Зона риска

— Что же тогда?

— Вот это и пытаемся выяснить. Видите ли, на лестничной клетке мы обнаружили следы борьбы... Причем достаточно ожесточенной. К сожалению, в одной из квартир было пусто, все на работе, а в другой включили телевизор, передавали фигурное катание, и они ничего не слышали. В подъезде было совершенно пусто. Есть и еще одна любопытная деталь: «Скорую помощь» по телефону-автомату вызвала девушка, она точно указала номер дома, подъезд и этаж. Потом позвонила нам...

Следователь все объяснял обстоятельно.

— Девушка была очень взволнована, она кричала, что вас убили. Мы приехали почти вместе со «Скорой». Конечно, рано или поздно на вас натолкнулись бы жильцы подъезда, но важны были даже не часы — минуты. Так что считайте, та девушка спасла вам жизнь...

— Она назвала себя?

— В том-то и дело, что нет. Как только убедилась, что вызов принят, сразу повесила трубку.

— И спасибо некому сказать... Загадочная история, — протянул Андрей.

— Вам она дорого обошлась, — откликнулся Ревмир Иванович. — Врачам было непросто привести вашу голову в порядок. А у нас, Андрей Павлович, все это квалифицируется как покушение на убийство. Вот так-то. Сегодня, так сказать, предварительная встреча. Я пришел просить вас вспомнить все, даже самые незначительные подробности последних месяцев. Иначе преступление останется нераскрытым и следующей жертве может повезти меньше, чем вам.

— Я, конечно, постараюсь, — пообещал Андрей.

— Условились.

— И все-таки я не понимаю, кто мог на меня броситься.

— Отыщем, Андрей Павлович.

— Хотел бы я посмотреть на этого типа.

— Законное желание, — без тени улыбки кивнул Ревмир Иванович. — И мы поможем вам его осуществить.

— А обрезок трубы? — Андрей подумал, что, может быть, это и есть ключ к тайне.

— Он был во дворе, в баке для мусора. Сейчас вы спросите, есть ли на нем отпечатки пальцев, и я вам отвечу, что нынче каждый ребенок знает из популярных телепередач: преступники в таких случаях надевают перчатки.

Андрей засмеялся.

— Я постараюсь все припомнить, — снова сказал он.

— Вернитесь в свое прошлое. Начните с того времени, когда возвратились из Африки. Вы ведь были там в командировке?

— В краткой поездке, всего на десять дней. А потом дней пять отписывался: материал опубликовали, он понравился. А я начал искать новую тему. Не очень просто найти такое, что интересно автору и полезно газете. Уже совсем решил поехать на БАМ, в Усть-Куте я был, когда там шел первый поезд, хотелось посмотреть, как все изменилось. И тут меня вызвал главный редактор. Это было ранней весной. Я хорошо помню, да, была ранняя весна, наша газета уже начала вовсю печатать заметки о севе в южных районах, и появились до смешного традиционные сообщения, что в Сочи зацвел миндаль...

ТЕМА С ОСТРЫМИ ГРАНЯМИ

— Есть одна тема, Андрей, — сказал редактор. — Она не в русле того, что ты обычно пишешь, но, может, это и к лучшему — посмотришь на нее свежим взглядом.

В кабинете редактора было тихо, а в редакционных коридорах и кабинетах в это время вовсю кипели страсти — скоро подписывать номер в свет, все торопились, наверстывая минуты.

Но это уже была доводка, шлифовка номера, все главные материалы вычитаны, и именно в эти часы редактор любил приглашать к себе специальных корреспондентов для разговоров о будущих материалах. Прилив редакционной энергии уже пронесся через его кабинет и сейчас пенил волны в типографии и других службах.

Редактора редко звали по имени-отчеству, обычно кратко: Главный — Главный сказал, распорядился, утвердил...

