Море и яд

В это время раздался визгливый фальцет Асаи:

- Левое легкое полностью удалено, сейчас удаляется верхушка правого. До сих пор считалось, что одновременное удаление половины у обоих легких приводит к мгновенной смерти.

Сапоги офицеров неприятно заскрипели. Треск кинокамеры сразу оборвался, и только вода продолжала журчать, стекая на пол.

- Сорок... тридцать пять... тридцать, - отмерял кровяное давление Тода.

- Тридцать... двадцать пять... двадцать... пятнадцать... десять... Конец, - обернувшись к присутствующим, деловито доложил Тода и медленно поднялся.

Какое-то время все молчали, но потом, словно вода пошла через плотину, офицеры закашляли, заскрипели сапогами.

- Конец, говорите? - спросил толстый военврач, вытирая лоб платком. - Который час?

- Четыре часа двадцать восемь минут, - ответил Асаи. - Операцию начали в три часа восемь минут. Так что все продолжалось час двадцать минут.

Хасимото молча смотрел на труп. Рука профессора в окровавленной перчатке все еще сжимала сверкающий нож. Слегка отодвинув старика, старшая сестра Оба подошла к столу и накрыла труп простыней. Старик, пошатнувшись, сделал два шага в сторону и замер на месте.

Офицеры вышли из операционной в коридор, тусклые лучи послеполуденного солнца осветили окно.

Офицеры то смотрели в окно, то переглядывались между собой, то хлопали друг друга по плечу и деланно зевали.

- Подумаешь! Ну что тут особенного? - громко сказал один. Его зычный голос гулко прозвучал в комнате. - Мураи-сан, а у тебя такое лицо, словно ты с бабой переспал, - удивленно сказал он, показывая на одного из коллег. - Глаза покраснели, опухли...

Но воспаленные глаза были не только у того офицера, на которого он указал. И у остальных они маслянисто блестели. Да, такие воспаленные глаза и жирные, потные лица бывают после плотских утех.

- Да, верно, и голова что-то болит...

- Проводы лейтенанта Комори назначены в пять, правильно? Пойдемте пока на улицу, воздухом подышим.

И офицеры застучали сапогами по лестнице.

Когда шаги стихли, из операционной осторожно выглянула старшая сестра Оба. Убедившись, что в коридоре никого нет, она вместе с Уэда выкатила коляску, на которой лежало покрытое простыней тело, в коридор. Вышедший после них Сугуро, прислонившись к стене, слушал, как поскрипывает коляска. Постепенно скрип в пустоте длинного серого коридора затих.

Сугуро не знал, куда пойти, не знал, что делать. В операционной еще оставались Хасимото, Сибата, Асаи и Тода, но туда Сугуро вернуться не мог.

«Убил, убил, убил...» - не переставало стучать в голове. «Но я же ничего не делал». Сугуро изо всех сил старался отделаться от настойчивого голоса, повторявшего: «Убил, убил...» «Но я же ничего не делал». Однако и это оправдание, возникая, тут же исчезало. «Разумеется, ты ничего не делал. И тогда, когда умирала твоя «бабушка», и сейчас. Но ты всегда был рядом. Был рядом и ничего не делал». Прислушиваясь к своим одиноким шагам, он спускался с лестницы и думал о том, что всего два часа назад пленный тоже поднимался по этим ступеням, ничего не подозревая,. И в памяти Сугуро отчетливо всплыл этот слегка угловатый, растерянный человек. Потом он вспомнил, как старшая сестра Оба торопливо покрывала простыней изрезанное тело. Мучительная тошнота подступила к горлу. Прислонившись к окну, он пытался убедить себя, что это не от вида крови: ведь еще со студенческих лет он привык ко всему этому. Но нет, эта кровь и это тело отличаются от тех, что он видел раньше. А может, все-таки его затошнило потому, что он вспомнил отвратительную торопливость, с какой старшая сестра закрыла носилки белой простыней?

За окном в ранних сумерках ветер гудел в проводах подстанции. В пасмурном небе пролетели птицы, из трубы дезинфекционной камеры медленно подымался дым. Через ворота заднего двора с корзинами и лопатами шли медсестры. Все было, как обычно, как было вчера и позавчера.

