Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг

Происходило это, напомню, в то же время, что и контрудар под Гродно. Вместе с ним оно и завершилось. В ночь на 26 июня отступление началось по всему течению Нарева. Начинался новый этап сражения за Белоруссию.

Глава 4. ПЕРВЫЙ «КОТЕЛ» ВОЙНЫ

Само начертание советско-германской границы по периметру Белостокского выступа словно приглашало к проведению операции на окружение. Однако она могла быть проведена множеством различных способов, что создавало определенные трудности как наступающему, так и обороняющемуся. Первый метался относительно распределения сил и глубины «клещей», второй — терзался теми же вопросами с точки зрения противодействия этим ходам противника. Если несколько упростить постановку задачи, то вопрос был в точке схождения танковых клиньев после их прорыва в глубину обороны на флангах Западного фронта. В апрельской 1941 г. директиве Наркома обороны и начальника Генштаба Д.Г. Павлову указывалось, что в Белоруссии немцы могут проводить первую операцию «концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи», т.е. от немцев ожидали операцию на окружение, но с замахом «клешней» на небольшую глубину, с их схождением в районе Волковыска или Барановичей. Оба плана выглядят достаточно реалистично.

Однако даже если бы мифический Штирлиц в Берлине выкрал бы планы группы армий «Центр», то это , бы не сильно помогло. Метания относительно глубины «клещей» окружения были достаточно характерны для немцев. Это касалось как планирования операции, так и модернизации плана в ходе ее проведения. Начались метания уже на второй день войны. Фон Бок писал в дневнике 23 июня: «Глубокое проникновение танковой группы Гота ставит на повестку дня весьма актуальный вопрос: должен ли Гот продвигаться в направлении севернее Минска, как было приказано ранее Армейским командованием, или ему следует нанести мощный удар по линии Витебск — Полоцк. Я склоняюсь ко второму варианту». Однако обращение к Главнокомандующему сухопутных войск фон Браухичу было безрезультатным. Браухич считал, что выдвижение далеко вперед войск Гота чересчур опасно. Указание было однозначным: согласно первоначальному плану танковые группы Гота и Гудериана должны соединиться в районе Минска. Только после этого, по мысли германского Верховного командования, они могут совместно продолжить наступление в направлении Двины и Днепра.

Фон Бок скрепя сердце подчинился воле Верховного командования. В 11.30 24 июня он по телефону сообщает Готу: «Большое значение имеет успешное доведение до конца битвы западнее Минска. [...] Продвижение всей группы Гота в направлении Полоцк — Витебск в настоящее время полностью отходит на задний план. Прежде всего, будет проведено сражение западнее Минска»[106].

Однако не только у Гота и фон Бока возникли мысли о смене плана операции на ходу. Вскоре после того, как было отклонено предложение о прорыве вперед 3-й танковой группы, творческий зуд вдруг обуял штабистов в самом Берлине. Германское Верховное командование решило модернизировать «котел». Теперь вместо одного «котла» было решено образовать два: один в районе Белостока и второй к востоку от Минска.

Уже в промежуточном донесении штаба ГА «Центр» от 19.45 24 июня 1941 г. появляются первые наметки этого плана: «Группа армий планирует всеми средствами ускорить намеченное соединение обеих танковых групп в районе Минска, в то время как пехотные корпуса будут уничтожать противника на своих участках наступления.

В целях уничтожения или обезвреживания белостокской группировки противника приняты следующие меры: внутренние фланги обеих армий [4-й и 9-й. — А.И.] должны соединиться в районе между Волковыск и Лунна»[107].

Постепенно этот план принимает все более четкие очертания. Однако нельзя не отметить, что решение Верховного командования отнюдь не вызвало восторгов в штабе группы армий «Центр». 25 июня фон Бок записывает в дневнике: «Гальдеру видится движение южного фланга его «клещей» в направлении Зельвы и Волковыска и сосредоточение на этом фронте главных сил 9-й армии, которые должны завершить окружение. Я в ярости, так как при этом мы, добившись крупного тактического успеха, упустим возможность достижения куда более значительной победы!»

Что же вызвало гнев фон Бока? Принятое под нажимом сверху решение означало попытку образования промежуточного «котла» исключительно силами пехотных соединений. Пехота в общем случае не самый подходящий инструмент для проведения маневра на окружение. Она не обладает для этого превосходством в подвижности над окружаемым противником. Чаще всего пехоте доставалась задача сковывания противника с фронта, в то время как танки прорываются в глубину для смыкания «клещей» в его тылу. Соответственно после замыкания танковых «клещей» пехота возможно скорее сменяет танки на внутреннем фронте окружения, обжимая «котел» и уплотняя его периметр. Ставя пехотным соединениям 4-й и 9-й армий задачу двигаться навстречу друг другу, немецкое командование тем самым лишало пехотной поддержки прорывающиеся к Минску танковые «клещи». Соответственно медленное смыкание пехотных «клещей» благоприятствовало прорыву из белостокского «котла» на восток, а в районе Новогрудка можно было смело прорываться через относительно редкие и разреженные танковые заслоны.

25 июня план действий определился. В вечернем донесении (от 19.00) группы армий «Центр» было сказано:

«4-й и 9-й армиям приказано окружить и уничтожить вражескую группировку в районе Белосток — Волковыск. Для этого 4-я армия выдвигает правый фланг (без XII АК) через линию западнее Слоним — Волковыск, чтобы во взаимодействии с 9-й армией завершить окружение с востока в общем направлении Мосты. 9-я армия [...] выдвигает крупные силы в направлении Мосты для завершения окружения, а силы левого крыла армии использует для наступления на Лида»[108]. Так определилась точка схождения пехотных «клещей» двух армий — Мосты. Выбор, надо сказать, был сделан толково: у этого населенного пункта имеется несколько переправ через Неман. Нелишне также будет отметить, что XII армейский корпус не планировалось привлекать к операции на окружение. Это, как мы видим, было специально оговорено в приказе. Было понятно, что оставлять танковые «клещи» вовсе без пехотной поддержки, по меньшей мере, неразумно. Обращаю на это внимание, т.к. будет любопытно посмотреть, что из этого в итоге получилось.

Две карты, три корпуса

Военное дело в значительной мере искусство, а не наука. Поэтому, что делать в том или ином случае, полководец решает, опираясь на свой опыт и чутье. Тем не менее существуют типовые решения и шаблоны. Одним из таких рецептов периода Второй мировой войны звучал так: «В случае прорыва фронта — наносить контрудар мехсоединением из резерва». Именно такое решение было принято командованием 4-й армии для стабилизации положения на Брестском направлении.

В приказе, отданном в 18 ч. 30 мин. 22 июня 1941 года, на 23 июня ставились следующие задачи: «Войска 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23.6.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Зап. Буг».

Главной ударной силой контрудара должен был стать 14-й механизированный корпус в полном составе. Атаковать предполагалось в пять утра 23 июня. Обладая послезнанием о реальном соотношении сил на вечер 22 июня, решение штаба Коробкова кажется абсурдным. Потеряв в первый день главные силы двух своих дивизий в брестской мышеловке, 4-я армия осталась один на один с паровым катком 2-й танковой группы. Одному мехкорпусу на танках старых типов Гудериан мог противопоставить сразу два моторизованных корпуса.

