Аббатство кошмаров

Сильвупле: Oui, monsieur, я  буду  трезв,  как  преподобнейший  брат  Жан. Дворецкий чудо-юдо и так напилься, что сталь нем как рыба.  Но  я  бы  более хотель деву-рыбу. Ах!  Вспомнил  песенку,  как  это...  "Рыба  хорош,  когда горяча, но горячая дева лучше леща!" (Уходит)

Его сиятельство мистер Лежебок: Я потрясен. Никогда еще не видывал я каналью в  таком  состоянии.  Но позволите ли, мистер Астериас, задать  вам  вопрос  о  cui  bono  {для  чего} трудов и средств ваших, затраченных на поиски  русалки?  Cui  bono, сэр, есть вопрос, какой я всегда беру на себя смелость задавать, когда вижу, как кто-то очень о чем-то радеет. Сам я по природе синьор Пококуранте и желал бы знать, есть ли что на свете лучше и приятнее, нежели существовать и ничего не делать.

Мистер Астериас: Я много путешествовал, мистер Лежебок, по берегам пустым и дальним, я исколесил земли скудные и неприветливые. Я не бежал опасности, я претерпевал труды, я изведал лишения. И притом испытал я радости,  какие  никогда  б  не променял на то, чтоб существовать и ничего не делать. Я знал немало бед,  но не изведал худшей, под которой понимаю я все несчетные разновидности  скуки: хандру,  досаду,   ипохондрию,   черную   меланхолию,   времяпрепровожденье, разочарованье, мизантропию - и всю бесконечную чреду их следствий:  капризы, сварливость, подозрительность, ревность и страхи, которые равно  заразили  и общество наше, и его словесность; и которые обратили бы человеческий разум в Ледовитый океан, когда бы более человечные устремленья философии и науки  не сохраняли в нас чувств высших и побуждений ценнейших.

Его сиятельство мистер Лежебок: Вы, однако ж, изволите строго судить нашу модную литературу.

Мистер Астериас: Как же иначе, когда пираты, разбойники  с  большой  дороги  и  прочие разновидности обширного рода Душегубов  -  суть  высший  идеал  деятельности практической точно так как желчная  и  уничижающая  мизантропия  есть  идеал деятельности умственной. Насупленный лоб и  загробный  голос  -  необходимые ныне признаки хороших манер. И зловещий, иссушающий,  смертоносный  сирокко, дышащий нравственным  и  политическим  отчаянием,  несется  теперь  по  всем урочищам нашего Парнаса. Наука же спокойно следует своим путем, питая юность восторгами  чистыми  и  пылкими,  зрелости  доставляя  труды   спокойные   и благодатные, а старости даря воспоминания и несчетные темы для целительных и ясных размышлений; и  коль  скоро  жрец  ее  одаряем  бескорыстным  счастием обогащать ум и множить благо общества,  он  стоит  выше  неверного  людского приговора, мирских волнений и превратностей  судьбы.  Природа  -  великое  и неистощимое его сокровище. Дни его не вмещают всех отпущенных ему  радостей. Скука бежит его дверей. В согласии с миром и  собственным  разумом,  он  сам себе довлеет, радует всех вокруг  и  встречает  свой  закат  как  завершенье долгого  и  благодатного  дня.  

Его сиятельство мистер Лежебок: Хотелось бы и мне так прожить, но, боюсь, я бы не вынес напряжения. К тому же я закончил курс в колледже. Я ухитряюсь одолевать свой день,  убивая утро в постели, вечер в гостиных; переодеваясь  и  обедая  в  промежутках  и затыкая редкие дыры пустого времени с помощью легкого чтения. И в том  милом недружелюбии, за какое корите вы нынешнюю салонную литературу нашу, черпаю я духовные силы для любимого моего занятия - ничегонеделания, ибо укрепляюсь в мысли, что никто не достоин того, чтобы что-то для него делать.

Марионетта: Но не выдают ли себя невольно авторы подобных сочинений? Нет ли в них противоречия? Ибо кто же, от души ненавидя и презирая  свет,  станет  всякие три месяца публиковать толстый том затем только, чтоб сообщить об этом?