Прислонившись к перилам, он ждал, когда пройдет головокружение. Потом шаг за шагом медленно спустился по лестнице.

Когда он вышел во двор, офицеров уже не было. Сестры, положив на газон лопаты и корзины, отирали лица полотенцами. Завидев их, Сугуро отвернулся и побрел в другую сторону.

- Сэнсэй! - окликнула его одна из девушек, усаживаясь на камень. - Сегодня опять профессора на обходе не будет?

Сугуро молчал. «В чем дело? Ведь сестры ничего не знают, почему же я прячу от них лицо?»

- Сэнсэй, а вы будете?

- Да, буду.

Он совсем забыл, что надо обойти больных общей палаты. Но разве может он теперь туда пойти? Как ни в чем не бывало разговаривать с больными, направлять их на рентген, выписывать лекарства. С завтрашнего дня опять начнется привычная жизнь практиканта. Неужели и старик, и Сибата, и Асаи, и Тода по-прежнему смогут обходить больных? Неужели смогут? Разве может начисто стереться в их памяти добродушное лицо пленного с каштановыми волосами? «Я не смогу...»

На земле, показывая свежий срез, торчал обрубок акации. Одной из тех акаций, которые много дней подряд окапывал старый сторож. Рассеянно глядя на черный обрубок, Сугуро подумал о старушке, которую унесли дождливым днем, запихав в ящик из-под мандаринов. Вот и акации нет. И старушка умерла.

- Уйду-ка я из клиники, - пробормотал Сугуро. - Сам разбил свою жизнь, сам... - сказал он, ни к кому не обращаясь, да и к кому он мог обратиться...

II

Тода вышел из операционной последним. В коридоре к нему с улыбкой подошел Асаи, держа в руках обернутый марлей тазик.

- Тода-кун, пожалуйста, отнеси это в конференц-зал.

- Хорошо.

- Там офицеры устраивают проводы.

- А что здесь?

- То, что заказал военврач Танака. Печенка пленного.

Тода отчетливо вспомнил большой белый живот пленного, лежавшего на операционном столе. Живот солдата, который казался ослепительно белым, когда старшая сестра покрывала его тело меркурохромом. Пленного уже нет. Вот только в тазике... Неужели все это правда? Тода показалось, что он видит чудовищный сон.

- Странно, правда? - понизив вдруг голос, прошептал Асаи. - Кажется, сколько трупов на своем веку перевидели, а вот не можем до конца изжить сантименты...

Осторожно подняв глаза, Тода искоса посмотрел на Асаи. Обычное, спокойное лицо. Очки, как всегда, немного съехали вниз.

Асаи появился в палатах во время обхода с невозмутимым выражением на лице, деланно улыбаясь. Он как ни в чем не бывало разговаривал с больными, насвистывал и прищелкивал языком, проверяя анализы в лаборатории. Трудно было даже предположить, что этот человек только что совершил убийство.

«Да и мое лицо, верно, такое же, - огорченно подумал Тода. - Ничего не переменилось. Я абсолютно спокоен, совесть не мучает меня. Напрасно я ждал, что она во мне проснется. Даже не ужасаюсь, что отнял у человека жизнь. Почему? Почему у меня такое каменное сердце?»

- Слушай, Тода, - загадочно улыбнувшись, опять заговорил Асаи, положив свою руку на руку

Тода, державшую тазик. - Я все собирался поговорить с тобой. Ты и дальше думаешь оставаться в институте?

- Да.

- А что ты скажешь, если тебя сделают ассистентом? Сибата-сан давно уже на это намекает.

- Но... видимо, есть более достойные люди, чем я, - не подымая глаз, ответил Тода, отлично понимая, что скрывается за словами Асаи. - Например, Сугуро.

- Сугуро - не та кандидатура. Он человек без будущего. Как он вел себя сегодня! Где он был?

- Как где? В операционной. Должно быть, стоял сзади и смотрел.

- Ты понимаешь, о чем я говорю! Надеюсь, он хоть болтать не будет. - Асаи приблизился вплотную к Тода, на его лице вдруг мелькнула тень озабоченности. - Если только пойдет слух...

