– Я, – с трудом сказал он. – Валерка… Валерий Стинцов. – И снова замолчал.

– Нет, – сказал Михаил. – Нет, Валерка. Ты уж тут давай.

– Обстоятельства-то изменились, – все же облегченно заметил командир.

– К черту обстоятельства! Михаил Кафтанов, Виталий Погорелов, Станислав Бражников. Студенты. У судьбы тоже бывают свои фавориты!

– Запомнил, – сказал писатель Федор. – Через десять минут я все принесу, напишу то есть… – И Федор неуклюже, слегка пошатываясь, все еще иногда не в такт толчкам вагона, проследовал в свое купе, где его соседи продолжали спать сном младенцев.

– Дело в любом случае долгое, – сказал Валерка. – Надо и здесь что-то делать. Ночь уже. А поезд не спит.

– Да, да, – согласился Степан Матвеевич. – В ресторан к директору, и пусть он порасторопнее организует питание, а вы, – тут он кивнул Валерке, – а вы со своими ребятами разнесете ужин по вагонам. И вообще, посмотрите все. Как настроение. Нет ли чего ненужного, непонятного, таинственного.

– Все понял! – радостно ответил Валерка. – Сейчас сделаем. – И он рванулся в купе, где сидела Инга, потом выскочил оттуда и исчез в тамбуре.

Ну, эти все сделают, сомневаться не приходилось.

Трое обреченных хмуро молчали. Они ведь даже не знали еще, на что шли. А если это не на десять минут, а навсегда, если это только послужит толчком, если и они носят в себе семена подлости? Кто знает, как разворачивается душа человека, каким цветком она расцветает?

– А вам бы тоже нужно пройтись по вагонам, – посоветовал начальнику Степан Матвеевич, – поговорить с проводницами, с работниками ресторана. Порасспросите-ка машиниста. Он-то как ведет состав? Куда? Что он сам думает?

– Угу, – сказал начальник. – Все дело.

– Дело, дело, – подтвердил Степан Матвеевич. – Да еще какое нужное дело.

– Понимаем, – сказал начальник и пошел в купе к проводницам.

Степан Матвеевич крепко, тяжело провел ладонью по лицу.

– А ведь экранирует и от проникновения в другие реальности, – сказал он.

Десять минут уже прошло, но Федор не появлялся.

– Схожу, – сказал я и пошел в первое купе.

Там, упав лицом на раскинутые по столешнице руки, лежал Федор и вздрагивал. Он плакал. На верхней полке проснулся один из гигантов, грузно спрыгнул с полки, нагнулся, достал откуда-то двухпудовую гирю и направился по коридору в другой конец вагона.

Я тронул писателя за плечо. Федор не сразу почувствовал мое прикосновение. Я тряхнул его сильнее. И тогда Федор поднял голову и повернул ко мне свое некрасивое покрасневшее лицо.

– Не могу, – выдавил он из себя. – Понимаешь, не могу.

– Понимаю, Федор, понимаю, – попытался успокоить я его.

– Нет, Артемий, ты не понимаешь. Не понимаешь ты. Я в другом смысле не могу. Я не могу их даже на десять минут сделать такими, как Семен. Я не хочу, не хочу! И боюсь… Я вот начал, начал… – Он протянул мне лист. – То есть написать-то я могу, но только рука не поворачивается сделать такое. И знаю, что надо. Надо! Единственный сейчас выход. Да только как искалечить души людей?

– Ничего, Федор, ничего. Мы сейчас что-нибудь другое придумаем.

– Успокаиваешь. Знаю. Да только ничего сейчас другого и придумать нельзя. Я ведь и то мог написать. Мог! Да только сколько на это нужно времени?

– Что то? – не понял я.

– То, – повторил он. – Роман о нашем поезде. Как с ним все произошло и как он потом выпутался. Я смог бы. Но время…

Федор все же немного успокоился.

По коридору прошел его сосед, держа в могучей руке казавшуюся игрушечной двухпудовку. В купе Федора ехала команда гиревиков.

– Пора начинать, – прохрипел тяжеловес и полез будить других спортсменов.

– Я не буду, – твердо сказал Федор.

– Знаю, знаю. Я и сам когда-то не хотел. Таким же, как ты, хиляком был. Для начала поработаешь с двухпудовкой.

– Нет, я сегодня не буду. Это уж точно.

– Федя? – удивился приятель писателя. – Что же еще делать в этом поезде?

– Нет, нет. Ко мне вот пришли, а я ничего не могу сделать.

– Э! Гирь у нас на всех хватит. Да только, кажется, из тебя спортсмен не получится.

– Приходи к нам в купе, – сказал я Федору.

– Я приду, – пообещал он. – Я даже что-то сделаю. Что-то ведь я должен сделать?

Тут все было кончено. Федор не сумел даже в рассказе сделать трех студентов представителями престижного потребления. Пусть остаются людьми. Только куда теперь завезет фирменный поезд этих нормальных людей?