Мистер Флоски: Тут есть  тайна,  которую  я  поясню  туманным  замечаньем.  Согласно Беркли, esse  всех  вещей  есть  percipi.  Они  существуют  постольку, поскольку мы их ощущаем. Однако, оставя проблемы и  частности,  касаемые  до материального мира,  материалистам,  хилиастам  и  антихилиастам,  ибо поистине этот вопрос нелегкий, обсуждаем теми, кто не в своем уме и чужд сей теме (поскольку лишь трансценденталисты не  чужды  ни  этой,  ни  какой другой теме), мы можем с полной уверенностью утверждать,  что  esse  счастья есть percipi. Они существуют постольку, поскольку мы его  ощущаем.  Элементы радости и страданья нашего есть повсюду. Степень  счастия,  которым  одаряет нас любое обстоятельство или  предмет,  зависит  от  нашего  настроения  или расположения. Вникните в  смысл  обычных  оборотов  -  "дурное  расположение духа", "веселое настроение", и вы поймете, что истина, за которую  я  ратую, общепринята.

(Мистер Флоски внезапно  осекся;  он  понял,  что  невольно  вторгся  в область здравого смысла)

Мистер Пикник: В  самом  деле.  Веселое  настроение   всюду   находит   повод   для удовольствия. В городе и в деревне, в обществе и наедине, в театре и в лесу, средь шумной толпы и средь молчанья гор - всюду есть поводы для  размышлений и радости.  Один  вид  радости  -  слушать  музыку  "Дон  Жуана"  в  театре, сверкающем огнями и блещущем нарядами красавиц; другой вид  ее  -  плыть  на закате по лону мирных  вод,  в  тиши,  возмущаемой  лишь  всплесками  весла. Веселое настроение извлечет из того и другого радость,  дурное  расположение духа и в том и другом сыщет лишь недостатки  и  сравненьями  подкрепит  свою склонность к недовольству. Один собирает лишь розы, другой лишь  крапиву  на своем пути. Одному дана способность наслаждаться всем, другой ничем не может насладиться. Один живо ощущает все радости, какие ему даны; другой  обращает их в страданья, устремляясь к чему-то лучшему, которое оттого только  лучше, что ему не дано, а если было бы ему  дано,  не  показалось  бы  лучшим.  Эти мрачные умы в жизни то же, что  критики  в  литературе;  они  замечают  лишь изъяны, потому что глаза их закрыты для прекрасного. Критик  из  кожи  лезет вон, чтобы загубить нарождающийся гений; и ежели вопреки  стараньям  критика он растет, тот его не замечает; а  потом  жалуется  на  упадок  словесности. Подобно ему, и враг  общества  хулит  людские  и  общественные  пороки,  сам ограждаясь от всего доброго и изо всех сил стараясь загубить счастие свое  и ближних. Мизантропия часто результат обманутого  великодушия;  но  еще  чаще порождает ее заносчивая суетность, которая не в ладу с целым светом лишь  за то, что он ценит ее по заслугам.

Скютроп (Марионетте): Как, однако ж, строго!  Человеческая  природа  прекрасна,  но  сейчас переживает  несчастливый  период.  Пылким  умам  остается  только   мучиться недовольством. И в зависимости от того, верят они в  улучшение  человеческой природы или нет, они либо впадают в отчаяние,  либо  обращаются  к  надежде. Предел надежды - восторг, предел отчаяния  -  мизантропия;  но  источник  их один; так текут в разные  стороны  Северн  и  Ви,  но  обе  берут  начало  в Плинлимоне.

Марионетта: "И в обоих водятся лососи", потому что сходство  тут  такое  же приблизительно, как между Македонией и Монмутом.