Советские легкие танки, сгорающие как свеча в бою с немецкими «панцерами», — такой образ событий 1941 г. долгое время навязывался массовому сознанию. Однако не следует думать, что таких сражений не было вовсе. Под Пружанами, в районе Сцене, ранним утром второго дня войны разыгралось танковое сражение между советской и немецкой танковыми дивизиями. Советская 30-я танковая дивизия к началу атаки имела 120—130 боеспособных танков. Это были легкие Т-26 разных типов. Ввиду проблем с 45-мм бронебойными снарядами, шансов на успешное противостояние немецким «тройкам» и «четверкам» было немного. Немецкая 18-я танковая дивизия заявила об уничтожении в утреннем бою 120 советских танков.

За разгромом советской танковой дивизии последовал еще один успех. В журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса отмечалось: «Захват мостов через Ясольду в неповрежденном состоянии представляет особую ценность для продолжения операций. Болотистый участок шириной 5 км, который на протяжении 50 км пересекается лишь одним шоссе, стал бы в противном случае сложным препятствием»[109]. Если взглянуть на карту, то результат действительно выглядит впечатляюще: обширная трясина, через которую тянется ниточка шоссе. Прорыв через нее был большой удачей для немцев. Вечером, в 20.00, обе дивизии XXXXVII корпуса совместными действиями берут Ружаны.

В соседнем XXIV корпусе группы Гудериана всю ночь с 22 на 23 июня шло строительство временного моста через Мухавец рядом с дымящимися останками сожженного советскими частями в первый день войны. Танкисты спешили наверстать упущенное время и начали наступление уже в 05.00 23 июня, как только был готов мост. В 11.00 3-я танковая дивизия подошла к Кобрину, прошла через город и захватила мост через канал Буг — Днепр в неповрежденном состоянии. Сам Кобрин был захвачен подходящими с запада частями 3-й танковой дивизии и подходящими с юго-востока частями 4-й танковой дивизии. Противником немецких танкистов в этих боях были избежавшие мышеловки Брестской крепости части 6-й и 42-й стрелковых дивизий. Части смешались и слабо управлялись, одним словом, обладали весьма условной боевой ценностью. Кроме того, немецкой авиацией были выбиты артиллерийские части армии Коробкова.

Поскольку единственная пригодная для использования дорога (немцы называли его шоссе № 1) вела через лесисто-болотистую местность в низинах рек Ясельда и Щара, обе танковые дивизии XXIV корпуса вынуждены были двигаться по ней гуськом, друг за другом. Впереди была поставлена 3-я танковая дивизия Моделя. Прорыв на шоссе сразу же увеличил темпы наступления. Дивизия Моделя успешно преодолела Ясельду у Березы Картузской. Вечером в 22.00 она достигла моста через Щару у Бытеня, на западной стороне большой излучины Шары, захватила его в неповрежденном состоянии и образовала плацдарм на другом берегу реки. Таким образом, авангарды 3-й тд продвинулись 23 июня на 130 км и прорвали линию Щары на ее южной оконечности. Это был рекорд, с лихвой компенсировавший неудачи предыдущего дня. Наступление 2-й танковой группы начинает набирать обороты.

Что самое печальное, командование Западного фронта на второй день боев, 23 июня, оставалось в неведении относительно действительной силы удара под Брестом. Согласно журналу боевых действий фронта, считалось, что 30-й танковой и 205-й моторизованной дивизиям противостоят «до одной тд и парашютный десант до 500 человек». Наступающий в районе Кобрина противник оценивался как немоторизованный — «до 3 пд с танками». Сообразно заниженной оценке сил противника 4-й армии ставилась задача стабилизировать положение за счет передаваемых ей резервов — 55-й и 121-й стрелковых дивизий. Комфронта Павлов приказал Коробкову: «Силами 121-й стрелковой дивизии и 14-го механизированного корпуса решительно атаковать противника от Ружаны в общем направлении на Пружаны». Однако в целом Павлов требовал от 4-й армии сугубо оборонительных действий, удержания рубежа реки Ясельда. Остальные поставленные им вечером 23 июня задачи звучали так: «Приказываю упорной обороной остановить противника» и, «прочно окопавшись, создав искусственные препятствия перед фронтом армии, дать решительный отпор всякой попытке противника прорвать фронт армии».

Командование фронта информировало штаб 4-й армии, что 55-я стрелковая дивизия перевозится в район Березы Картузской. Судя по вечерней оперативной сводке от 22.00 23 июня, штаб фронта и сам Д.Г. Павлов еще не догадывались о том, что через Березу Картузскую уже несколько часов назад прошли немецкие танки. Речь уже не шла об удержании рубежа реки Ясельда — этот рубеж был уже прорван. Более того, немецкие передовые части уже преодолели следующий рубеж — реку Щару. Во фронтовой оперсводке перечисляется положение частей 4-й армии на направлении наступления XXIV корпуса группы Гудериана — они сгрудились к востоку от Кобрина. Скорее всего, они действительно были именно там. Трудно ожидать от пехоты отступления темпом 130 км в сутки. Даже в форме «драпа». Остатки 6-й и 42-й дивизий и другие части были просто отброшены с дороги. Немцы не опасались таких маневров. За целостность коммуникаций отвечала идущая по пятам дивизии Моделя 4-я танковая дивизия, а с запада подходили для зачистки территории две пехотные дивизии XII армейского корпуса.

К слову сказать, в связи с этим весьма сомнительным выглядит утверждение Сандалова, предложившего следующий рецепт успешной обороны для 4-й армии: «Единственно правильным решением было бы использовать все выдвигаемые из глубины войска второго эшелона (55, 155, 121 и 143-ю стрелковые дивизии, 17-й механизированный корпус и формируемые десять артиллерийских полков РГК) в районе Слоним, Барановичи, Бытень для организации противотанковой обороны с передним краем по р. Шара»[110]. Похоже, Леонид Михайлович даже после войны, в период написания книги, не очень четко себе представлял реальную обстановку. Через Щару передовой отряд немецкой 3-й танковой дивизии уже переправился, и приказывать занимать рубеж этой реки было уже более или менее бесполезно. Более того, Сандалов всерьез рассуждал о том, что вечером 23 июня командование 4-й армии «решило все наличные силы использовать для обороны района Березы-Картузской, то есть для прикрытия хотя бы одного основного направления вдоль Варшавского шоссе»[111]. Через Березу-Картузскую уже вовсю шел «восточный экспресс» из двух поставленных в затылок друг другу танковых дивизий немцев.