А студенты все сидели в нашем купе.

– Отбой, – сказал я. – Не напишет Федор ничего. Не смог он.

– Что теперь делать нашему отряду? – спросил снова оказавшийся здесь Валерка. Он вроде был даже немного обрадован таким оборотом дела. Или это только мне почудилось?

– Это уже определенно? – спросил меня Степан Матвеевич.

– Совершенно определенно. Федор последнее время может писать рассказы только со счастливым концом.

Студенты смотрели на нас вопросительно.

– Займитесь помощью пассажирам, – попросил их Степан Матвеевич.

– Отряд все сделает, – заверил Валерка. И студенты вышли из нашего купе.

– Давайте я спрыгну с поезда, – предложил я.

– А что потом? – спросил Степан Матвеевич. – Что потом? Куда вы пойдете? Ведь совершенно по пустынной местности едем. Ни станций, ни полустанков, деревенек даже не встречается.

Дальше прыжка я свой план еще не продумал.

Из коридорчика вагона показались Семен Кирсанов и Тося. Семен вел Тосю за руку. И она шла, кажется, совершенно ему не сопротивляясь. Помощи ей никакой не требовалось. Добровольно она шла. Что-то сказал ей Семен, что-то наговорил, заверил в чем-то. Согласилась она с Семеном. И когда они вошли в купе, Тося на нас старательно не смотрела. А глаза у нее были заплаканными.

– Вы можете на три минуты освободить купе? – спросил нас Семен.

Степан Матвеевич словно знал, что сейчас предпримет Семен.

– Пошли в тамбур, – предложил он мне.

А в купе Инги сейчас находилось лишь трое пассажиров: сама Инга, Зинаида Павловна и Сашенька. Светка и Клава тоже, наверное, были мобилизованы для оказания помощи попавшим в затруднительное положение пассажирам фирменного поезда.

– Ну и что энтузиасты сделали для нас интересного? – спросила Зинаида Павловна. – Что вы там решили?

Степан Матвеевич посмотрел на нее удивленно и, не задерживаясь, проследовал в тамбур. Я присел на краешек полки. Да только что я мог сейчас сказать? Что мы ничего не можем сделать? Что наши мысли зашли в тупик? Что фирменный поезд мчится неизвестно куда?

По коридору мимо меня проскочило человек десять студентов с корзинками и судками. Ребята были сосредоточенными и деловитыми. Знакомый мне официант удивленно заглядывал в свою почти опустевшую корзинку. Что-то, по его мнению, снова произошло с пассажирами. Колбасу жирную берут, хотя жара ослабела лишь чисто теоретически. Не поймешь этих пассажиров. То им нужна колбаса, то нет.

– У нас все в порядке, – сказала Инга. – Сашенька накормлен, спит теперь. Так что, Артем, иди, если ты там нужен.

– Наверное, нужен, – ответил я.

Вот ситуация! С женой поговорить и то времени нет! Да и неудобно было бы сейчас начинать нам свои разговоры, обсуждения планов, мечтания, когда с поездом происходила какая-то ерунда. Вот мы и едем уже целый день, как двое супругов, которым уже и сказать-то друг другу нечего за давностью стажа этого самого супружества. Ну уж нет! Не вечно это будет продолжаться! Сейчас серое вещество мозга пустим на полную мощность. И пусть в голову приходят необходимые мысли и идеи.

Из коридорчика протолкнулся Степан Матвеевич.

– Пять минут прошло, – сказал он. – Нам тоже нужно быть в купе. Пусть уж товарищ Кирсанов простит нас.

Мы тронулись в обратный путь. Я только улыбнулся Инге. Да ей, кажется, и этого сейчас было достаточно. И все-таки я чувствовал, как все в ней сжалось, напружинилось. Очень, очень уж неспокойно было у нее на душе.

В нашем купе Семен снимал импровизированные занавески. Зачем они ему опять понадобились? Тося сидела в уголке за столиком и рассеянно, как мне показалось, крутила пальцем стакан. И нижнюю губу свою покусывала. Семен был немного возбужден и очень деятелен.

– Прошу вас в свидетели, – попросил он нас. – Чтобы разговоров потом не было. Все эти приобретения, из-за которых, собственно, разгорелся сыр-бор, я, так сказать, вернул в первоначальный адрес. Что прошу и засвидетельствовать.

– Что тут свидетельствовать-то? – удивился я.

– Ах, Артемий! Знаю я вас. И очень даже хорошо. И друга вашего лучшего тоже отлично понял.

Ага! Из купе исчезли все эти приобретенные шмотки. Ковры, коробки с импортной и отечественной обувью, свертки и пакеты.