Глава 8

На другой  день  Марионетта  заметила  в  Скютропе  волнение,  которого причины она не могла дознаться. Сначала хотелось ей верить, что оно  вызвано каким-то преходящим пустяком и через день-другой улетучится. Но  вопреки  ее ожиданиям оно час от часу все возрастало.  Она  знала,  что  Скютроп  весьма склонен любить таинственность ради таинственности;  точнее,  он  прибегал  к тайне для достижения своих целей, но избирал лишь те цели,  какие  требовали тайны. Теперь же, казалось, на него обрушилось куда более таинственного, чем допускала эта система, и покров тайны очень его стеснял.  Все  милые  уловки Марионетты утратили свою силу и не могли более ни взбесить его, ни  утешить; она поняла, что влияние ее уменьшилось, и это произвело в ней упадок духа и, следственно,  унылую  сдержанность  манер,  каковая  не  могла  укрыться  от внимания  мистера  Сплина;  и  этот  последний,  справедливо  рассудив,  что исполнение его желаний, касаемых до мисс Гибель, есть  вещь  невозможная  (и день ото дня невозможней  из-за  отсутствия  юной  леди),  постепенно  начал смиряться с мыслью о том, что дочерью его будет Марионетта.

Марионетта не раз тщетно пыталась вырвать  у  Скютропа  его  тайну;  и, наконец отчаявшись в этой затее,  она  решила  узнать  разгадку  от  мистера Флоски, дражайшего друга Скютропа, чаще прочих допускаемого  в  неприступную башню. Однако мистер Флоски более не показывался по утрам.  Он  углубился  в сочинение унылой баллады. И вот, когда тревога Марионетты  победила  чувство благоприличия, она решилась сама пойти в покой, избранный  им  для  занятий. Она постучалась и, услышав "Войдите",  переступила  порог.  Был  полдень,  и солнце ярко сияло к великому неудовольствию мистера Флоски, который устранил неудобство, затворив ставни и задернув занавеси. Он сидел у стола при  свете одинокой свечи и держал в одной руке перо, а  в  другой  солонку,  время  от времени посыпая фитиль солью, дабы свеча горела синим  пламенем.  Он  поднял "поэта взор в возвышенном безумье" и устремил его на Марионетту,  будто она призрачная  фея  очарованных  видений;  затем  с  явственным  страданьем прикрыл глаза рукою, покачал головою, потер  глаза,  словно  просыпаясь  ото сна, и с самой жалостной, самой достойной Джереми Тейлора печалью спросил:

- Чему обязан я сей нечаянной радостью, мисс О'Кэррол?

Марионетта: Простите, что помешала вам, мистер Флоски, но интерес,  который  я... который вы выказываете моему кузену Скютропу...

Мистер Флоски: Прошу прощенья, мисс О'Кэррол.  Я  не  выказываю  интереса  никому  и ничему на свете; каковая позиция, ежели вы вникнете в ее суть,  есть  высшее проявление благороднейшего человеколюбия.

Марионетта: Совершенно верю вам, мистер Флоски;  я  не  сильна  в  метафизических тонкостях, однако ж...

Мистер Флоски: Тонкостях! Милая мисс Кэррол, с прискорбием вижу я, что вы разделяете грубое заблуждение читающей публики,  которую  непривычное  сочетание  слов, влекущее за собой сближение антиперистатических понятий, тотчас  наводит  на мысль о сверхсофистической парадоксологии.

Марионетта: Право же, мистер Флоски, меня оно на эту мысль не наводит. Я пришла к вам с целью получить сведения...

Мистер Флоски (качая головой): Никто еще и никогда не приходил ко мне с подобной целью.

Марионетта: Я думаю, мистер Флоски... то есть я верю... то  есть  я  полагаю,  то есть мне представляется...

Мистер Флоски: ... id est, cioe, c'est a dire {то есть}, ваше  "то есть", если вы извините  мою  смелость,  мисс  О'Кэррол,  к  данному  случаю неприложимо. Думать - не то же, что верить, ибо вера  во  многих  частностях происходит от полного отсутствия, полного отрицания мысли и  являет  поэтому самое  здравое  состояние  разума;  мысль  и  вера  существенно  отличны  от предположенья, а оно, в свою очередь, рознится  от  представленья.  Различие между предположеньем и  представленьем  -  один  из  темнейших  и  важнейших вопросов метафизики. Я написал семьсот страниц, обещая разъяснить  этот вопрос, и слово мое так же верно, как банковский чек.

Марионетта: Поверьте, мистер Флоски, метафизика интересует  меня  не  более,  чем банковские чеки; и если бы вы могли снизойти до простой девушки и заговорить понятным языком...