Фактически направленные фронтом в полосу 4-й армии, резервы шли прямиком в пасть тигра маршевыми колоннами. «Изящное решение» из плана прикрытия ЗапОВО с перевозкой дивизии к границе автотранспортом показало себя в условиях июня 1941 г. неожиданным образом. Разумеется, перевозка столкнулась с серьезными трудностями. Сандалов пишет: «В 6 часов [24 июня] на новый командный пункт армии был вызван командир 55-й стрелковой дивизии полковник Д.И. Иванюк, который доложил, что перевозка дивизии автотранспортом еще не закончена. Не прибыли еще в район сосредоточения большая часть тылов дивизии, часть 128-го стрелкового полка и артиллерия на конной тяге (84-й артиллерийский полк и артиллерия 111 -го и 128-го стрелковых полков, а также 79-й отдельный разведывательный батальон). Командир дивизии также доложил, что горючее во фронтовом автомобильном полку, который перевозил дивизию, на исходе, а запасы бензина в Слуцке исчерпаны»[112].

Тем не менее 55-я стрелковая дивизия прибыла на автомашинах как раз вовремя, чтобы ввязаться во встречный бой с 3-й танковой дивизией. По последнему предвоенному донесению, она насчитывала 10 089 человек и даже не в полном составе могла дорого продать свою жизнь. Она действительно оказала танкистам Моделя ожесточенное сопротивление в излучине Щары, продержавшись почти сутки. Только 25 июня 3-й танковой дивизией был захвачен второй плацдарм на Щаре, на другой стороне излучины. Сопротивление дивизии полковника Иванюка (он погиб в бою как раз 24.6) заперло на шоссе сразу две немецкие дивизии. Кроме того, последовали атаки оставленных немцами в своем тылу разрозненных подразделений разбитых дивизий армии Коробкова. 4-я танковая дивизия 24 июня получила приказ на «отражение вражеских ударов между Березой-Картузской и Кобрином». Ускорившееся было наступление вновь замедлилось.

Наступление XXXXVII моторизованного корпуса началось утром 24 июня достаточно энергично и многообещающе. Уже утром обе его дивизии выходят на рубеж Шары, к городу Слониму. Как записано в журнале боевых действий корпуса, «танки 17-й тд, находящиеся северо-западнее Слонима, отразили с 6.00 до 8.00 танковую атаку противника. Вместе с 18-й тд они в 7.30 захватывают Слоним. 18-я тд продвигается через Слоним и захватывает около 11.00 юго-западные переправы через Щару в неповрежденном состоянии. К 12.20 она, преодолевая сопротивление врага, создает плацдарм в восточном направлении»[113].

В связи с этим довольно странно выглядит утверждение Сандалова о действиях противника: «В период с 8 до 14 часов [24 июня] танковые дивизии 47-го моторизованного корпуса противника атаковали наши войска в районе Слонима. Однако, несмотря на настойчивость атак, противник не смог добиться успеха. Атаки в первой половине дня закончились для него потерями в людях и танках»[114]. В действительности для двух немецких танковых дивизий в это время обстановка складывалась достаточно благоприятно. Более того, с 18.00 18-я танковая дивизия продолжила свое наступление восточнее Щары в направлении на Барановичи и остановилась только примерно в 20 км восточнее Слонима.

Практически одновременно с выходом на Щару немцев на этот же рубеж вышли в маршевых колоннах части 155-й и 121-й стрелковых дивизий. Сюда же прибывала 143-я стрелковая дивизия. Поскольку управление 47-го стрелкового корпуса пока задерживалось, эти несколько дивизий поступили в распоряжение помощника командующего фронтом по вузам генерал-майора И.Н. Хабарова. Как позднее вспоминал Павлов уже на допросе, он направил генерала Хабарова на Брестское направление после известия о потере Кобрина.

Вступив в бой с противником, прибывшие стрелковые дивизии естественным образом выбрали рубеж реки Щары для занятия на нем обороны. Несмотря на внезапное столкновение с немецкими танковыми частями, они быстро пришли в себя. Вскоре был организован ряд контратак. Во второй половине дня советские контратаки делают положение передовых немецких частей в Слониме критическим. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса мы находим такие слова: «Противнику удается неоднократно прорваться на шоссе юго-западнее Слонима. Около 15.30 одна из этих проводимых при поддержке многочисленных танков вражеских атак, сила и упорство которых все время увеличиваются, приводит к прорыву, сопровождающемуся уничтожением множества машин с горючим, которые двигались по шоссе для пополнения запасов топлива у танковых полков. В 15.30 противник пересек шоссе в восточном и юго-восточном направлениях. Тем самым частично обездвиженные и испытывающие недостаток боеприпасов части обоих танковых полков отрезаны в Слониме»[115].

Из-за советских контратак и нехватки горючего принятое ранее решение о продолжении продвижения из Слонима на Барановичи приходится отменить. Фактически передовые подразделения двух дивизий группы Гудериана оказываются изолированы в Слониме.

Надо сказать, что сам командующий 2-й танковой группой в своих воспоминаниях превращает этот эпизод в случайность и демонстрацию своей личной храбрости. Гудериан пишет: «Затем я поехал обратно на командный пункт группы и вдруг наскочил на русскую пехоту, которая на грузовых автомашинах была переброшена к Слониму; солдаты как раз намеревались сойти с машин. Сидевший рядом со мной водитель получил приказ «Полный газ», и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь»[116]. Не знаю уж, чем были изумлены эти «русские», но советским частям удалось не только прорваться на шоссе, но и какое-то время контролировать его. Немцам не удается восстановить сообщение со своими частями в Слониме по шоссе. Напротив, вечером обстановка все больше и больше накаляется. До полуночи в штаб корпуса потоком идут радиограммы из 18-й танковой дивизии: «Тревога», «Прошу помощи», «Прорыв вражеских танков». В конце концов: даже радиосвязь с дивизией прерывается, и поток панических радиограмм иссякает. В журнале боевых действий корпуса Лемельзена появляется запись: «Приходится предположить, что русским удалось уничтожить штаб 18-й тд».

Неудачи второй половины дня в штабе Лемельзена гармонично дополняются известиями из тыла. Находящаяся на марше 29-я моторизованная дивизия утром 24 июня вышла в район северо-восточнее Бреста. В 10.00 движение было нарушено авиаударом советских бомбардировщиков по шоссе в 15 км юго-западнее Ружан. Кроме того, в Ружанах рухнул мост. Необходимый наступающему XXXXVII корпусу резерв безнадежно задерживался.

Вскоре была разгадана загадка с мольбами о помощи из 18-йтанковой дивизии: «Отправленный в З.00 для выяснения ситуации в направлении Слонима офицер установил следующее: фактически накануне с 21.00 происходили мощные вражеские атаки на позиции 17-й и особенно 18-й тд, включая КП 18-й тд. Тем не менее противник не смог во второй половине дня расширить свой прорыв, атаки были повсюду отбиты с большими потерями. Наши потери тоже велики»[117]. Скорее всего, эти контратаки были организованы частями прибывших в район Слонима 155, 121 и 143-й стрелковых дивизий.

В вечерней оперсводке штаба Западного фронта мы находим такие слова: «4-я армия потеряла средства управления. Данных о положении частей армии в течении 24.6.41 г. не поступало, высланные делегаты связи из армии еще не вернулись». Тем самым были потеряны еще сутки на выяснение сил противника на фронте 4-й армии.

Однако в этот момент штаб Западного фронта получает неожиданный удар, словно обухом по голове.