В последнее время, по наблюдениям Андрея, в журналистике появилось немало специалистов экстра-класса, умеющих автоматически выбирать нужные шрифты, ставить рубрики и линейки, но привносящих в газетную строку такой холод, что становилось не по себе. Главный в редакции Андрея еще не растерял умения не высчитывать, а увлекаться.

— Вот, старик, почитай-ка письмецо. Это отклик на статью о диких нравах в иных местах отдыха молодежи. Помнишь ее? «Гниль»...

Андрей помнил статью-размышление молодого журналиста, порою чрезмерно азартного и бескомпромиссного. Речь шла о молодежном кафе. Судя по письму, порядки там царили странные. Группа завсегдатаев устраивала драки, вовлекая в их орбиту случайно попавших посетителей, держала в страхе других ребят, спекулировала по малости. В угоду им худосочный оркестрик, исполнив для приличия одну-две популярные мелодии из кинофильмов, переходил на пошлый, но громоподобный репертуар, когда уже не слышишь музыки, а только видишь разгоряченные, потные лица и дергающиеся ноги. Официантки крайне неохотно принимали заказ на салаты, зато быстро несли вина и коньяки. Порою завсегдатаи что-то не могли поделить и тогда для дальнейших объяснений выходили на свежий воздух. Возвращались не все, иные с синяками, с разодранными рубашками. Причинами потасовок почти всегда были девчонки — здесь считалось в норме пригласить на танец незнакомую девушку, и, если она, как здесь говорили, «ежилась» или за нее вступался парень, который с ней пришел, вот тогда все и начиналось...

На редколлегии тогда спорили — стоит ли писать об этом. Решили — надо, хотя и не очень приятно, грустные факты.

«Для кого существуют такие кафе? Кто там хозяин — кучка распоясавшихся хулиганов или все-таки те, кому надлежит быть хозяином? Какая мораль здесь проповедуется?»

— спрашивал автор статьи.

И еще он писал:

«Я знаю, найдется немало людей, которые будут упрекать меня в том, что я пишу о нетипичном явлении, и главным будет такой аргумент — у нас растет здоровая, умная, грамотная молодежь. Кто спорит с этим? Однако кто не знает и того, что к постоянно повторяющимся случайностям в конце концов привыкают?»

Читательская почта после публикации оказалась большой. Отклики были разные. И такие, которые предвидел автор:

«Не умеете замечать хорошее в жизни, стремитесь очернить действительность...»

И другие письма были:

«Своевременное выступление, надоели всепрощенчество, снисходительность — они к добру не приводят».

Конечно, не обошлось без крайних выводов.

Большинство читателей сходились на мысли, что явление обозначено правильно, и с «потусторонней моралью», как говорилось в одном из писем, необходимо решительно бороться. Но то письмо, которое протянул Андрею редактор, выпадало из общей почты, было необычным. Выписанные ровным, круглым почерком старательной ученицы строки таили в себе тревогу. И опытные сотрудники в отделе писем немедленно и квалифицированно выудили его из общего потока.

«Я да и вся наша компания не читаем газет. И этот номер со статьей вашего корреспондента попался нам случайно — завернули в него бутылку портвейна. Когда употребляли вино на подоконнике в подъезде, кто-то обратил внимание на заголовок и сказал: «Детишки, это про нас...» Прочитали — и действительно, будто наше кафе и наша компашка описаны. Что вы хотите от этих ребят? Одеваются не так, как предки? Волосы длиннее, чем у этих серых, которые вкалывают до темноты в глазах? А кто установил, во что надо одеваться и какой длины должны быть волосики на темечке? Мы не маленькие, мы давно уже взрослые. Что хотим, то и делаем. Видишь парня в «вельветах», в кожаночке, посмотришь, как он все это таскает на себе, и сразу определишь: свой или чужой. Это как опознавательные знаки, понятные только посвященным. А ребята, которых вы в своей статье пытаетесь пропесочить, правильно живут. С такими весело, они открыто делают то, что хотят. Девчонку поучил за то, что не хотела с ним танцевать? А чего, спрашивается, притопала на танцы? Не хочешь — дома с мамочкой сиди. У нас в баре «Вечернем» тоже так бывает: строишь из себя бог знает что — пожалуйте на выход, поговорим. Когда-то, когда я была совсем маленькой, все люди казались мне добрыми и умными. А потом убедилась, что подлецов и в нашем просвещенном веке вполне достаточно. Потому мы и держимся друг за друга. Когда вместе, можно других прижать, а если одна — тебя прижмут. В редакции никогда не писала, но сейчас решила, потому что надоели вы все со своими сладенькими поучениями. К сему подписываюсь — Анжелика».

