сложным в управлении). Следовательно, кто-то неизбежно начнет распоряжаться от их имени, а потом и против них. Вот анархисты и разрубали с плеча этот гордиев узел — просто упраздняли государство. Почему, мол, вообще нельзя без него обойтись?! То есть впадали в утопию, за что их и били непрестанно.

В сущности, и ленинская идея диктатуры пролетариата (диктатуры большевиков от имени пролетариата) и огосударствления всей экономики были попыткой противоположным образом — на вид менее утопичным — построить «светлое здание» из «темного материала». (В ожидании революции в образованной Европе).

Но за пятьдесят лет, с семнадцатого года, Россия прошла не один, а два этапа развития: из крестьянской страны — в рабочую, а затем — в инженерно-рабочую (сегодня в СССР в один год выпускается больше инженеров, чем было их в России к 1916 году). И только теперь мы можем проектировать, наконец, новую «машину» с колесами, способную двигаться.

Необходимо вкратце остановиться еще на некоторых, наиболее расхожих аргументах противников самоуправления, которые могут показаться или кажутся убедительными. Довольно полно они представлены в статье М. Михайлова «Не третий путь, а миф» («Русская мысль» от 11 и 17. 5. 72 г.). Михайлов считает вредным мифом не только самоуправление, но и вообще любой новый путь. Он против любой «ломки жизни», даже в СССР. Достаточно ликвидировать монополию КПСС и установить многопартийную парламентскую систему. Все зависит от «головы», утверждает М. Михайлов, а не от экономического «тела». Однако, конкретные аргументы против самоуправления Михайлов берет из югославского опыта, считая, что в этом случае «голова» почему-то не влияет на «тело».

Но вот мнение на этот счет другого югослава:

«Рабочий может быть неудовлетворен организацией труда на предприятии, а как только он начинает ее критиковать, его исключают из Союза Коммунистов».

«На руководящих постах в нашей стране все меньше рабочих… мы недостаточно стремимся привлечь их в Союз Коммунистов и в наши руководящие органы».

Я цитирую выступление И. Тито (от 24. 5. 72 г.).

Думается, что в это свидетельство трудно не верить: вряд ли Тито стал бы измышлять подобные факты, сокрушающие миф о подлинном самоуправлении в Югославии.

Неудивительно, что по свидетельству того же Тито, «руководители банков занимаются махинациями» и «доходы растут быстрее, чем производство». Разве такое было бы возможно при настоящей самоокупаемости предприятий и действительно свободном рынке? Ясно, что речь здесь идет не столько о самоуправлении, сколько о самоуправстве руководителей, использующих в своих корыстных целях тоталитарную государственную «голову».

Михайлов пишет, что образование «клик» в производственных коллективах Югославии «часто приводило предприятия к границе банкротства». Почему могут появляться «клики» в Югославии, ясно из слов Тито. Удивительно другое, что они все-таки не приводили предприятия к банкротству! Значит, или вмешивалось государство (что недопустимо при групповой собственности), или все-таки срабатывал механизм далее ущербного самоуправления. В самых развитых и демократических буржуазных странах, которые ставит в пример Михайлов, предприятия часто приходят к полному банкротству. И в самоуправляющемся обществе некоторые предприятия, особенно вначале, возможно тоже будут приходить к банкротству и самоликвидации. Но ведь это неизмеримо лучше, чем если они будут висеть на шее всего общества, как висят добрых 90 % предприятий в СССР.

«Демагогия, коррупция, дезинформация, моральный террор, — пишет М. Михайлов, — возможны и на каждом предприятии, в среде его „собственников“, тем более в положении, в котором от правильного решения зависит не только прибыль всего предприятия, но часто и его будущее».

(Выделено мною. — В.Б.).

Но это все равно что сказать, что человек способен расточительно относиться к своим собственным деньгам, «тем более в положении», когда от этого зависит, не помереть ли ему с голода! Думается, что в таком положении люди значительно менее склонны расточительно относиться к своим собственным деньгам, нежели к казенным. Другое дело, если слово «свои» поставить в кавычки, как ставит сам Михайлов слово «собственники», освобождая нас от труда проделать это за него. Ведь только собственники в кавычках способны вести себя таким противоестественным образом.