Мистер Флоски: Мне  до  вас  снизойти!  Не  говорите  так.  Да  знаете  ли  вы,  что разговариваете со скромнейшим из людей, который облекся в доспехи святости и окутался, как простым плащом, одеждами смиренья?

Марионетта: У моего кузена Скютропа с недавних пор очень таинственный вид, и  это меня тревожит.

Мистер Флоски: Странно: ничто так не пристало человеку,  как  таинственный  вид.  На таинственности зиждется все, что только есть прекрасного в поэзии, все,  что только  есть  священного  в  вере,  все,  что  только  есть   невнятного   в трансцендентальной психологии. Я  пишу  балладу,  где  все  тайна;  она  "из вещества того же, что и сны сотворены" и даже просто сотворена из  сна; ибо прошлой ночью я заснул, как всегда, над своею книгой,  и  мне  приснился чистый разум; во сне сочинил я пятьсот строк; таким образом  приснилась мне моя баллада, и ныне я действую  как  сам  себе  Питер  Пигва  и  сочиняю балладу про свой сон, и она будет называться "Сон основы", потому что в  ней нет никакой основы.

Марионетта: Я вижу, мистер Флоски, вы находите мое вторжение нелепым и в отместку говорите вздор. (При слове "вздор" мистер Флоски так вздрогнул, что едва  не опрокинул стол) Уверяю вас, я никогда б не посмела вас  тревожить,  если  б для меня не был так важен вопрос, какой я хочу вам  задать. (Мистер  Флоски выслушал ее с мрачным достоинством)  Что-то  тайно  терзает  душу  Скютропа (мистер Флоски промолчал). Он очень несчастлив... Мистер Флоски... Не знаете ль вы причины... (Опять мистер Флоски промолчал) Мне  бы  только  узнать... Мистер Флоски...  нет  ли  кое-чего...  чему  можно  помочь  кое-чем...  что кое-кто... о ком я кое-что знаю... мог бы сделать.

Мистер Флоски (помолчав): Существует множество способов  выведывать  тайны.  Самые  испытанные, теоретически рассмотренные и практически предложенные в философских  романах суть подслушивание под  дверью,  подглядывание  в  щелку,  подбор  ключей  к комодам и конторкам, чтение чужих  писем,  отпаривание  облаток,  поддевание сургучной  печати  горячей  проволокой  -  ни  один  из  этих  способов   не представляется мне приличным.

Марионетта: Неужто,  мистер  Флоски,  вы  могли  заподозрить  во  мне  склонность заимствовать или поощрять подобные низости?

Мистер Флоски: Их, однако  ж,  рекомендуют,  и  со  стройными  доводами,  сочинители основательные и знаменитые в качестве  простых  и  легких  способов  изучать характеры и удовлетворять ту похвальную  любознательность,  которой  цель  - постижение человеческой натуры.

Марионетта: Нравственные понятия, которые вы не одобряете, мне так же  незнакомы, как и  метафизика,  которую  вы  любите.  Я  лишь  хотела  с  вашей  помощью дознаться, что стряслось с моим кузеном; мне тяжко видеть его в печали, и, я думаю, для нее есть причина.

Мистер Флоски: А я так думаю, что для нее нет причины; печаль нынче  в  моде.  Иметь для нее причину было б куда как пошло;  печалиться  же  без  причин  -  есть свойство гения; искусство тосковать из любви к тоске доведено в наши дни  до совершенства; и древнему Одиссею, показавшему блистательный пример  мужества в злоключениях  действительных,  пора  уступить  место  герою  современному, являющему более поучительный образец унылого раздраженья от вымышленных бед.

Марионетта: Вы премного меня обяжете, мистер  Флоски,  если  дадите  мне  простой ответ на простой вопрос.

Мистер Флоски: Это невозможно, милейшая мисс О'Кэррол. Никогда еще в жизни не  давал я простого ответа на простой вопрос.

Марионетта: Знаете вы или нет, что случилось с моим кузеном?

Мистер Флоски: Сказать, что я не знаю, значило бы сказать, что я в чем-то  несведущ; но,  избави  бог,  чтоб  трансцендентальный  метафизик,  наделенный  чистыми дочувственными  познаниями  обо  всем  на  свете  и  носящий  в  голове  всю геометрию, даже не заглянув  в  Эвклида,  впал  в  столь  эмпирическое заблуждение, как объявить себя в чем-то несведущим; сказать же, что я  знаю, значило б утверждать возможность  несомненного  и  обстоятельного  знания  о данной реальности, что, если вникнуть в природу факта и принять во внимание, насколько по-разному одно и то же событие может быть освещено...