- Думаю, опасаться нечего. Он человек малодушный.

- Ну, тогда можно не беспокоиться. А о моем предложении подумай. Слышишь? Ведь старик, сам понимаешь, выходит в тираж. Сибата и мы - вот кто поддержит престиж первого хирургического отделения. Так что, если будешь с нами заодно, пара пустяков рекомендовать тебя ассистентом. После сегодняшнего нам надо действовать сообща, понял?

Асаи ушел. Тода остался в коридоре с тазиком в руках. Он ощутил странную, глубокую усталость. Ему было ясно: слова Асаи «надо действовать сообща» означали круговую поруку соучастников преступления. Таким путем Асаи хотел избежать огласки, а заодно и укрепить свое положение в первом хирургическом отделении.

«Что, интересно, думает Асаи об этом куске в тазике? Неужели он уже забыл о пленном с пугливыми карими глазами, который всего два часа назад был еще жив, забыл о том, что умертвил его? Наверняка забыл - не успев выйти из операционной, он уже думает о своей карьере... Достойная восхищения расчетливость! Ну, а я сам? Разве не ужасно, что я,

почти не терзаясь, могу спокойно взирать на печень человека, которого сам убил?..»

Тода изо всей силы толкнул тяжелую дверь конференц-зала. Несколько офицеров обернулись на шум. Они сидели за длинным столом, уставленным блюдами и рюмками, и, сняв кители, грели руки над жаровней.

- Военврач Танака здесь?

- Скоро будет. А в чем дело?

- Вот то, что он просил.

И Тода, испытывая злорадство, поставил на стол тазик, прикрытый марлей...

Дверь конференц-зала закрылась. Перед ним опять вытянулся пустынный, серый коридор. «Если пойти назад, снова выйдешь к операционной, - подумал Тода, и его охватило непреодолимое желание зайти туда. - Одним глазом только взгляну, как там после этого... и уйду».

Гасли последние лучи солнца. Было тихо. Лишь иногда из конференц-зала доносились приглушенные голоса.

Спускаясь по лестнице, он вдруг остановился, повернулся и, прислушиваясь к своим шагам, гулко отдававшимся в пустом коридоре, направился к операционной.

Дверь предоперационной все еще оставалась приоткрытой. Он толкнул ее, и она тихо скрипнула. В нос ударил запах эфира. На столике белела пустая бутылка.

С минуту Тода постоял посреди комнаты. Вспомнилось восклицание 'пленного: «Это эфир!» В ушах еще звенел этот возглас, похожий на вскрик ребенка. На Тода неожиданно напал страх, он передохнул, волна страха отхлынула. Он успокоился и даже удивился этому.

Ему больше не хотелось переживать, не хотелось мучительных раздумий и раскаяния. Да, хватит! Он частенько бывал в этой комнате. И сейчас зашел сюда как врач. И разницы нет никакой.

«Здесь мы попросили его снять куртку, - мысленно воскрешал он в памяти одну картину за другой. - Он, как женщина, стыдливо закрывал руками грудь, поросшую каштановыми волосами. Сняв рубашку, он покорно пошел за Асаи в операционную».

Тода бесшумно открыл дверь в операционную. Повернул выключатель. На стены и потолок упал голубоватый свет бестеневой лампы. На потрескавшемся операционном столе лежал маленький кусок марли с темными следами крови. Но сейчас уже ничто не шевельнулось у Тода в душе.

«Неужели и впрямь у меня совершенно отсутствует совесть? Неужели не только я, но и все остальные так бесчувственны к своим преступлениям?»

Да, его-то, кажется, теперь уже ничто не проймет... Погасив свет, Тода снова вышел в коридор. Здесь было совсем темно. Он хотел уже уйти, как вдруг услышал тяжелые шаги по лестнице. Они медленно приближались к операционной.

Прижавшись к окну, Тода рассеянно смотрел, как в густых сумерках по коридору медленно идет человек в белом халате. Это был Хасимото.