Началось все в 4.00 утра 24 июня в районе 5-6 км юго-западнее Слонима. Здесь частями 155-й стрелковой дивизии (разведбатом и стрелковым полком) был рассеян немецкий моторизованный отряд. В ходе борьбы взяты трофеи. Как доносил командир дивизии генерал-майор Александров в 8.30 24 июня: «Подобрано в машине две польских карты. Одна из них с нанесенной обстановкой, другая — фуражка».

Под «польских», видимо, следует понимать происхождение самой карты — немцы могли использовать трофейные карты. Но наносили на нее обстановку уже, разумеется, немецкие офицеры. Поначалу захваченной карте не придали значения. Действительно, трудно ожидать от взятого на передовой трофея каких-то откровений. Кроме того, именно в это время, в 3.00—4.00 24 июня, штаб фронта выехал из Минска в Боровую (6—8 км севернее Минска) и на какое-то время утратил связь с войсками. В силу всех этих обстоятельств только через несколько часов после захвата трофей отправили в вышестоящие инстанции. Там немецкая карта произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она сразу давала картину на достаточно высоком уровне, не на уровне полка и даже дивизии. Из нее следовало, цитируя оперсводку штаба фронта: «В районе Клещели действует 48 Пц.К. В направлении Пружаны, Слоним наступает 47 Пц.К., в направлении Кобрин, Бытень — 24 Пц.К и 12-й армейский корпус, южнее Влодава действует АОК 6». «48 Пц.К» — это, скорее всего, опечатка уже в советское документе. Правильнее «46 Пц.К» — резервный моторизованный корпус 2-й танковой группы. Немецкий 48-й корпус действовал на Украине. Номера корпусов у немцев писались римскими цифрами, спутать на карте написание XXXXVIII и XXXXVI, прямо скажем, затруднительно. «АОК 6» — это немецкое сокращение от Armeeoberkommando 6 — 6-я армия Рейхенау из соседней группы армий «Юг».

Положение соединений всей танковой группы и даже соседней группы армий отображалось отнюдь не на полковых рабочих картах. Захваченная карта явно была прямым следствием разъездов штабных автомобилей 2-й танковой группы по шоссе на Слоним, о которых так хвастливо повествовал Гудериан. Утрата такого документа была серьезным упущением. Однако эта информация исключительной важности не дошла до штаба Западного фронта, по крайней мере до вечера 24 июня. Во всяком случае, в вечерней оперсводке эта история не описывается. Она появляется в оперсводке штаба фронта только в 10.00 утра 25 июня. Когда говорят об инертности управления войсками и прохождения донесений в Красной армии 1941 г., то речь идет именно о таких случаях.

Так или иначе, Павлов и Климовских получили возможность заглянуть в карты противника, причем в прямом и переносном смысле. Комфронта сразу же сделал правильные выводы. Танкисту Павлову не требовалось объяснять, что такое «ПцК» (PzK)[118] — Panzerkorps, танковый корпус. Возможности целого мотомеханизированного корпуса по прорыву в глубину обороны он также прекрасно осознавал. Словно пелена спадает с глаз командующего фронтом. Вместо одной танковой дивизии из предыдущих донесений под Слонимом и Слуцком стояли три вражеских танковых корпуса. Угроза со стороны 2-й танковой группы наконец-то была осознана советским командованием. Думаю, схожие ощущения были у впередсмотрящего «Титаника», когда он увидел в полутьме серую громаду айсберга впереди по курсу. Позднее на вопрос о причинах прорыва обороны фронта Павлов ответил: «На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу три механизированных корпуса, что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники». Справедливости ради стоит сказать, что обрушились все же только два немецких механизированных корпуса, третий XXXXVI корпус в боях поначалу не участвовал. В любом случае оценка сил противника менялась самым радикальным образом.

Однако проходит еще несколько часов до отдачи приказов войскам. Неясно, на что они были потрачены. Возможно, на проверку изображенной на карте обстановки средствами воздушной разведки. Теперь летчики по крайней мере знали, что и где искать. Наконец, в 15.40 25 июня 1941 г. Павлов отдает распоряжение напрямую командиру 6-го мехкорпуса:

«Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь Слоним. Начало движения утром 26 и об окончании марша донесите»[119].

Время 15.40 отмечено в журнале боевых действий фронта. На сохранившемся тексте приказа есть пометка: «Отправлен 25 июня 1941 г. в 16 часов 45 минут». Таким образом, с момента захвата немецкой карты под Слонимом и до принятия решения на основании содержащейся в ней информации прошло около полутора суток. Нельзя не отметить, что о перебежчике Лискове 21 июня информация дошла намного быстрее, причем на самый верх, к самому Сталину. Вскоре после отправки приказа Хацкилевичу Военный совет Западного фронта принимает радикальное решение. В войска была направлена директива, начинавшаяся словами:

«Сегодня в ночь с 25 на 26 июня 1941 г. не позднее 21 часа начать отход, приготовить части. Танки — в авангарде, конница и сильная противотанковая оборона — в арьергарде. 6-й механизированный корпус первый скачок — район Слоним».

В последующем войска Красной армии не раз и не два оказывались под угрозой окружения. Но далеко не все командующие решались своевременно отдать приказ на отход. Драгоценное время тратилось на запросы в адрес Верховного командования, ожидание ответов и подтверждений. Наиболее характерный пример в этом отношении дал киевский «котел» сентября 1941 г. Тот случай даже стал почти хрестоматийным. Генерал Павлов не был связан приказами «стоять насмерть» и уже на четвертый день сражения отдал приказ на отход. В случае его успеха охваченные с флангов войска могли избежать окружения и разгрома. Однако любое решение, подобно медали, имеет две стороны. Отрицательным последствием приказа об отходе было прекращение контрудара под Гродно. 6-й механизированный корпус теперь должен был стать основной ударной силой прорыва.

Парадокс и трагедия 1941 г. показали себя здесь неожиданным образом. На данный момент нет достоверных данных о том, что приказ дошел до всех своих адресатов вовремя. 3-я армия приказ, судя по всему, получила. Во всяком случае, Кузнецов отдавал распоряжения, вполне ему созвучные и совпадающие по времени начала отхода. Штаб 10-й армии, напротив, спасительного приказа на отход не получил. Но здесь еще раз проявилось то, что у командующих не было пресловутого страха перед наказанием за оставление позиций или чего-либо в этом роде. Начальник оперативного отдела 10-й армии полковник Маркушевич впоследствии писал: «Об отходе с рубежа р. Бобр, р. Нарев приказа от командующего Зап. фронтом не было. Этот отход был осуществлен решением Командарма-10. Приказ был издан в 14.00—15.00 25.06.41 г.». Приказ Голубева предусматривал отход на рубеж р. Сокулка. Начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин впоследствии подтвердил эти слова полковника Маркушевича. Фактически отход на восток 10-я армия начала еще до того, как Павлов отдал свой приказ отходить ввиду наметившейся угрозы окружения.