Марионетта: Воля ваша, мистер Флоски, вы либо ничего  не  знаете,  либо  решились ничего мне не говорить; прошу прощенья за то, что без нужды вас потревожила.

Мистер Флоски: Милейшая мисс О'Кэррол, право  же,  я  и  сам  от  души  бы  рад  вас ободрить, но, если хоть одна живая душа сможет сообщить о том, что  добилась каких бы то ни было сведений о каком бы то ни было  предмете  от  Фердинандо Флоски, моя трансцендентальная репутация погибнет безвозвратно.

Глава 9

Скютроп час от часу делался более молчалив, таинствен и рассеян; и  все дольше пропадал у себя в башне.  Марионетта  в  том  усматривала  явственные признаки охлаждения нежной страсти.

Теперь они редко сходились по утрам наедине, а если это случалось,  то, когда она молчала в надежде, что он заговорит первым, он  не  произносил  ни звука; когда она пыталась завязать беседу, он едва ее поддерживал; когда  же она предлагала прямой вопрос, он отвечал коротко, уклончиво  и  принужденно. Но даже при таком упадке духа веселость  не  совсем  покинула  Марионетту  и порой все еще ярко сияла в сумраке Кошмарского аббатства; и если  вдруг  она замечала в Скютропе проблески неугасшей либо воротившейся  страсти,  страсть ее терзать своего любовника тотчас брала верх над тоскою и  склонностью,  но только не над  любопытством,  которого  вовсе  не  желал  он  удовлетворять. Веселость, однако ж, в большой мере была наигранна и  обыкновенно  исчезала, как только исчезал обидчивый Стрефон, которому назло  она  пускалась  в ход. Genius Loci, tutela  {Гений  места,  покровитель}  Кошмарского аббатства,  дух  черной  меланхолии  начал  запечатлевать  свою  печать   на побледневших щеках ее. Скютроп заметил перемену, нежность вновь вспыхнула  в нем, и он уже изо всех сил старался утешить опечаленную  деву,  заверяя  ее, что мнимое безразличие вызвано было лишь тем, что он  всецело  погрузился  в мысли  о  весьма  успешном  плане  преобразования  человеческого   общества. Марионетта называла его неблагодарным, жестоким, бессердечным и упреки  свои сопровождала слезами и вздохами. Бедный Скютроп  с  каждой  минутой  делался нежней и послушней и наконец бросился к ее  ногам,  восклицая,  что  никакое соперничество красоты самой ослепительной, гения самого трансцендентального, талантов самых  утонченных  и  философии  самой  истинной  не  заставит  его отказаться от божественной Марионетты.

"Соперничество!" - подумала Марионетта и вдруг с видом самого  ледяного безразличия она сказала:

- Вы вольны, сэр, поступать как вам  вздумается;  прошу  вас  следовать своим планам, меня не принимая в расчет.

Скютроп был потрясен. Куда девались любовь ее и отчаяние. Не поднимаясь с колен, осыпая  ее  руку  робкими  поцелуями,  он  произнес  с  несказанной печалью:

- Так вы не любите меня, Марионетта?

- Нет, - отвечала Марионетта с холодным самообладанием. - Нет.

Скютроп все еще недоверчиво смотрел на нее.

- Нет, - повторила она.

- О! Что ж, прекрасно! - сказал он, вставая. -  Коли  так,  найдутся  и такие...

- Разумеется, найдутся,  сэр.  И  неужели  же  вы  думаете,  что  я  не разгадала ваших намерений, жестокое чудовище?

- Моих намерений? Марионетта!

- Да, ваших намерений, Скютроп. Вы явились сюда, чтоб со мной  порвать, но так, чтоб первое слово сказала я, а не вы, и тем  хотели  успокоить  свою жалкую совесть. Но не думайте, что вы уж очень много для  меня  значите.  Вы ничего для меня не значите. Ничего. И подите прочь. Я отвергаю вас. Слышите? Подите прочь. Отчего же вы не уходите?