И, наконец, мы знаем, что «клики», коррупция и пр. имеют место не только в коллективах Югославии, но и в иных странах с высокоразвитой парламентской «головой». Что же касается группировок, то они будут действительно образовываться при самоуправлении как и везде, где действуют люди, а не муравьи. Но в условиях последовательной демократии, в полностью ответственных за свои действия коллективах они будут приносить больше пользы, чем вреда. Свобода образования группировок, т. е. свобода объединения людей и является одним из самых притягательных свойств самоуправления.

И совершенно не правомочно отождествлять группировки с партиями, как это делает Михайлов, пытаясь развеять «миф» о возможности беспартийного государства. Группировки единомышленников не только ничего общего не имеют с партиями, но и, как правило, противостоят им. Группировки не имеют ни дисциплины, ни профессионального руководства, ни устава и т. д. Они ничем не ограничивают свободу своих членов, обладающих инициативой. Они динамичны и нестойки. В партии или клики они превращаются лишь в условиях неполноценной демократии, в условиях агрессивной конкуренции и борьбы классов, сословий или национальной борьбы.

В Югославии низкий жизненный уровень и безработица! — слышим мы, наконец, от многих. Но разве можно забывать, что Югославия — отсталая в недавнем прошлом и бедная природными ресурсами страна, и что она окружена капиталистическими и «социалистическими» странами. Первые поглощают ее накопления, продавая ей недостающие материалы и сырье, вторые вынуждают постоянно расходовать средства на поддержание высокой обороноспособности. Все это замедляет расширенное воспроизводство, порождает безработицу и понижает жизненный уровень, помимо внутренних причин, указанных выше.

Самоуправление способно раскрыть все свои качества лишь в большой и развитой во всех отношениях стране. Самоуправление — это строй интеллектуализированного, «постиндустриального» общества. Капитализм ведь тоже не во всех странах дает одинаковые результаты! Но не станем же мы судить о возможностях капитализма по какой-нибудь, скажем, Южно-Американской стране.

На самом же деле Югославия, думается, являет собой миру пример того, что даже урезанное, угнетенное, полуфиктивное самоуправление дает живительные плоды.

В Югославии открытые границы, конвертируемая валюта, много конкурентноспособных предприятий и свобода печати, какой не снилось советским людям. Не знала Югославия и такого террора, который пережили все «соцстраны». И, возможно, Югославия — единственная социалистическая страна, которая в своем развитии сможет обойтись без революции. В широком смысле этого слова.

Понимая все же притягательность самоуправления для подневольных людей, Михайлов признает все-таки, что «кое-где этот лозунг может принести пользу, поскольку он расшатывает существующий строй, но серьезно считать, что самоуправление является чем-то большим, чем переходным лозунгом… это значит вводить себя в обман». Но ведь агитировать за самоуправление, чтобы расшатать существующий строй, считая про себя самоуправление переходным укладом, значит… обманывать кого-то другого! Зная демократизм Михайлова, я склонен считать это обмолвкой, возникновению которой однако способствовала логика занимаемой им позиции.

И еще об одном аргументе скептиков. Почему самоуправляющиеся предприятия не вытесняют капиталистические в демократических странах? Ответ простой: им надо для этого накапливать капитал и превращаться в акционерное капиталистическое предприятие!

Свобода соревнования укладов возможна лишь, когда государство будет конкурировать в расширенном воспроизводстве с кем бы то ни было. Вот если тогда самостоятельно расширяющиеся предприятия (коллективные или частно-акционерные) смогут все же платить своим пролетариям много больше, чем будут зарабатывать коллективные хозяева (на создаваемых и передаваемых им государством предприятиях) — тогда первые и победят. Рабочая сила потечет к ним. Люди предпочтут быть богатыми пролетариями, нежели бедными хозяевами! Самоуправление — открытая система!

А пока достаточно и того, что пускай и в малом числе, но самоуправляющиеся предприятия все же существуют в мире — в Западной Германии, например, в Израиле (кибуцы), в Испании, в Англии.

И еще к вопросу о свободе соревнования укладов. Хэмингуэй пишет, что итальянский фашизм возник из-за страха власть и деньги имущих перед начавшимся процветанием кооперативных предприятий в северной Италии. А Хэмингуэй хорошо знал Италию того времени, жил там и работал.

Этот диалог со скептиками мне хочется закончить словами Олдоса Хаксли из уже упоминавшейся его работы:

«Пусть редкие пока голоса сторонников самоуправления тонут в хоре централизаторов справа и слева. Кто знает?! Голоса первых христиан также тонули в сонме насмешек и поруганий!».