Командование фронта уже на следующий день после того, как был отдан приказ на отход, убедилось в реальности возникшей угрозы. Авиаразведка фронта еще сохраняла некоторую боеспособность, хотя видела далеко не все. Но даже ее отрывочные доклады били, словно обухом по голове. В 12.00 26 июня летчики увидели колонну танков, на больших скоростях проходившую Слуцк в направлении на Бобруйск. Спустя четыре часа, в 16.00 того же дня, танковая колонная противника глубиной 10 км была замечена проходящей на восток в 5 км южнее Минска. Это был XXXXVII моторизованный корпус. Этот глубокий прорыв на левом фланге требовал немедленного парирования. Чтобы это сделать, нужны были войска, пусть даже из пасти тигра — надвигающегося окружения.

Однако было легче отдать приказ (фронту или армии), нежели его выполнить. Против Западного фронта здесь работало своеобразие условий местности в районе между Белостоком и Минском. Во-первых, направление отступления пересекалось несколькими реками, протекающими в меридиональном направлении. Из их числа Зельвянка (100 км восточнее Белостока) и Щара (125 км восточнее Белостока) были окружены обширными болотистыми районами. Между долинами этих рек находились вытянутые в северном направлении высоты, которые постепенно переходили в равнину. Во-вторых, Неман образует на направлении отхода большую, выступающую в южном направлении излучину. В итоге полоса, пригодная для отступления, образовывала «бутылочное горло», сужаясь от, примерно, 55 км у Гродека до 25 км у Волковыска. Собственно, реки Зельвянка и Щара протекали по самому узкому месту «бутылочного горла».

Серьезной проблемой насыщенных техникой отступающих частей были дороги и переправы в районе «бутылочного горла». Прорыв немцев в район Слонима означал перехват единственного крупного шоссе. Павлов не зря нацелил 6-й мехкорпус в район этого города. Несмотря на лето и относительно хорошее состояние грунтовых дорог, захват Слонима, значимого узла коммуникаций, имел катастрофические последствия. Между шоссе Белосток — Минск и Неманом не существовало сколько-нибудь серьезных дорог в направлении с запада на восток. Более того, количество пригодных для техники переправ стремительно уменьшалось по мере отхода на восток. Через реку Свислочь в 50 км восточнее Белостока можно было переправиться по 9 мостам (не считая шоссейного) и 10 бродам. Через протекавшую всего в 23 км восточнее Свислочи реку Рось имелось только 3 или 4 моста и 7 бродов. Находившееся еще дальше к востоку «бутылочное горло» полностью оправдывало свое название. Через Зельвянку с ее заболоченными берегами вел всего один мост у Песков (27 км северо-северо-западнее Зельвы) и один брод, пригодный для транспорта, в 8 км севернее Зельвы.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн писал: «Что касается Шары, то автор смог обнаружить между шоссе и Неманом один мост, окруженный несколькими бродами, у Дворок — Велика Воля (35 км северо-западнее Слонима) и 6 других бродов, достаточно равномерно распределенных по течению реки на расстоянии 5—8 км друг от друга».

Сообразно всему этому дороги в «бутылочном горле» с запада и северо-запада стекались к Волковыску и примыкали здесь к главному шоссе. При быстром отступлении крупных масс войск здесь должны были неизбежно возникнуть многокилометровые «пробки». Это само по себе в условиях явного преимущества немецкой авиации в воздухе предвещало разгром отступающих полков и дивизий Западного фронта.

Отход и попытки прорыва из окружения 3-й армии

К моменту получения приказа на отход положение 3-й армии хотя и не было блестящим, но все же имело некоторые преимущества. Наступательные действия 3-й армии с 22 июня и группы Болдина с 24 июня обернулись тяжелыми потерями и не достигли поставленной цели, однако смогли остановить немецкое наступление перед фронтом 3-й армии. Это давало определенную фору частям Кузнецову на отрыв от противника и успешный отход на восток.

К тому моменту связь со штабом фронта была потеряна. Маршал Кулик, находящийся в штабе 10-й армии, фактически принял на себя командование 3-й и 10-й армиями. Было принято следующее решение о маршрутах отступления двух армий на восток:

- 10-я армия по шоссе Белосток — Волковыск — Зельва — Слоним;

- 3-я армия южнее Немана в направлении на Новогрудок.

Связь между 10-й и 3-й армиями осуществлялась делегатами связи. С подчиненным 3-й армии 21-м стрелковым корпусом связь отсутствовала, и поэтому командарм-3 Кузнецов никак не мог использовать его в своих расчетах.

Отрыв соединений 3-й армии от противника произошел достаточно быстро и незаметно. На 27 июня намечалась атака VIII корпуса южнее Гродно с целью сократить фронт 8-й дивизии и соседнего XX корпуса. Неожиданно для немцев эта атака натолкнулась только на слабые советские арьергарды, которые были отогнаны силами дозоров. Немцы сразу же перешли к преследованию, стремясь захватить плацдарм на Свислочи между Индурой и Неманом. Однако этот план не был реализован. Как позднее указывалось в отчете VIII армейского корпуса: «Слева [8-я пехотная] дивизия удачно продвинулась вперед, но потом натолкнулась перед Свислочью на оказывающие упорное сопротивление вражеские арьергарды, усиленные отдельными танками с 15-см пушками. Поэтому дивизия достигла Свислочи после ожесточенных боев за населенные пункты Лоча и Рудавика поздно вечером 27 июня только дозорами»[120].

В итоге 27 июня XX армейский корпус и 8-я пехотная дивизия VIII корпуса только провели разведку боем южнее Гродно и закрыли 10-километровый разрыв в своих боевых порядках. Только 28 июня началось энергичное наступление. Отход советских арьергардов был осуществлен так быстро, что преследовавшая их немецкая 8-я пехотная дивизия 28 июня продвинулась вперед сразу на 30 км.

Наибольшая опасность угрожала 3-й армии со стороны правого фланга. Соседняя 11-я армия Северо-Западного фронта просто исчезла уже в первые часы войны. Если называть вещи своими именами, то на правом фланге армии Кузнецова зияла пустота. Безопасное отступление армии на восток, соответственно, напрямую зависело от прикрытия маршрута отхода с севера. Однако неожиданно серьезная опасность возникла из глубокого тыла, из полосы ответственности 10-й армии.

Из района Зельвы и Слонима 27 июня на пути отхода 3-й армии началось выдвижение мотоциклетного и разведывательного батальонов 29-й моторизованной дивизии. Задачей 29-го разведбатальона была «разведка в районе Слоним — Щара — Мосты — Пески — Зельва и частью сил далее к северу. Если возможно, [установить] контакт с 9-й армией». В свою очередь, 29-й мотоциклетный батальон в 10.35 27 июня получил приказ: «Достичь своей основной массой через Деречин Куриловице и захватить мосты через Щару у Кароле и Щары». Выполнение этих задач могло стать настоящей катастрофой для 3-й армии. Были бы перехвачены основные переправы, по которым армия могла пересечь реки Зельвянка и Щара. Армии Кузнецова пришлось бы сбивать с позиций не только передовые отряды пехотных соединений 9-й армии, но и эти два моторизованных батальона.