Скютроп пытался было возражать, но тщетно. Она настаивала на том,  чтоб он ее покинул, до тех пор, пока он в простоте своего  сердца  чуть  было  не покорился. Когда он был уже у порога, Марионетта сказала:

- Прощайте, - Скютроп оглянулся.

- Прощайте, Скютроп, - повторила она. - Вы меня более не увидите.

- Не увижу вас, Марионетта?

- Я уеду отсюда завтра, быть может, нынче же; и  прежде  чем  мы  снова свидимся, один из нас будет уже обвенчан, а значит, все равно что умрет  для другого, Скютроп.

Внезапно изменившийся на последних словах голос и последовавшие за  тем рыданья словно электричеством пронзили чистосердечного юношу;  и  тотчас  же произошло полное примирение без всяких слов.

Иные ученые крючкотворы уверяют, будто у любви  нет  языка  и  что  все ссоры  и  несогласия  любовников   происходят   от   несчастливой   привычки употреблять слова там, где они  невозможны;  что  любовь,  будучи  порождена взглядами,  то  есть  физиогномическим  выражением   сродства   душ,   через постепенное  нарастание  знаков  и  символов  нежности  стремится  к  своему вожделенному венцу;  и  следственно,  для  доказательства  сродства  душ  не понадобилось бы и единого слова, когда б неумолимое общество  не  громоздило на пути любящих до того многочисленных препятствий в виде брачных контрактов и церемоний, родителей и опекунов, адвокатов, ростовщиков-евреев и пасторов, что не один отважный  рыцарь  (вынужденный  для  обладания  плодом  Гесперид пробиваться сквозь толпу этих чудищ) либо тотчас отказался  от  всей  затеи, либо потерпел поражение, не достигнув счастья; и  столько  разговоров  вдруг ведется вокруг предмета, их не требующего  и  не  терпящего,  что  робкий  и нежный дух любви часто упархивает вместе с крылатыми  словами,  против  воли навязанными ему в услугу.

В эту минуту дверь отворилась, и вошел мистер Сплин.  Он  сел  рядом  с ними и сказал:

- Мне все понятно; и коль скоро все мы несчастливы  делать  то,  что  в наших силах, то и не стоит труда усугублять несчастие друг друга; а потому с божьим и моим благословением... - И, сказав это, он соединил их руки.

Скютроп не  вполне  приготовился  к  решительному  шагу;  он  мог  лишь запинаясь промолвить:

- Право же, сэр, вы слишком добры...

И мистер Сплин удалился за мистером Пикником, дабы скрепить договор.

Уж не знаем, насколько справедлива теория о любви и  языке,  о  которой шла речь выше, верно одно, что, пока отсутствовал мистер  Сплин,  а  длилось это полчаса, Скютроп и Марионетта не обменялись ни единым словом.

Мистер Сплин воротился с мистером Пикником; того весьма обрадовали виды такой блестящей партии для сироты-племянницы,  которой  он  полагал  себя  в некотором роде опекуном; и, как  выразился  мистер  Сплин,  осталось  только назначить день свадьбы.

Марионетта вспыхнула и промолчала.  Скютроп  тоже  сперва  помолчал,  а потом произнес неверным голосом:

- Сэр, ваша  доброта  подавляет  меня;  но,  право  же,  к  чему  такая поспешность?

Сделай это замечание девушка, от души или  нет  -  ибо  искренность  не важна в этих случаях, как, впрочем,  и  во  всех  других,  согласно  мистеру Флоски, - сделай это замечание девушка, оно было бы совершенно comme il faut {уместно, подобающе}, но в устах молодого человека оно  выходило  уже toute autre chose  {совсем  иначе}  и  в  глазах  его  возлюбленной, конечно,  выглядело  самым  возмутительным   и   неискупимым   оскорблением. Марионетта рассердилась, ужасно рассердилась, но скрыла свой гнев и  сказала спокойно и холодно:

- Разумеется, к чему такая поспешность, мистер  Сплин?  Поверьте,  сэр, мой выбор еще не сделан и даже, насколько я  понимаю,  склоняется  в  другую сторону; да и время терпит, можно обо всем этом думать еще целых семь лет.

