Зона риска

— А в 420-ю недавно положили молодого. Журналиста. Очень тяжелого. К нему никого не пускают. Боятся, что не выкарабкается.

— Что у него? — вяло, от нечего делать, спросила Инна. Чужая боль не трогала.

— Не знаю. Какое-то происшествие. Уже дважды приезжал следователь, но Людмила Григорьевна не разрешила даже ему...

— Тогда действительно серьезно.

Инна подсинила веки, сантиметр за сантиметром ощупала взглядом в зеркальце кожу — нет ли морщинок. Это ведь страшно, когда теряешь форму.

— Еще бы, — торопилась сообщить все, что сама знала, подруга, — врачи говорили, — безнадежно. Его «Скорая» доставила с дикой раной на голове. Чем-то так угостили, что уже неделю без сознания.

— Вытянут, — равнодушно сказала Инна. — Если сразу концы не отдал — будет жить.

— И знаешь, — тараторила подруга, — неженатый даже.

— Неужели еще есть такие? — удивилась Инна, спрятав зеркальце в сумочку.

— Да, да. К нему одна девица пыталась пробиться, из породы деятельниц на общее благо.

— А врач что?

— Людмила Григорьевна разрешила только в дверь заглянуть. Даже неловко получилось, она спросила девицу: «Вы Нина?», а та вспыхнула, жалобно так пробормотала: «Нет...»

— А при чем здесь Нина?

— Он ее все время в бреду поминает.

— Вот видишь, уже две претендентки, а ты хочешь стать третьей, смотри, потеряешься в толпе.

— Ой, какая ты! — засмущалась подруга.

Инна, проходя больничным коридором, мимоходом заглянула в 420-ю. Больной лежал неподвижно, с закрытыми глазами. И несмотря на то, что боль заострила, чуть изменила черты лица, Инна узнала его сразу: это был парень, которого как-то вечером показал ей на Оборонной Князь. Артем тогда еще злобно проговорил: «Ищет здесь то, что не терял, вынюхивает...»

Подошла Аня, строго сказала Инне:

— В палату нельзя.

— Мне с ним скоро заниматься гимнастикой, — объяснила Инна.

— Вряд ли, — сокрушенно ответила Аня. — Он в тяжелом состоянии.

В больнице случалось всякое. Больных привозили, лечили, и многие, счастливые и радостные, с ошеломленной от ощущения собственной полноценности улыбкой, долго прощались с врачами, сестрами, нянечками, благодарили их, неловко преподносили роскошные букеты цветов, уезжали домой. Но бывали случаи, когда врачи хмурились, избегали вопросов больных и в коридоре отделения устанавливалась глухая тишина, ибо медицина, как иногда говорила Людмила Григорьевна, была той отраслью народного хозяйства, которая не дает никаких гарантий.

Инну все это мало волновало — чужая смерть не трогала, чужой огонь не жег.

«ПЯТАКОВЫЕ» СТРАСТИ

Было одно место на нашей Оборонной, которое аборигены называли «пятачком».

Если кто-нибудь из посторонних, незнакомых с бытом Оборонки, попадал на эту улицу в субботу, он удивлялся толпе молодых людей неподалеку от комиссионки. Все они были с пакетами, сумками, портфелями. Длинные волосы, часто слипшиеся, всклокоченные, потертые джинсы, «фирменные» заношенные сорочки, куртки, плащи служили как бы опознавательными знаками — «я свой — опасаться нечего». «Своего» можно было определить и по другим признакам — равнодушие и скука на лице, но острый, всегда обеспокоенный взгляд, суетливые движения, ожидание.

Они стояли поодиночке или группами, часто вместе со своими «фирменными» девочками, гордо выставляющими напоказ чужие обноски с яркими «лейбл» — этикетками. Девочки терпеливо ждали, пока их приятели проворачивали свои дела. Иногда у них в руках тоже были сумки. В сумках и пакетах находились образцы «товаров».

Девочки тоже были «товаром» — по подружкам оценивался юный делец. Они были очень раскрепощенными, эти девочки, и гордыми — посторонним лишнего не позволяли и если уж меняли приятелей, что иногда случалось, то только на более удачливых.

Здесь торговали и меняли. Джинсы на джинсы, жевательную резинку на шариковые ручки, часы на транзисторы, всякий «импорт» на другой «импорт». Были копеечные сделки, случались покупки на сотни рублей.

Одних влекла сюда нажива, других — странная атмосфера «пятачка», щекотавшая нервы, сулившая неожиданности.

Особенно любили приезжих. Этих легче было обвести: они не знали рыночных цен, не очень разбирались в «товаре» — им можно было всучить вместо джинсов «Вранглер» какую-нибудь подделку под них. Случалось, что и надували — безжалостно и хитро. В глухом подъезде тупиковой улочки получали деньги и мгновенно скрывались с «товаром».