Олдос Хаксли написал это в 1945 году (!), и уже с тех пор голосов этих в мире много прибавилось. И уже танками (не львами!) приходится расправляться со сторонниками самоуправления «4-му Риму». Именно против рабочих советов и реформ Ота Шика шли советские танки на Будапешт и Прагу.

И не случайно сравнивает О. Хаксли сторонников самоуправления с христианами, ибо именно в обществе самоуправления по-настоящему воплотятся и восторжествуют гуманные принципы христианства.

У всех сторонников самоуправления могут существовать ошибочные взгляды на отдельные элементы устройства общества, в том числе и у автора этих строк. Проблемы будут возникать и при реализации идей самоуправления, когда как будто бы все будет к тому времени продумано. Но, повторю, если что-то внушает сомнение, если что-то окажется плохим в доме самоуправления, надо перестраивать дом, но не ломать фундамент, ибо в силах людей перестроить и изменить все, что угодно, кроме основ собственной природы, которая и является фундаментом самоуправляющегося общества.

Вернемся вновь на Российскую почву

Если для развитых демократических стран путь к самоуправлению может лежать через эволюционное развитие (но, конечно, не без борьбы!), то для нынешней России самоуправление представляется наиболее вероятным укладом вскоре же после падения существующего режима. В современной России капитализм нереален: нет капиталистов и капиталов, утеряны соответствующие навыки и традиции, да и, главное, нет желания у большинства советских подневольных людей всё это иметь.

Этого, например, нельзя сказать о закавказских республиках и среднеазиатских. Благодаря целому ряду факторов там сохранились и подпольные капиталисты, и соответствующие навыки, и даже имеются начальные капиталы. И в то же время там относительно малочислен инженерно-рабочий слой, более всех заинтересованный в самоуправлении. Думается, что если этим республикам предоставить свободу выбора, то они возможно предпочтут капитализм.

В России же решающий фактор — наличие огромной, гипертрофированной индустрии (и соответствующей армии инженеров и рабочих), поэтому и строй всей страны будет определяться, по крайней мере на долгие годы, статусом этой индустрии. Некоторые мечтают «приватизировать» ее с помощью акций. Но это — несбыточные надежды. Рабочие и инженеры вряд ли добровольно согласятся на то, чтобы их доходы попадали в руки бывших советских дельцов и коллаборантов власти. Да и все равно это мало принесет средств, учитывая колоссальную стоимость современной индустрии.

Ряд людей и групп в эмиграции предлагают так называемую смешанную экономику. Тяжелую и среднюю промышленность (то есть примерно 80 % промышленности!) оставить в руках государства, а часть мелкой легкой промышленности, торговлю и обслуживание передать в частные, кооперативные или «самоуправляющиеся» руки. Панацеей от всех бед эти люди считают ликвидацию КПСС.

«Ликвидируйте политическую монополию КПСС над государством и обществом — и нет больше класса „гегемонов“, и открываются возможности и для смешанного хозяйства… и для неадминистративного планового хозяйства»

(М. Михайлов).

Но в СССР давно уже существует фактически беспартийное общество. КПСС — это не партия, а декорация партии. С того момента, как все ключевые посты в государстве захватывают члены одной партии (и оппозиционные партии уничтожаются), она превращается в сообщество чиновников, связанных двойной дисциплиной и маскирующих свое господство партийными билетами.

Ликвидировать монополию КПСС сегодня — означает снять с работы 90 % всех руководящих работников во всех областях государства. Но нельзя снять даже и 70 %, если поставить себе целью сохранить в руках государства большую часть промышленности.

Что изменится от того, если отнять у нынешних чиновников их партбилеты? Люди их ненавидят и всё равно не будут их слушать. Восставшие польские рабочие, например, первым делом потребовали поголовной смены руководящих кадров. Что же говорить о советских рабочих и инженерах, которые пятьдесят лет терпят своих чиновников, про которых сегодня с еще большим основанием можно сказать ленинскими словами, как о «подлецах и насильниках по природе своей».

При такой ситуации не будет ни заинтересованности, ни дисциплины. Начнется развал, инфляция и разруха, которых так боятся противники революций и «ломки жизни».