– Препроводил, так сказать, по назначению. И чист, чист перед вами, хотя на черта мне понадобилась эта самая чистота, сам не могу понять, да еще и перед вами? Перед супругой своей – это другое дело. Мы выяснили позиции и приняли решение. Если что было не так, то уж исправлять поздно. Дело в том, что мы отбываем. Расстаемся, так сказать, навсегда. Очень верю. Именно, что навечно. Мир большой, и лучше бы нам больше не встречаться.

– Скатертью дорожка, – сказал я.

– Чего и вам желаю, – ответил Семен. И ответ его своим смыслом был покрепче моего пожелания.

– Значит, все эти вещи преспокойно прошли через крышу макета? – спросил Степан Матвеевич.

– Представьте, – ответил Семен. – И сейчас преспокойно лежат в демонстрационном зале, а работники универмага бегают и не могут понять, откуда это взялось. Но чеки… Чеки у меня в кармане. Доказать будет нетрудно. Оставил, закружился немного, запутался. Первый раз в Марградском универмаге, то да се. Так что тут все в порядке.

Степан Матвеевич вытащил из кармана пиджака шариковую ручку и легонько опустил ее на крышу макета. Ручка слегка стукнулась и скатилась на пол.

– Не получилось, – сказал Семен. – И не получится.

Тося шевельнулась. Я вдруг почувствовал, что она не хочет идти с Семеном, но чем-то он ее привязал к себе дополнительно во время их недавнего разговора. Да так крепко, что Тося пойдет! Не захочет, а пойдет. Она, наверное, еще и слово ему дала. Семен вполне мог взять с нее слово.

Тося приподнялась. И ни разу она не взглянула на нас, да и на Семена тоже не смотрела. А так, по звуку, словно на ощупь.

– Телеграммы, – напомнила она ему.

– Ах да! Да! Давайте, Степан Матвеевич, ваши телеграммы, в Старотайгинск, Фомск и еще куда там… Денег на телеграфирование не нужно. Из своих, так сказать, сэкономленных или нечестно заработанных, как вы наверняка думаете. Отправлю. Отправлю немедленно и в самом лучшем виде.

Степан Матвеевич на мгновение замялся. Неужели он еще размышляет? Пусть Семен иной, но все же речь сейчас не о Семене и даже не о самом Степане Матвеевиче…

– Что ж, – угрюмо сказал Граммовесов. – Спасибо и на этом. – И он передал Семену уже смятые бумажки с текстами телеграмм.

– Итак, – деланно весело продолжал Семен, – начнем, пожалуй. Прошу вас, дорогая Таисия Дмитриевна, жена, так сказать, моя единоверная! Давай, Тося!

Тося, все так же не глядя ни на кого, подошла к макету. Смотреть на эту процедуру мне было неудобно. Да и самой Тосе, похоже, все сейчас было тошно. Я отвернулся, я даже вышел в соседнее купе. Степан Матвеевич сел на свое боковое и уперся лбом в стекло.

Семен засопел, сначала недовольно, потом вроде бы с какой-то надсадой. «Ну! Сюда! Да не так, не так… Что же ты? Ведь нельзя, нельзя оставаться. Ведь эдак что получится?» И тихий раздраженный голос Тоси: «Да сама я, сама…» Потом: «Нет, Семен, нет».

– Эй! – крикнул Семен. – Кто-нибудь! Артем!

Семену требовалась помощь. Я вернулся в купе. Тося смотрела на меня с каким-то победным видом. И уже маленькая, затаенная радость была в ее взгляде.

– Не получается у меня, – сказала она тихо.

– Как не получается? Как не получается? – заволновался Семен. – Да только подсадить надо. Я ее подсаживаю, а она вырывается. А у самой-то ничего не получается. Дотронуться до нее нельзя, видите ли. Раньше можно было, и даже очень, а теперь нельзя.

– Я, что ли, должен помочь? – спросил я.

– А хоть бы и ты, – сказал Семен. Растерянность и какая-то злость были в его голосе. – А хоть бы и ты! Она бы, конечно, хотела, чтобы Иван ее подсаживал. Она бы сомлела в его руках. Но нет необходимого Ивана, так что уж ты, пожалуйста. У тебя семейство и прочее.

Я думал, что Тося сейчас обидится. Но ничего подобного не произошло. Она даже негромко рассмеялась.

– Подсади меня, Артем, подсади, – смеясь, попросила она.

Я взял ее за талию.

– Крепче, Артем, крепче, – попросила она.

– Да хоть обнимай на глазах, – окончательно озлился Семен. – Потом, потом приведем в порядок семейный уклад.

Я приподнял Тосю. Собственно, даже и не приподнял. Сама она с очень даже большой легкостью взлетела на полку, где стоял макет, тронула маленькой ножкой крышу.

– Вот видишь, Артем, видишь. Не для меня это, не для меня!

Я все держал ее. Ну а уж из соседних купе, конечно, посматривали на нашу скульптурную группу с большим интересом.

Тося спрыгнула на пол. Разгорячилась она, раскраснелась, взвинченная какая-то стала.