«Жертва» не знала, что предпринять — заявить в милицию, но на кого?

Их трудно было задержать — как доказать, что часы на чьей-то руке предназначены для продажи, что это не подарок мамы в день рождения (окончания школы) и т. д.? С какой стати тревожить девицу, которая спокойно стоит с сумкой, никого не трогает, очень вежливо говорит: «Простите, пожалуйста, я не знала, что здесь нельзя стоять...» И тут же интересовалась: «А почему нельзя? Я ведь никому не мешаю!»

Девицы были не только раскрепощенные, но и опытные, принцессы «пятачка», умеющие играть так, что приводили в удивление даже многоопытных сержантов милиции.

Здесь была группка постоянных юных «бизнесменов», а вокруг них вертелись остальные. Каждый знал всех, и все знали каждого. Мирок, скрытый от нормальных людей. Впрочем, это они считали всех остальных чокнутыми, лабухами, а себя — элитой, понимающей толк в жизни. Жаль только, развернуться не дают... Говорят, на Западе предприимчивость поощряется, а здесь...

Представления о Западе складывались у них по случайным побасенкам и по тем же джинсам.

Милицейский патруль время от времени разгонял «пятак», наиболее настырных и примелькавшихся приводили в опорные пункты охраны порядка, стыдили, читали мораль. А больше что сделаешь? Потому что не было ничего противозаконного в факте того, что на «пятачке» стоит юнец с сумочкой в руке.

Несколько раз об этих сборищах писала вечерняя газета. Принимались меры, усиливалось патрулирование милиции. Но разве могли милиционеры вычистить всю грязь, которая налипла на «пятачок», излечить нравственную патологию, которая рождалась десятками поступков и проступков? Да и только ли ее это было дело, милиции, несущей ответственность прежде всего за общественный порядок в огромном городе?

Порою люди, споткнувшись о «пятачок», раздражались, вспыхивали, и тут же сами себя утешали: таких вот, со старческими личиками, с пораженной совестью, единицы, а нормальных ребят сотни тысяч и миллионы. Но, как однажды сказал профессор Жарков по другому поводу, соотношение положительного и отрицательного не отражает степени возможного зла...

Каждую субботу к десяти на «пятачке» появлялся Артем Князев. Он одевался для таких случаев неброско. Его серые глаза смотрели на все происходившее равнодушно, он редко загорался и еще реже поддавался азарту. «Пятачок» воспитал в нем холодный, трезвый расчет. Его знали и побаивались: обладал хваткой, острым умом, связями в «деловом» мире и тренированной мускулатурой.

Если пришел Князь, значит, и все его «компаньоны» уже где-то поблизости. Они вертелись, узнавали, прикидывали, находили нужных людей. А Князь стоял в сторонке. У него в руках никогда ничего не было, он не хотел рисковать ни собою, ни «товаром».

Клиентов, особенно иногородних, часто сюда доставлял на своем такси Сеня Губа. Его постоянная стоянка находилась у трех вокзалов, и по пути в гостиницу или к родственникам пассажиры расспрашивали у словоохотливого водителя, где и что можно «достать». Сеня называл магазины, универмаги. Но тут же предупреждал, что там далеко не все бывает. Сеня был психологом и сразу выделял из общей массы пассажиров мужичков с деньгами — северян, сибиряков, дальневосточников. Те не жались, если надо было переплатить полсотни за понравившуюся вещь. Сеня руководствовался не только «географическим» принципом, ибо знал, что и из других районов прибывают «бобры».

Сеня называл адрес «пятачка», иногда доставлял туда пассажиров, высаживая неподалеку, — он не хотел, чтобы его машина здесь примелькалась. Осторожность и еще раз осторожность, постоянно напоминал Десятник. Береженый сам себя бережет получше бога, говаривал Геннадий Степанович. На «пятачке» Геннадий Степанович вообще не появлялся. Сеня Губа был с ним полностью согласен. От удачных сделок ему шли проценты. Проценты превращались в яркие клетчатые костюмы и диких расцветок сорочки.

Так и жил этот маленький мирок, словно призрак, возникавший в субботние дни. Были на «пятачке» свои заправилы, дельцы с широким размахом, почти никогда не появлявшиеся здесь. Лично ничего не покупавшие и не продававшие. Князь был «весомее» многих, но первая роль и ему не под силу. Он только надеялся, что со временем, потеснив конкурентов, выбьется в число тех, кто все дела проворачивал чужими руками. А пока лишь изредка действовал самостоятельно. Обычно ему приказывали и он выполнял.