Однако эти амбициозные задачи не были выполнены. В течение дня неоднократно возникали кризисные ситуации; в итоге оба подразделения были временно окружены. Командование 29-й дивизии было вынуждено отдать приказ на прорыв. Батальоны смогли лишь с большим трудом и тяжелыми потерями прорваться на юго-восток. Только 29-й разведбатальон потерял в течение дня не менее 16 бронемашин (две трети от штатной численности). Загадкой остается только имя спасителя 3-й армии. В тот момент в районе действий двух немецких батальонов не было никаких частей армии Кузнецова. Скорее всего, в роли доброго самаритянина выступила 29-я моторизованная дивизия 6-го мехкорпуса (точнее, часть ее сил). Примерно в это же время она пробивалась на восток из района Волковыска. Оказавшиеся на пути соединения немецкие мотоциклисты и разведчики были атакованы и блокированы как мешающие отходу на восток.

Разведывательный отдел командования Люфтваффе при 9-й армии передал в ее штаб радиограмму от 14-й эскадрильи дальней разведки. Она гласила, что 28 июня между 11.50 и 13.10 на дороге на Новогрудок к востоку от Щары были обнаружены колонны, состоящие из транспортных средств всех типов и движущиеся на северо-восток. Это, скорее всего, были колонны, в которых отходили части 29-й мотодивизии, спасителя армии Кузнецова. Части 3-й армии выйдут на этот маршрут только через сутки.

Однако помимо неожиданных спасителей в 3-й армии были свои корпуса и дивизии, способные самостоятельно ковать ее судьбу. Делали они это, прямо скажем, весьма энергично. В суточном донесении группы армий «Центр» за 27 июня отмечалось: «Продолжаются тяжелые бои под Мосты; наши части были вынуждены оставить автодорожный мост»[121]. Это звучит почти невероятно. Полуокруженным частям Красной армии удавалось не только отражать удары, но и отбивать у наступающего противника ключевые объекты.

Мост у местечка с говорящим названием Мосты имел исключительное значение. Овладев им, немецкие пехотные части могли прорваться по шоссе в направлении Волковыска с севера и перехватить пути отхода 3-й и 10-й армий. Даже небольшое продвижение немцев на юг привело бы к роковым последствиям. Был бы перекрыт коридор между Неманом и обширным заболоченным районом к востоку от Волковыска.

Наступавшая от Гродно по северному берегу Немана 28-я пехотная дивизия передовыми частями вышла к переправам через реку. Переправа у Мостов была занята 27 июня II батальоном 7-го пехотного полка. К соседней переправе у Занеманска подходил III батальон того же полка. Однако на марше он был атакован, как писали немцы, «превосходящими силами противника» и отброшен назад. В этом месте Неман делает изгиб, Мосты находятся на крайней южной точке изгиба, Занеманск — на западной. Соответственно немецкий батальон у Мостов оказался под угрозой флангового удара и даже окружения. Остальные части дивизии были еще далеко и на выручку батальону у Мостов не успевали. Как было позднее сказано в отчете VIII корпуса, «7-й пехотный полк в этот день, неся большие потери, в героической оборонительной борьбе сдерживал превосходящие силы противника»[122]. Переправа тем не менее была потеряна.

Однако захватить переправу было лишь половиной дела. Нужно было еще ее удержать. К Мостам подошли главные силы немецкой 28-й пехотной дивизии. Остатки 11-го мехкорпуса удерживали небольшой предмостный плацдарм, не позволяя противнику прорваться к переправе. На небольшой клочок земли немцы обрушили интенсивный огонь артиллерии и минометов, удары авиации. Несмотря на это, все атаки на плацдарм были отбиты. Однако положение было почти безвыходным. Удерживать мост далее обескровленные части корпуса Мостовенко уже не могли. Трагизм положения заключался в том, что взрывчатки для его уничтожения у Мостовенко тоже не было. Наконец около шести вечера 28 июня немцы перешли в наступление, прорвали предмостную оборону и вышли к злосчастному мосту. Защитники предмостного плацдарма отошли частью через мост, частью вплавь через Неман. Бой за сам мост, несколько раз переходивший в рукопашную схватку, продолжался всю ночь. Прорваться на южный берег Немана немцам не удавалось. Отчаянная попытка танкистов Мостовенко обстрелять фермы моста из 76-мм пушек не дала никакого результата. Разрушительной силы этого калибра было явно недостаточно.

В то время как мехкорпус Мостовенко прикрывал отход войск 3-й армии с севера, ее передовые части энергично пробивали себе дорогу вперед. Ранним утром 28 июня передовой отряд «Нимак» из состава немецкой 5-й пехотной дивизии был выбит из Песков и отброшен на другой берег Зельвянки. В вечернем донесении отдела разведки и контрразведки немецкой 9-й армии звучали такие слова: «Наши войска, овладевшие населенным пунктом Пиаски, в результате атаки с юго-запада были вынуждены отойти. Здесь предполагается 56-я дивизия русских»[123]. К сожалению, из-за утраты значительной части документов советских войск приходится поверить немецким разведчикам на слово. Скорее всего, именно 56-я стрелковая дивизия стала тараном, за которым отходили на восток основные силы 3-й армии Кузнецова. По другим данным, это были мотострелки Мостовенко. Так или иначе, им удалось совершить невозможное. Долина реки Зельвянки — болотистая, с поймой шириной до 6—8 км. Поэтому сбитый немецкий заслон на рубеже этой реки был большим достижением. Тем более он был сбит у единственного моста через реку на всем ее протяжении от шоссе до Немана. Любопытно отметить, что в немецкой истории дивизии (5-й пд) этот эпизод вообще проигнорирован, т.е. даже не упоминается сам факт захвата и последующего оставления важной переправы. Однако одновременно в истории соединения указывалось: «Командующий 9-й армией, генерал-полковник Штраус, посещает около 15.30 [28 июня. — А.И.] командный пункт дивизии в Щуцын. Он понимает, что задействованные здесь части дивизии находятся в одном из фокусов борьбы: примерно 15 русских дивизий попали в большой белостокский «котел», заграждение у Пяски замыкает важное еще открытое звено в кольце окружения»[124], т.е. интерес потерянная переправа вызвала на уровне командования 9-й армии. После утреннего сообщения о сбитом заслоне у Песков Штраус отправился в 5-ю дивизию выяснять реальную обстановку.

Командующий 9-й армией проявил такую заинтересованность отнюдь не по личной инициативе. Приказ наступать на Пески последовал даже не из штаба группы армий. 26 июня Главное командование германских Сухопутных войск отдало приказ, в котором, в частности, указывалось: «Чтобы избежать выхода русских частей из намечающегося «котла» восточнее Белостока, группа армий «Центр» вводом 28 и 161 пехотных дивизий 9 армии в районе Пески и продвижением пехотных дивизий 4 армии в районе северо-восточнее Волковыск, замыкает кольцо окружения в районе восточнее Белостока»[125]. Вышеописанный неудачный рейд двух батальонов 29-й мотодивизии 27 июня, скорее всего, был следствием этого распоряжения.