Письмо было написано быстро, судя по тексту, без особых размышлений, оно как всплеск воды в озере после брошенного камня.

Обратный адрес не обозначен. А почему Анжелика, понятно — в эти дни как раз шел кинофильм «Анжелика — маркиза ангелов» и у кинотеатров стояли длинные очереди.

— Обрати внимание — Анжелика, — иронически сказал Главный. — Читал?

— А чего, похождения дочери барона Сансе де Монтелу впечатляют.

— Значит, прочитал, раз даже это запомнил — барон Сансе де Монтелу...

— В вашей редакции, товарищ Главный, вкалывают интеллигентные люди.

— Не заводись, это ты умеешь. Лучше — твое мнение о письме.

— Если взялась за ручку, решила писать, спорить — значит, думает, пытается понять.

— Пожалей бедняжку, — пошутил редактор, — а она, если не понравишься, скажет тебе: пожалуйте на выход, поговорим. И будут ждать тебя трое плечистых ребятишек с узкими лобиками.

— Почему обязательно с узкими?

— Все они на одно лицо. Это как болезнь. Было время — челки на глаза навешивали, потом наголо брились, затем — патлы до плеч...

— А помнишь, когда серия фильмов о Тарзане появилась, мы все по деревьям лазили и истошно вопили — жуть...

— Особенно в парке вечером, как заорешь — все парочки на скамейках вскакивают, — засмеялся редактор.

Андрей тоже улыбнулся:

— Ты эти фильмы раньше смотрел, я позже — их долго крутили, ты раньше по деревьям прыгал, я позже, ты теперь редактор, а я, слава богу, всего лишь репортер.

— Тоже философ, — развеселился редактор. — Мол, переболеют, повзрослеют...

Он вдруг помрачнел, стал казаться старше своих лет.

«Достается редактору, — подумал Андрей, — газету хочет делать поинтереснее, а иные темы — с острыми гранями, можно и в кровь порезаться».

— И все-таки многое идет от возраста, — осторожно сказал Андрей.

— Если бы все было так просто, тогда и говорить не о чем. Боюсь, это не возрастное, с годами не проходит, разрастается. Хотя, безусловно, фактор возраста имеет быть. Но... Такую вот Анжелику и ее компанию «деловые» людишки к рукам прибирают, воспитывают по-своему, глядишь — сегодня в кафе сидит, а завтра в колонии для несовершеннолетних. Стали мы, к сожалению, забывать простую истину, которую наши отцы, партийцы из особой стали, всегда помнили: воспитательная работа не терпит пустоты. Человек — самая великая из всех ценностей, и прибрать ее к рукам охотники всегда найдутся.

— Ты тоже упрощаешь, — возразил Андрей. — Необязательно из завсегдатаев кафе набирается пополнение для колоний. И от проступка до преступления дистанция огромного размера. Посмотри, сколько вокруг прекрасных ребят. И у них необязательно стрижка под нолик, — ехидно добавил он. — Просто «трудный» возраст...

— Кто-то первый начал писать про так называемый «трудный» возраст, — рассердился редактор. — Сейчас любой пятнадцатилетний верзила тебя двинет, ты его за шиворот, а он, если удачно прихватил, вопить начинает: «Не троньте, у меня «трудный» возраст!»

— Еще говорят: переходный возраст, — ехидно заметил. Андрей.