Место же у комиссионки было выбрано потому, что можно было перехватить кое-что у тех, кто хотел сдать вещи в магазин на комиссию, и потом пустить их с соответствующей надбавкой в спекулятивный оборот. Еще оно было удобным, так как находилось и рядом с людной улицей, и вроде бы в тупичке. Стороны «пятачка» образовывали комиссионный магазин и приткнувшееся к нему ветхое строение — в нем никто не жил и его собирались снести, — пустырь — на нем рыли котлован под фундамент, железнодорожные линии, где формировались составы, и, наконец, мост над железнодорожной магистралью, по которому день и ночь шел поток машин, а пешеходов было мало. Получался как бы замкнутый квадрат. Милицейские машины могли появиться только со стороны Оборонной, и их замечали издалека.

Была обычная суббота. Первые завсегдатаи «пятачка» начали подтягиваться где-то к девяти. Они покуривали, обменивались новостями, ждали покупателей. К десяти здесь уже стало тесно и кто-то что-то продал, потом прошел слух, что какой-то жмурик приволок в комиссионку «Грюндиг», но цены ему не знает — Марку Левину удалось его перехватить. Марку завидовали. Милицейский патруль вблизи не появлялся, но Князь и другие опытные, поднаторевшие на спекуляциях юные дельцы чувствовали какое-то смутное беспокойство. Князь даже скомандовал своим, чтобы смывались, а сам с беспокойством осматривался, оглядывался, чуть ли не нюхал воздух. К нему подошла Ела Анчишкина, зашептала:

— Князь, тут один предлагает блок резинки...

Предложение было выгодное: в блоке двадцать пачек, в пачке десять пластинок, каждая из них шла за целковый. В другое время Князь обязательно послал бы с Елкой Ника Сыроежкина, пусть приценится, прикинет, попробует на ощупь дурачка, который сбывает «товар» полновесным блоком. Но сейчас он досадливо отмахнулся от Елы, не было делового азарта, что-то тошнотворно пугающее подступало к сердцу.

Вдали на мосту мелькнула оранжевая машина, и Князь настороженно всмотрелся — не милиция ли?

— Спасибо, Елка, — сказал Князь, — но сейчас не требуется.

Еле Артем Князев нравился, и она это не скрывала, наоборот, подчеркивала свою готовность услужить, быть рядом. Такой заметный парень! Ей бы все девчонки со стометровки завидовали.

Мишка Мушкет приблизился неторопливо, вразвалочку, руки в карманах замызганной куртки.

— Привет!

— Чао.

— Дело сделано, Князь, — сказал Мишка. — Гони монету.

Артем передал ему, оглядевшись предварительно вокруг, засаленные, захватанные, мятые бумажки.

— Чисто?

— Порядок. — Мишка сунул деньги в карман. Подумал, предложил: — Есть дубленка. Италия.

— Не надо, — ответил Князь. — Сейчас весна, спрос упал.

— На хорошую вещь спрос всегда, — резонно возразил Мишка.

— Не беру. — твердо стоял на своем Князь. Он хорошо знал Мушкета и понимал, что не в Италии куплена дубленка.

— Как хочешь, — равнодушно сказал Мишка. — Другие найдутся.

— Вот и ладушки.

— Кстати, у шкуры вполне законная биография.

— Не заливай, — ухмыльнулся Князь. — Хозяин, вероятно, до сих пор очухаться не может, примочки к темечку прикладывает?

— Э нет, — твердо сказал Мишка, — такие штучки не для меня.

— Ладно, ладно! А с тем делом все в норме?

— Не нервничай, — успокоил Мушкет. — Сработано по высшему разряду. Когда Мишель берется за дело, рекламаций не поступает. Девочка теперь долго будет шелковой...

К своей персоне Мишка относился с большим уважением. И брат не раз говорил: если сам себя не уважаешь, кто тебя вообще уважать будет?

Деньги Князь, считал Мишка, выдал ему ни за что: тоже мне заботы — пугнуть Инессу.

— Что-то мне сегодня не по себе, — поделился тревогой Князь.

— И у меня на душе смурно, — сказал и Мишка. — Слиняем?

— Лучше всего, — согласился Князь.

Он дал знак своим «компаньонам» и, не оглядываясь, деловым шагом двинулся на Оборонную. Главное, всегда быть уверенным в себе. Если есть сомнения, прячь подальше в тайники души, опусти их на самое донышко. Пусть не видят даже самые близкие друзья. Иначе они тоже начнут сомневаться в тебе, а потом попытаются надуть, обвести. Нет, с Князем такие штучки не проходят. Жизнь выигрывает умный.

Вслед за Артемом тихо испарился со своими приближенными и Мишка Мушкет.