По состоянию на 28 июня приказ ОКВ о замыкании кольца окружения силами пехоты оставался невыполненным. Миссия 28-й пехотной дивизии провалилась. Ввод в действие отряда «Нимак» 5-й дивизии также не дал желаемого на самом верху результата. После потери Песков немцы могли лишь в бессильной злобе наблюдать за отходящим противником. 10-я эскадрилья армейской авиации бесстрастно докладывала:

12.35 — в Песках около 100 единиц русской техники;

12.55 — на мосту в Двореке 30 единиц техники;

13.05 — в Песках рядом с временным мостом 30 единиц гужевого и моторизованного транспорта, движущиеся в южном направлении, предположительно русские;

13.20 — Старына (12 км западнее Песков) — 30 единиц транспорта противника, около 100 лошадей;

13.40 — 2,5 км северо-восточнее Старыни батарея противника разворачивается на позициях.

Измученные постоянными авиаударами советские части, скорее всего, даже не обращали внимание на тарахтящий над Песками разведывательный «костыль». Им было невдомек, какую бурю эмоций в немецких штабах вызывали донесения его летчиков.

Однако успех с захватом моста был лишь половиной дела. После прорыва через Зельвянку нужно было решать, что делать дальше. В распоряжении остатков 3-й армии было два маршрута отхода:

1. Форсировать реку Щара и прорываться на восток, к Минску.

2. Пробиваться на юго-восток на Слоним.

Были, разумеется, те, кто выбрал второй маршрут. Например, штаб 4-го стрелкового корпуса, подчинив себе остатки 85-й стрелковой дивизии, повернул на Слоним. Этот отряд добрался до района Деречина. Здесь колонна штаба корпуса попала под обстрел, командир корпуса генерал-майор Е.А. Егоров был ранен и 29 июня был вынужден сдаться немецкой танковой части. Егоров содержался в лагере Бяла-Подляска, затем был переведен в офицерский лагерь ХШ-D в Хаммельбурге. Осенью 1941 г. пошел на сотрудничество с немцами, принимал участие в вербовке военнопленных в лагерях. Однако в 1943 г. прекратил сотрудничество и вернулся в статус военнопленного. После войны был передан союзниками советскому командованию. В 1950 г. Е.А. Егоров был осужден и расстрелян. Знал ли генерал, выбирая 28 июня дорогу на Слоним, что она приведет его к такому финалу?

Генерал Мостовенко сделал правильный выбор: он решил пробиваться на восток. Мосты через р. Щару у деревни Щара и у деревни Великая Воля были взорваны, в самих деревнях уже были немцы. Сама река была, конечно, не Волгой или Днепром, но достаточно серьезным препятствием — ее ширина составляла около 60 метров. Атака на деревню Щара (одноименную с соответствующей рекой) в течение дня 29 июня была безуспешной, ее уже успели занять части 5-й пехотной дивизии немцев. Однако выше по реке Щаре, у деревни Вел. Воли, частям корпуса Мостовенко все же удалось добиться успеха. Так далеко на юг и восток крупные силы немецкого V армейского корпуса еще не прорывались. В итоге остатки моста через Щару здесь были захвачены и началось строительство временной переправы.

Временный мост у Вел. Воли был возведен за час до полуночи 29 июня. Однако он был способен выдерживать только колесные машины. Попытка переправить боевую технику закончилась неудачей. Под тяжестью танка хлипкий мост рухнул. Оказавшиеся в этот момент на мосту танк и бронемашина свалились в реку и затонули. Два танка Т-34 удалось переправить вброд. Остальные боевые машины пришлось оставить. Они были частью подорваны, частью сожжены.

По дороге передовым частям 3-й армии пришлось преодолеть еще один заслон. Около 03.00 советские мотострелки, также при поддержке танков и тяжелой артиллерии, начали атаку на перекрывший дорогу у Зденцоля передовой отряд 35-й пехотной дивизии. Немцы оценили силы атакующих в усиленный мотострелковый полк. Тяжелый бой продолжался до 12.00. В результате передовой отряд 35-й дивизии был поставлен на грань уничтожения. Немцы все же смогли отстоять свои позиции, хотя понесли значительные потери. Однако предотвратить отход частей 3-й армии на восток они уже не смогли.

Тем временем за спиной Мостовенко продолжались бои за удержание «коридора» для отхода 3-й армии. Потеряв важную переправу у Песков, передовой отряд германской 5-й пехотной дивизии отошел на восток и занял господствующую высоту к югу от Короле. Эта позиция была куда менее выгодная, нежели сами Пески. Заметим, что логичный вариант с возвратом себе потерянного после прорыва на восток механизированных частей 3-й армии немцами реализован не был. Судя по имеющимся свидетельствам, он даже не планировался. В сущности, отряд Нимака скорее препятствовал прорыву через реку Щару у Короле на северо-восток, чем непосредственно отступлению Красной армии как таковому. Пригодных для отступления дорог еще оставалось достаточно. С советской точки зрения немцы занимали плацдарм на южном берегу Щары и Немана, который мог угрожать отходу 3-й армии на восток. В любой момент с него могло развиться наступление с образованием плотного заслона на пути отходящих частей. Соответственно этот немецкий плацдарм подлежал скорейшей ликвидации.

Наступление на плацдарм у Короле началось уже ранним утром 29 июня. В сущности, советским частям в этом районе были развязаны руки. Справа они опирались на долину Щары, слева — на болота вокруг Зельвянки. Состав атакующей группы точно не известен, но, скорее всего, это были части 204-й мотострелковой дивизии. Однако ошибки прошлого были немцами все же учтены. Поскольку передовой отряд не обладал мощными артиллерийскими средствами, ему была обеспечена поддержка авиации. Это явно было прямым следствием визита командующего 9-й армией Штрауса в штаб 5-й пехотной дивизии 28 июня. Если бы не энергичная поддержка с воздуха, плацдарм вряд ли бы удалось удержать. В истории немецкой дивизии повествуется об этом следующим образом: «Ближе к полудню противник атакует крупными силами с танками. Около полудня чрезвычайно критическая ситуация. [...] Высоту 132 больше нельзя держать. Ощущается недостаток боеприпасов. Вызываются пикирующие бомбардировщики («Штука»). [...] Затребованная поддержка пикировщиками прибывает в самое время! Полные надежды солдаты приветствуют бомбардировщики. Примерно в 13 часов они приближаются, ревя моторами, и пикируют. Сильные взрывы раздаются в местах скопления врага перед фронтом передового батальона и приносят ощутимое облегчение»[126].

Ликвидировать плацдарм и обеспечить себе уверенный отход на восток 3-й армии не удалось. С другой стороны, под прикрытием этих атак отход на Щару беспрепятственно продолжался весь день 29 июня. Действия немецкой стороны в этот день трудно назвать большим успехом. Если бы такие же мощные средства («Штуки») были задействованы у Песков 28 июня, то, возможно, корпус Мостовенко и главные силы 3-й армии не прорвались бы дальше реки Зельвянки. Однако все произошло так, как произошло, и немцам оставалось лишь перехватывать отставших и выбравших неверное направление отхода. Действительно серьезная добыча уже была упущена.

Однако советская сторона тоже не имела повода праздновать победу. Отходящие соединения 3-й армии потеряли основную часть своего транспорта и тяжелого вооружения западнее Зельвянки или Щары. Хотя основная масса личного состава смогла еще пересечь эти две реки, ударный потенциал прорвавшихся в район Новогрудка частей 3-й армии был уже весьма условным.