— Вот-вот. А от чего к чему переход? От детства к юности, из юности — в зрелость! Самая прекрасная пора. Это ведь как ранним весенним утром: уже заря занялась, вполнеба сияет, и хочется идти к ней, притронуться рукой, прикоснуться сердцем, душу в ней выкупать.

— Заря — огонь... Можно обжечься...

— Ох, Андрей Павлович, — вздохнул редактор, — старым ты стал, очень правильным и каким-то рассудочным. Конечно же, когда к огню прикасаешься, можно и сгореть, и ожоги такие заработать, что на всю жизнь шрамы. Но огонь и очищает, закаляет. Так?

— В этом ты прав.

— То-то.

Главный любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Андрей снова перечитал письмо «Анжелики». За напускной бравадой, цинизмом напоказ теплилось что-то искреннее.

— Хотел бы я на нее глянуть, — сказал Андрей.

— Так давай, за чем же дело? — Редактор, видимо, ждал именно этих слов от Андрея. — Там и адресок указан. Бар «Вечерний», это ведь совсем недалеко от нас.

— Я много раз проходил мимо, туда всегда очередь.

Редактор тоже неоднократно видел неоновую рекламу бара. Кто знал, что там кипят такие страсти? Он настойчиво посоветовал:

— Только вот что: никаких поспешных выводов и действий. Тема очень и очень непростая. Как объяснить, откуда берется вся эта шушера? У многих людей особое беспокойство вызывает преступность среди молодежи. И их можно понять — огромное дело всей своей жизни они хотят передать в надежные руки. Наконец, у всех сидят в печенках инциденты в подъездах, драки во дворах, в темных закоулках. Как объяснить причины всего этого? Допустим, в начале двадцатых годов все лежало на поверхности: тяжелое наследие гражданской войны, голод, разруха, безработица, беспризорность. А сейчас? Жизнь даже сравнивать нельзя с теми годами. Ясность цели, открытые пути... Почему же иной парень или девчонка не идет в театр, а забивается в подъезд? А у другого соседствуют эрудиция и бездушие, любовь к музыке и нравственная пустота?

— И я хотел бы знать это, — сказал Андрей.

— Значит, берешься за тему, — : отметил редактор. Он посоветовал: — Почитай специальные работы, они имеются, не одни мы такие умные, многие давно уже ищут более эффективные пути влияния на личность взрослеющего человека именно сегодня, в век бурный и стремительный. Свяжись с энтузиастами воспитания — их тоже немало. Я скажу, чтобы тебе подготовили читательскую почту.

— Что-то многовато для одной статьи...

— А кто тебе сказал, что нужна одна статья? Кому польза от разрозненных газетных выступлений? Нужна серия материалов, бьющих в одну точку, может быть, документальная повесть. Я советовался с умными людьми, они предлагают даже специальную рубрику: «Журналист исследует проблему». Звучит солидно, а?

Андрей согласился:

— Замыслы действительно серьезные.

Новое редакционное задание привлекало. Материал мог получиться актуальным. Дело даже не в том, что на эту тему приходило много писем. Андрею и самому хотелось понять мир, от которого его отделял возраст в каких-нибудь десять лет, но где жизнь порою катилась по непонятным ему законам.

Вот так все и началось, с вечерней беседы в редакторском кабинете.

Андрей еще недолго посидел у себя, попытался «добить» последнюю из статей о командировке в Африку — не очень получалось, настроение было странным. Он по автомату набрал Киев, но там, куда он звонил, никто не ответил. «Ну, погоди, — сказал в пространство Андрей. — Вот я сейчас тоже поеду развлекаться». Полистал записную книжку, но по одним телефонам было звонить уже поздно, по другим — еще рано.

Дома он сварил крепкий кофе и снова сел за письменный стол — нельзя давать сердцу почувствовать слабину, иначе оно поведет себя как капризный механизм, чего доброго, еще начнет диктовать свою волю.