Не замечая притаившегося Тода, он остановился перед операционной и, не вынимая рук из карманов халата, ссутулившись, тихо встал у двери. Его лица в темноте не было видно, но опущенные плечи, сгорбленная спина, тускло блестевшие серебристые волосы - все говорило о том, что он страшно подавлен. Профессор как-то сразу постарел. Он долго стоял, уставившись на дверь, потом повернулся и тяжело зашагал в сторону лестницы.

- Сэнсэй, зайдите, пожалуйста, в общую палату. Один больной с утра температурит, - сказала медсестра за спиной Сугуро.

Сугуро молча кивнул.

- Сегодня в палату никто не приходил: ни Асаи-сан, ни Тода-сан. Наверное, операция была?

- Нет..

- Но как же, ведь и старшей сестры не было, а нас почему-то ни с того ни с сего отправили копать бомбоубежище...

Сугуро исподлобья посмотрел на сестру, но она, простодушно глядя на него, ждала ответа.

- Хорошо, сейчас приду. Принесите, пожалуйста, стетоскоп.

Когда он вошел в общую палату и на него с белевших в полутьме коек уставились больные, он вздрогнул. Опустив глаза, он побрел между койками. «Не могу я больше смотреть на больных, - с мукой подумал Сугуро, - ведь они ничего не знают».

Температура поднялась у старика, лежавшего на койке его «бабушки». Увидев доктора, он пролепетал что-то, и губы его искривились, обнажив фиолетовые беззубые десны.

- Он говорит, мокрота его душит, - сказала с соседней койки Мицу Абэ и, посмотрев на старика, добавила: - Видишь, сэнсэй все-таки пришел...

Сугуро осторожно взял больного за руку. Рука была настолько тонкой, что он легко обхватил кисть двумя пальцами. Ощущая сморщенную, словно запыленную, кожу, Сугуро невольно вспомнил руки его «бабушки».

- Сэнсэй, помогите ему, - пробормотала Мицу.

Лифт с тяжелым скрипом спускался в темный подвал.

- Как противно он скрипит! Может, смазка кончилась? - сказала Уэда, глядя на облупившийся потолок кабины.

Но старшая сестра Оба не ответила. Она стояла с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Уэда показалось, что у старшей сестры более осунувшееся лицо, чем обычно. Она впервые видела лицо Оба так близко и, глядя на ее волосы, выбившиеся из-под белой шапочки, поразилась, что та совсем седая.

«Оказывается, она уже старуха», - подумала Уэда и неприязненно окинула взглядом старшую сестру. Когда еще давно, до замужества, Уэда начала работать в этой больнице, Оба, поступившая на четыре года раньше ее, была простой медсестрой.

Врачи ценили Оба, державшуюся обособленно, не заводившую подруг и всегда ходившую с непроницаемым лицом, но сестры сплетничали за ее спиной, считая, что Оба выслуживается перед начальством.

Оба никогда не пудрилась и не красила губы, как это делали другие сестры. Немыслимо было представить, что ее скуластое мрачное лицо может нравиться мужчинам.

«Потому-то и вылезла в старшие», - с завистью и ненавистью подумала Уэда.

Когда лифт остановился в подвале, Уэда выкатила коляску с носилками в холодный коридор. Голые лампочки тускло освещали запотевшие трубы на потолке. Когда-то здесь помещались ларек и кафетерий. Теперь этот заброшенный, пропыленный подвал использовался как бомбоубежище.

Когда Уэда покатила было коляску к моргу, помещавшемуся в конце коридора, Оба, до сих пор молча наблюдавшая за ней, отрывисто бросила:

- В другую сторону, Уэда-сан.

- Как, разве не в морг?

- В противоположную сторону! - резко повторила Оба, и лицо ее стало еще жестче.

- Но почему?

- Вас не касается. Делайте, что приказывают!

И покрытая белой материей тележка покатилась по пропахшему сыростью подвалу в другую сторону. Следуя за старшей сестрой, Уэда смотрела на ее угловатые мужские плечи и думала: «Она же сущий камень! Разве в ней есть что-нибудь человеческое?»

И вдруг ее охватило сумасшедшее желание расцарапать в кровь это непроницаемое, каменное лицо.

Свет тусклой лампочки падал на отсыревшие мешки с цементом, на сломанные лабораторные столы и стулья. Колеса тележки тоскливо скрипели.