Отход и попытки прорыва из окружения 10-й армии

Как уже было сказано выше, командующий 10-й армией генерал Голубев фактически самостоятельно принял решение на отход. Возможно, приказ Павлова об общем отходе он получил уже в разгар организованного отступления своих частей на восток. Тем самым он задним числом получил формальное обоснование своих действий. В любом случае задача 10-й армии была непростой. Под ударами наседавших с запада пехотных дивизий немцев она должна была через «бутылочное горло» протиснуться на восток и там прорываться через заслоны немецких подвижных соединений.

Как ни странно, подарком судьбы в самом начале отхода для Голубева стало решение в стане противника. Командир IX армейского корпуса Герман Гейер позднее писал об этом:

«Положение было своеобразным, прелестная тактическая задача. Мы хотели найти для нее самое смелое решение — параллельное преследование в направлении Волковыска без создания целостного фронта и прочесывания местности. Осуществление этого плана было небезопасным, потому что 263-я дивизия вынуждена была в полном одиночестве двигаться севернее Нарева вслед за предполагаемыми основными силами противника — сперва в 20 км, потом менее чем в 15 км южнее важной трассы Белосток — Волковыск.

Кроме того, 263-я дивизия должна была на один или два дня, вплоть до подхода VII ак, оставить треть своих сил для флангового прикрытия на реке Нарев. Если бы русские атаковали, что было вполне вероятно, то 137-я дивизия не смогла бы быстро прийти на помощь. Она была отделена от 263-й дивизии реками Нарев и Наревка, а также весьма неудобной лесисто-болотистой местностью, кроме того, имела противника перед собой и вокруг себя. 292-я дивизия, которая сегодня была атакована крупными силами противника, также могла достичь северной окраины большого леса в лучшем случае через два дня. Удалось бы ее после этого использовать на левом фланге, неизвестно. Возможно, ее пришлось бы использовать справа. Возможно также, ее переход через лес продлился бы значительно дольше. Такие леса считались труднопроходимыми даже при отсутствии противника. А мы знали, что противник там есть!

Тем не менее общее положение было благоприятным, русские местами, а возможно, и в целом были застигнуты врасплох. Риск был оправдан. Все зависело от быстроты и упорства. В конце концов, за нами шел XIII корпус».

Как мы видим, Гейер пишет об этом эпизоде, будучи вполне уверен в своей правоте. Однако если внимательнее присмотреться к ситуации, то уверенность командира корпуса в своем решении представляется уже не такой обоснованной. Во-первых, мы сегодня можем уверенно сказать, что Гейер совершенно напрасно распространяется о риске, которому подвергались его соединения. Советские войска получили приказ отходить строго на восток с образованием новой линии обороны. Прорыв в юго-восточном направлении не планировался, т.е. в этом направлении могли попытаться прорываться отдельные потерявшие управление части, но их вряд ли стоило принимать в расчет. Во всяком случае, они не представляли угрозу, с которой не могла бы справиться целая пехотная дивизия. Кроме того, по условиям местности советские части могли предпринять попытку прорыва на юго-восток только в 50—60 км на восток от Белостока. Западнее этого района ни направление дорог, ни их состояние, ни условия местности не давали такой возможности. Для насыщенных автотранспортом подвижных соединений и артиллерии это был попросту невыгодный и неудобный маршрут. Во-вторых, поворот IX корпуса на восток и «параллельное преследование» автоматически означали отказ Гейера от наступления в северном направлении. Тем самым Гейер отказывался от попытки перерезать шоссе Белосток — Слоним. Это, собственно, и стало подарком для 10-й армии. Советские части из района Сокулки и Нарева могли спокойно отходить по хорошему шоссе к Зельве, мимо «параллельно преследующих» их соединений IX армейского корпуса. Что самое главное, по шоссе могли быть переброшены механизированные и артиллерийские части с их массой колесной и гусеничной техники.

Получив подарок судьбы, генерал Голубев им в полной мере воспользовался. Но было бы ошибкой считать, что командующий 10-й армией надеялся только на такие подарки и на пассивное прикрытие своего отхода арьергардами и заслонами на разных направлениях. Он собирался достаточно энергично ковать свое счастье и обеспечивать для вверенных ему войск путь на восток. К сожалению, мы сейчас вынуждены восстанавливать его действия по немецким данным. Для активной защиты драгоценного шоссе на Слоним Голубев сосредоточил южнее его группу под общим командованием командира 13-го механизированного корпуса Ахлюстина. По немецким разведывательным документам она проходит как «корпусная группа Ахлюстина» (Korpsgruppe Achljustin). К 26 июня она стояла южнее Волковыска на опушке Беловежской пущи фронтом на восток в следующем порядке: на юге — 49-я стрелковая дивизия, в центре — 208-я моторизованная дивизия, на севере — основная часть 31-й танковой дивизии и остатки других соединений. Фактически это был ударный кулак, способный противодействовать попыткам немцев перерезать шоссе ударом с юга. Также в район к югу от шоссе были отправлены только что прибывшие к Волковыску части 6-й кавдивизии и 4-й танковой дивизии. По немецким данным, они действовали независимо от группы Ахлюстина. Ввиду отсутствия советских документов по этому вопросу, ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение мы не можем. Так или иначе, Голубев сосредоточил к югу от шоссе достаточно сильную группировку, готовую агрессивно постоять за себя в случае необходимости. Более того, она оказалась способна нанести контрудар, упреждающий действия противника. Для этого, разумеется, нужна была разведка. Как ее вели полуокруженные советские части, не совсем понятно. Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн здесь был вынужден развести руками: «Каким образом Голубев получил точную информацию о положении противника, неизвестно. Очевидно, около полудня 25 июня он еще располагал разведывательными и связными самолетами»[127]. Однако возможно, что все было гораздо проще — разведка в лесах велась кавалерийскими разъездами.

Поскольку не все германские командиры увлекались безопасным «параллельным преследованием», долго ждать непрошеных гостей не пришлось. Ими оказались части XXXXIII армейского корпуса. До 25 июня положение в центре намечающихся «канн» развивалось для немецкой стороны настолько благоприятно, что в штабах корпусов немецкой 4-й армии царила настоящая эйфория. Надо сказать, что она была в какой-то мере обоснованной. Это в особенности относилось к XXXXIII армейскому корпусу. После короткой стычки с советской 49-й стрелковой дивизией 22 июня корпус далее не сталкивался с ощутимым сопротивлением. Его действия теперь можно было назвать не наступлением, а маршем. Или, скажем мягче, — продвижением. Впрочем, именно так именовались действия корпуса в его официальных документах. Наименования приказов по корпусу говорят сами за себя:

«Приказ по корпусу № 2 о продолжении продвижения на 24 июня» («Противник не оказывает существенного сопротивления и отходит на восток»)

«Приказ по корпусу № 3 о продолжении продвижения на 25 июня» («...соприкосновения с противником нет...»)

«Приказ по корпусу № 4 о продолжении продвижения на 26 июня».