И не стоит здесь повторять, что сохранение большей части промышленности за государством означает сохранение госкапитализма со всеми его «прелестями», как и нет никакого смысла доказывать очевидную истину, что государственной промышленностью невозможно управлять иначе, как административно-плановыми методами (с планами на текущую работу предприятий, которые также являются предметом жгучей ненависти советских людей).

Короче говоря, и «голова» и «тело», по терминологии М. Михайлова, одинаково важны. Тоталитарное «тело» так же неизбежно приводит к всеобщему тоталитаризму, как и тоталитарная «голова».

НЭП (та же смешанная экономика!) дал некоторый положительный эффект лишь потому, что не было еще тогда в России гипертрофированной тяжелой индустрии, были еще целы кадры мелких капиталистов и частные средства, которые смогли обеспечить быстрое возрождение частного сектора, и существовало крепкое и многочисленное единоличное крестьянство — база частного сектора НЭПа.

И все же НЭП был обречен. Государственный сектор, если он преобладает, неизбежно давит частный: начинает остро нуждаться в притоке капиталов для затыкания брешей от многочисленных потерь, и капиталы эти он высасывает из частного сектора.

«Есть только один способ экспроприировать правящую элиту, не восстанавливая класса буржуазии — резко сократить монопольный государственный сектор, передать большинство средств производства, заводы, институты и т. д. в собственность трудовых коллективов» — провозглашают в известной самиздатовской работе «Время не ждет» С. Зорин и Н. Алексеев.[17]

И с ними трудно не согласиться, если реалистически подходить к жизни. Предлагать как конечную цель смешанную экономику (то есть оставить львиную долю промышленности в руках государства) значит фактически не предлагать ничего, а точнее — предлагать развал и анархию. За программами смешанной экономики часть скрывается легко угадываемое желание сохранить Россию сильной, «единой и неделимой» империей, сохранив индустриальную (военную!) мощь государства.

Подобные позитивные программы по существу, повторяю, не являются позитивными. Они представляют собой не синтез, ныне необходимый, а механическое смешение всего и вся по принципу: взять 70 г. государственной собственности, 15 г. — частной, 10 г. — кооперативной, 5 г. — групповой, всё это подсластить местным «вспомогательным» самоуправлением, добавить демократических свобод по вкусу и запекать в многопартийном тесте.

Но требование многопартийной системы, казалось бы, является всё-таки серьезным позитивным элементом большинства программ противников ленинского социализма.

Однако, как мы уже говорили выше, этого, во-первых, совершенно недостаточно для ликвидации режима государственного капитализма, а во-вторых, образование мощных партий, способных руководить государством, дело длительное в реальных условиях нынешней России.

Не мешает посмотреть и на то, что сейчас происходит с партиями в развитых капиталистических странах.

Возьмем для примера США — самую развитую капиталистическую страну. В США (где никогда, как известно, не было «классической» классовой борьбы) если прежде и существовало заметное различие между демократической и республиканской партиями (а в период обострения классовой борьбы, в начале века, появилась и заметная рабочая партия Хейвуда «I.W.W.»),[18] то сейчас различие уже явственно сходит на нет. Растворяются классы и растворяются партии.

США — страна наиболее свободного федерального самоуправления, и вот, выборы в Конгресс происходят там уже больше по принципу выборов представителей от штатов, чем по партийной принадлежности. Больше конкурируют личности кандидатов и их личные программы, чем партии с их программами. Конгрессмены более ответственны перед своими избирателями и штатами, чем перед своими партиями, и чаще голосуют в Конгрессе не по своей партийной принадлежности, а по своим и своих штатов интересам: демократы с республиканцами против демократов и республиканцев. Не группировки превращаются в партии, а партии распадаются на межпартийные группировки. Эти партии фактически представляют собой рудименты старого классового общества.

Кроме того, США единственная, кажется, страна, где существует железное ограничение срока пребывания у власти президента (то есть высшей исполнительной власти страны) и всей его администрации, которая должна уходить вместе с ним. Сказывается самоуправление! Свободные «коллективы» штатов (и корпораций) естественно заинтересованы в объективной, подчиненной воле большинства штатов государственной власти.