А через несколько минут на «пятачок» нагрянул комсомольский оперативный отряд. Парни из оперотряда всегда действовали решительно и сноровисто. Командовала ими девушка в строгом синем костюме с комсомольским значком на лацкане пиджака. Ребята в отряде были с автомобильного завода, и у них вся эта публика вызывала брезгливость. Учись, если хочешь, работай — везде висят объявления «Требуются....» — так нет же, спекулируют, хитрят, лоботрясничают. Какой-го малый, одетый в три джинсовые куртки сразу, завопил:

— Не имеете права, я никого не трогал...

— Тебе жарко, — почти ласково сказал ему парень с красной повязкой. — Полезно немного остыть. А права у нас есть — не волнуйся.

На плечи джинсового мальчика легли тяжелые рабочие руки. Публика с «пятачка» разбегалась в разные подворотни, не заботясь о соблюдении достоинства. Оперативный отряд очистил «пятачок» быстро и умело. До инцидентов дело не дошло — комсомольцев побаивались...

...Вечером Артем встретился с Инной. Это была деловая встреча, рамки их отношений четко определились еще в то крупное объяснение по поводу безнадежных долгов Инны. Теперь и Инна не желала, чтобы у них было по-другому. Вот отработает долг — и квиты... Она сама себе не захотела бы признаться в том, что последние недели заставили ее кое-что переоценить. У Романа такой чистый взгляд... Оказывается, можно жить не так, как живут ее, Инны, приятели. Можно не возить свертки по странным адресам и не бояться, что попадешься с ними. Можно не пробираться в гостиницы, где останавливаются иностранцы и где каждая горничная смотрит на тебя с презрением, а швейцары без особого стеснения бросают вслед крепкие словечки. Можно распоряжаться собою, как вздумается, а не бегать по чьим-то квартирам, где наталкиваешься на такие же настороженные взгляды, как, наверное, и у тебя самой. Можно не ублажать наглых парней, нужных Князю... Многое можно, если бы не эта нелепая ситуация, в которую она попала.

Поручение Князя познакомиться с Романом Жарковым она восприняла без особого восторга. Еще один... И Роман ей вначале, издали, не понравился: нескладный, плечи широкие, а ноги длинные, по волосам расческа плачет, одет в стандарт, по улице идет — ни на кого не глядит. Именно на улице ей и показал Князь Романа.

— Вот того, с сумкой, видишь? Он и есть. Займись.

Инна отыскала взглядом парня, торопливо вышагивавшего по кромке тротуара.

Роман возвращался с тренировки, и на плече у него болталась спортивная сумка. Инна наметанным глазом сразу определила: парнишка вроде и ничего, если внимательно присмотреться.

— Да зачем он тебе нужен? — удивилась Инна. — Какой-то работяга... Теленок!

— ПТУ заканчивает...

— Тем более.

— Дорогая Инесса, не твое это дело, — отрезал Князь. Но, увидев, как замелькали в коричневых глазах Инны злые огоньки, объяснил: — Это он с виду такой, А если всерьез — перспективный парнишка.

Инна внимательнее посмотрела на Романа. Холодновато, а он без шапки. Длинный, идет — маячит среди прохожих. Дорогу уступает, не прет как бульдозер. Все-таки зачем он нужен Князю? Ведь Артем ничего не делает просто так, у него свои расчеты и прикидки.

— Артем, не крути, объясни, что тебе от этого длинного потребовалось?

Князь словно и не услышал ее вопроса, гнул свое:

— Он занимается боксом в автозаводском Дворце спорта. Ты ведь там тоже мячиком швыряешься?

— Если ты имеешь в виду теннис, то да. — Инна в тот вечер выходила из себя по пустякам, на душе было тошно, новое поручение Князя не нравилось. Что она, гулящая девка?

— Не кипи, — посоветовал Князь. — От избытка пара даже котлы лопаются. Чтоб через месяц водила длинное дитя, как бычка на веревочке. Поняла? — В голосе Артема послышались неприятные нотки, словно кто-то поскреб по железу чем-то острым.

Инна опустила голову.

— Ясно.

Кажется, совсем недавно был этот разговор. И в то же время как давно! «Приручить» Романа не составило особого труда. Он явно не встречался еще ни с одной девушкой, которая заинтересовала бы его всерьез, был доверчивым и очень тактичным. И еще резко отличался от ребят, с которыми раньше Инна имела дело. Не давал рукам волю, не пытался затолкать в подъезд. Узнав, что она живет одна, не набивался в гости. С ним было спокойно. Не надо было изворачиваться, если не хотелось встретиться или приходило время прощаться. Достаточно сказать: «Мне пора». Или наоборот: «Я сегодня вечером занята».

— Роман, милый, мне пора...

— Жаль, но ничего, ведь еще увидимся?

— Ой, обязательно, лишь бы вы этого пожелали...