«Завтра же пойду в бар «Вечерний», — решил он. — И найду Анжелику».

На следующий день Андрей завертелся, закружился в редакционной толкучке и отложил визит в кафе «на потом».

Через два дня миленькая секретарша отдела писем Олечка принесла ему коричневую папку — в ней были подобраны письма на темы «подросток и улица», «подросток и свободное время», «подросток и взрослые» — словом, обо всем том, о чем шел разговор с редактором.

Андрей понял, что ему вежливо намекают — пора, мол, браться за выполнение редакционного задания.

ДВА ПИСЬМА НА ОДНУ ТЕМУ ИЗ КОРИЧНЕВОЙ ПАПКИ

«Мне 17 лет. Учусь в медучилище. Комсорг группы. Чем привлекает меня улица? Прежде всего общением. Примерно с 7-го класса мы (обычно человек 15—18) по вечерам стали собираться на улице. Играли в нами же придуманные игры, пели, спорили обо всем на свете. Улица стала для меня просто необходимой. Дома меня оберегали от всего, родители даже ссорились шепотом в другой комнате.

На улице я начала понимать, что такое жизнь. Чтобы улица не влияла на ребят плохо, родителям и другим взрослым надо самим выйти вечерами на улицу. Именно так в самое нужное для меня время поступили мои родители. Они предложили ездить за город, в поход, на рыбалку. Конечно, они не делали за нас то, что мы могли делать сами (варить обеды, ставить палатки), а просто что-то предлагали дельное.

Человека, особенно подростка, нельзя лишать улицы! Потому что потом, когда подросток вырывается из-под родительской опеки, он просто пьянеет от свободы и кидается от одной компании к другой, а порой и к той, которая не только петь, но и пить научит. Светлана К.».

«Мне 16 лет. Я ученица девятого класса. Учусь хорошо. На улицу никогда не хожу. А раньше ходила часто. Но потом мне стали просто физически противны те, кто там обитает. Ребята стремятся выпить, ругаются даже при девушках, дико хохочут на всю улицу, говорят пошлости, дают волю рукам. И всегда разговоры об одном и том же: где-то была драка, кто-то с кем-то зароманил, хорошо гульнули на чьем-то дне рождения.

Я однажды высказала свое мнение по поводу одного советского ансамбля, сказала, что песни в его исполнении мне очень понравились. А в ответ услышала: «Ты просто отстаешь от моды». Им подавай зарубежную эстраду. Заучивают слова, не зная их перевода, бьют по струнам, орут песни на разных языках, не понимая их смысла. И это они считают самым модным и современным? Ну скажите, разве нормальному человеку захочется слушать эту никому не нужную долгоиграющую пластинку?

Я не ставлю себя выше других, поймите меня правильно, но не могу найти общего языка с девчонками и ребятами, проводящими все время на улице. Мне не о чем с ними говорить: их интересы — модные диски, глупые анекдоты. Я предпочитаю другое... Многие говорят: «Там весело». Может быть. Но чем такая веселость, лучше скучная серьезность. Оля М.».

В СТРАННОМ ПОЛУМРАКЕ ТРЕВОЖНЫЕ ОГНИ...

С первой попытки в бар «Вечерний» Андрей не попал. Он безропотно простоял в очереди два-три часа, услышал много нового для себя. Но когда до заветной двери оставалось совсем немного, швейцар объявил, что сегодня свободных мест не будет. Неудачники, беззлобно поругавшись, разошлись. Андрей потоптался еще недолго и тоже побрел домой. Он был «совой», любил работать по ночам и сейчас с удовольствием думал о том, как положит перед собою листы чистой бумаги, выпьет крепкого кофе — вечер был зябкий — и попытается набросать контуры очередного творения. Трудился он над своими очерками неспешно, основательно, не любил журналистского трюкачества и того, что именовалось модным термином «фрагментарность».

Две фразы с вопросительными знаками появились на листках:

1. О чем говорят в очереди в молодежное кафе?