Теперь сравним США и СССР. Оба государства представляют собой две крайности сегодняшнего мира. И как все крайности они во многом сходятся. И там и здесь нет четких классов. И в США самые мощные после СССР, государственная машина и военно-промышленный комплекс. И в США уже начинается борьба людей изо всех слоев общества против этих «машин» — от бывшего президента Эйзенхауэра до студентов. И даже Никсон в своем новогоднем послании Конгрессу в конце 1971 г. сказал знаменательные слова о том, что государственная машина в США растет и усиливается, в то время как жизнь становится все более неуправляемой. И будущие благополучие и жизнеспособность страны зависят от того, сумеют ли американцы добиться, чтобы широкие слои граждан могли оказывать конструктивное влияние на жизнь общества и государства.

Думается, что и будущее народов Советского Союза зависит от этого, по крайней мере, никак не меньше.

Но способны ли советские люди к самоуправлению?

Андрей Амальрик отвечает категорически:

«Русскому народу… почти совершенно непонятна идея самоуправления».[19]

И ему вторят многие голоса: нужны традиции, которые вырабатываются очень медленно. Они стали только-только складываться в старой России и были пресечены Октябрем. За советский период люди и вовсе отвыкли от самостоятельности.

На первый взгляд звучит убедительно. Но и тут при более глубоком и спокойном размышлении всё предстает в ином свете.

Медленно вырабатываются традиции и навыки? Конечно, медленно — в условиях ограниченной, полуфиктивной свободы, при отсутствии заинтересованности (в этом случае) в самоуправлении. Какие права были у тех же земств в царской России? Какие средства и возможности? Какой узкий круг людей они интересовали! В таких условиях достаточные навыки к самоуправлению у большинства народа вообще никогда выработаться не смогут. История развития этих навыков, как и история доброты, топчется на месте и всё по тем же самым причинам.

На примере воспитания детей мы знаем, что лучшее средство воспитания самостоятельности — это предоставление самостоятельности. По принципу: бросить не умеющего плавать в реку. Если же откладывать предоставление самостоятельности до того момента, когда человек наконец созреет для нее, то такой момент может никогда и не наступить. (Не случайно советская молодежь отличается инфантильностью).

Советские люди отвыкли от самостоятельности больше других? Верно. Но, добавим мы, и больше других истосковались по ней. И не все отвыкли в одинаковой степени, чтобы быть к ней совершенно неспособными. Инженеры и рабочие в силу самого характера своей деятельности и труда вынуждаются постоянно принимать самостоятельные решения. То, что решения эти направлены в основном на обход указаний и планов, спускаемых сверху, в данном случае отрицательного значения не имеет. Если бы советские люди этого делать не умели, жизнь в стране сделалась бы физически невозможной.

Инженерно-рабочий слой, как и научную и лучшую часть гуманитарной интеллигенции России смело можно бросить в «реку» самостоятельности и самоуправления. Эти люди не «утонут» еще и по той причине, что все будут находиться примерно в одинаковом положении, будут начинать от одного уровня. (Монополия внешней торговли в переходный период должна, конечно, оставаться в руках государства и ограждать молодые коллективы от внешней конкуренции). Мыслимо и приглашение в страну иностранных специалистов по научной организации труда и управления для консультаций, обучения и помощи в организации широкой сети специальных курсов.

Необходим, разумеется, и переходный период для поэтапного вступления коллективов в полное самоуправление и для налаживания его на всех уровнях. Но перспектива должна быть ясной, чтобы предотвратить разруху, а может быть и междоусобицу. И эта перспектива должна быть гарантирована всеми другими реформами государственной власти, о которых мы говорили выше. «Голова» должна быть переделана, конечно, в первую очередь. Советы инженеров, рабочих и т. д., как и их центральные координационные и законодательные органы, должны быть созданы как можно быстрее.

В заключение (для особо закоренелых скептиков) я хочу привести высказывание специалиста, доктора исторических наук, председателя исследовательской секции по социологическим проблемам села АН СССР Ю. Арутюняна.

В начале 1972 г. на страницах «Литературной газеты» прошла дискуссия о так называемых шабашниках — самодеятельных строительных бригадах, по сей день преследуемых властями как паразитический элемент. Эти бригады строят дома для частных лиц в деревнях и различные хозяйственные постройки для смелых председателей колхозов, отчаявшихся дождаться государственной помощи. Ю. Арутюнян, включившись в эту дискуссию, обобщая наблюдения возглавляемой им секции, пишет:

«Эти бригады отличались удивительной сплоченностью, основанной на здоровых коллективистских началах. Все вопросы обсуждались „миром“, и уж что решалось, то становилось законом. Отсутствие пьянства, взаимная выручка, стремление довести строительство до конца, сделать все, как надо, чтобы заказчик не был в обиде, — этим отличались бригады.

Производительность их труда была такова, что ломались все привычные нормы и мерки. Если бы колхозы поставляли материалы без перебоев, то производительность была бы еще выше».

Комментарии к его словам излишни.

Конечно, этого еще мало для успешного функционирования самоуправления в масштабах всего государства. Многому придется наверное учиться людям на ходу, обжигая руки. Но сейчас, в отличие от 1917 года, другого, благополучного (!) пути у России не видно, и пока она не вступит на этот новый путь, она для него и не созреет окончательно.

* * *

В заключение хочется еще раз подчеркнуть, что изложенные в этой главе принципы общества самоуправления соответствуют не только специфике человеческой природы, но и вытекают из специфики положения современной России.

Напомню ряд важнейших пунктов этой специфики.

1. Сильнейшее неуважение к государственной власти как таковой, к ее институтам и учреждениям, к «казне» и казенному имуществу. Это неуважение существовало еще и в старой России и усилилось в советский период.

2. Тенденция (вековая инерция) к авторитаризму и бюрократизации любой власти.

3. В то нее время отсутствие демократического прошлого и развитого правосознания, а также сложнейшие задачи переходного периода требуют создания сильной, дееспособной центральной власти.

4. Отсутствие предпосылок для быстрого формирования сильных партий. (Сравним с Испанией, Португалией и даже с Восточной Европой — пока еще!).

5. Крайняя степень незаинтересованности и непривычки к добросовестному труду из-за долгого отсутствия какой-либо экономической конкуренции.

6. Сильная неприязнь к традиционным формам социализма.

7. И в то нее время потеря сложных коммерческих навыков у большинства населения, в том числе и у подпольных «бизнесменов», обладающих как правило лишь навыками к паразитированию на супербюрократической советской системе. Отсюда и неприязнь большинства населения (особенно в РСФСР) к подпольным «бизнесменам», к их «бизнесу» и к «коммерции» вообще.

И список особенностей, разумеется, не исчерпывается этими пунктами.

Можно было бы почти все описанные выше принципы самоуправления выводить именно из этих особенностей, а не из специфики человеческой природы. И в этом случае иметь более защищенную от обвинений в утопизме позицию! Но это было бы неоправданной уступкой конформизму: главное все-таки в соответствии самоуправления основополагающим свойствам и потребностям человеческой природы. Однако специфика положения в стране разумеется тоже важна, и она наложила свой отпечаток на предлагаемую модель. Все идеи созревали в стране и из наблюдения за жизнью страны!

Приведу для примера принципы устройства государственной власти.

Государство как Совет представителей самоуправляющихся и прочих коллективов (и выборы преимущественно по производственному принципу) — это отвечает не только характеру общества свободных самодеятельных ассоциаций, но в реальных условиях России представляется и наилучшим решением задачи быстрого создания сильной и дееспособной центральной власти, в то же время предельно защищенной от авторитарно-бюрократических тенденций. Это относится также и к идее использования научных учреждений в качестве замены партий.

И даже предлагаемое разделение государственной машины на три независимых вертикальных секции (политической, экономической, научно-культурной), если вдуматься, служит задаче усиления центральной власти, точнее, центральных в данном случае властей. Будучи более свободными в действиях, такие «секционные» госаппараты (при всех прочих установлениях) обещают быть и более авторитетными, более оперативными, и их функции не будут перекрываться, как, скажем, это было с функциями хрущевских Совнархозов и Министерств.

Связь остальных принципов самоуправления с реальным положением в стране, думаю, еще более очевидна.

В Советской России и в соцстранах Восточной Европы, в отличие от Западных стран, все подготовлено для строительства общества самоуправления. Ничего иного, повторю, что способствовало бы оздоровлению жизни, немыслимо построить. Остается только «маленькая» проблема — как ликвидировать тоталитаризм, который со всеми своими «органами» и танками расположился на этой земле, как собака на сене!

И в итоге еще, увы, не известно, кому дальше до общества самоуправления: социалистическим странам или буржуазно-демократическим!

Глава IV

Размышления о методах и возможностях борьбы

Две концепции

Сейчас, после крушения надежд на самопроизвольную либерализацию существующего в СССР режима или на его одряхление вплоть до «естественной» смерти, остались лишь две концепции борьбы.

Одну можно назвать — насильственно-эволюционной, другую — революционной.