И, не дав никому опомниться, юная леди заперлась у себя в комнатах.

- Господи, Скютроп, - произнес мистер Сплин с  совершенно  вытянувшимся лицом. - Поистине к нам сошел  диавол,  как  замечает  мистер  Гибель.  Я-то думал, у вас с Марионеттой все слажено.

- Так оно и есть, сэр, - отвечал Скютроп и мрачно  удалился  к  себе  в башню.

- Мистер Сплин, - сказал мистер Пикник, - я не вполне осознал, что  тут произошло.

- Причуды, брат мой Пикник, - сказал мистер Сплин.  -  Какая-то  глупая любовная размолвка, ничего  более.  Причуды,  капризы,  апрельские  облачка. Завтра же их разгонит ветер.

- Но если не так, - возразил мистер Пикник, - то эти апрельские облачка сыграли с нами первоапрельскую шутку!

- Ах, - сказал мистер Сплин,  -  счастливый  вы  человек.  Вы  во  всех невзгодах готовы утешиться шуткой, сколь угодно скверной, лишь бы  она  была ваша  собственная.  Я  рад  бы  с  вами  посмеяться,  чтоб   доставить   вам удовольствие; но сейчас на сердце у меня такая печаль, что я, право, не могу затруднять свои мышцы.

Глава 10

В тот вечер, когда мистер Астериас заметил на  берегу  женскую  фигуру, которую он опознал как  видимый  знак  его  внутренних  представлений  61  о русалке, Скютроп, придя к себе в башню, нашел в своем  кабинете  незнакомца. Окутанный плащом, тот сидел у его стола. Скютроп замер от неожиданности. При его появлении незнакомец поднялся и несколько минут  пристально  смотрел  на него. Видны были лишь  глаза  незнакомца.  Все  остальное  скрывали  складки черного плаща, придерживаемого на уровне  глаз  правой  рукой.  Как  следует разглядев Скютропа, незнакомец произнес:

- По лицу вашему я заключаю, что вам можно довериться, - сбросил  плащ, и  изумленному  взору  Скютропа  открылись   женские   формы   и   очертанья ослепительной красоты и  грации,  длинные  волосы  цвета  воронова  крыла  и огромные карие глаза, почти пугающей яркости, составлявшие  разительный контраст со снежной белизной. Платье  на  ней  было  чрезвычайно  элегантно, однако ж скроено на иностранный манер, так, словно и сама леди, и ее портной происходили из стран чужих и дальних.

                       Конечно, страшно лицом к лицу                         Было девушке встретить в ночном лесу                         Такую страшную красу... 

Ибо, если одна молодая девушка непременно должна была испугаться, увидя другую под деревом в полночь, то еще больше должен  был  испугаться  молодой человек, увидя в такой час девушку у себя в кабинете. Если логичность нашего построения ускользает от читателя, нам остается лишь сожалеть о его  тупости и  отослать  его  для  более  подробных  разъяснений  к  трактату,   который намеревается писать мистер Флоски о категориях отношений, то есть о  материи и случайности, причине и следствии, действии и противодействии.

Скютроп, следственно, был - или должен был быть -  испуган;  во  всяком случае, он удивился; а удивление, хоть и не равносильно страху, тем не менее шаг на пути к нему и как бы нечто промежуточное между  уважением  и  ужасом, согласно учению мистера Бэрка  о  степенях  возвышенного.

- Вы удивлены, - сказала  незнакомка.  -  Но  отчего  же?  Если  бы  вы встретили меня в гостиной и меня б вам представила какая-нибудь старуха,  вы бы ничуть не удивились. Так неужели же  некоторая  разница  в  обстановке  и отсутствие несущественного лица делают тот  же  предмет  совершенно  иным  в восприятии философа?

- Разумеется, нет, - отвечал Скютроп. - Но,  когда  определенный  класс предметов  представляется  нашему   восприятию   в   неизменных   связях   и определенных отношениях, то при  внезапном  появлении  одного  из  предметов класса  вне  привычного  сопровожденья   существенное   различие   отношений неосознанно переносится на самый предмет и он, таким образом, представляется нашему восприятию во всей странности новизны.

- Вы философ, - сказал леди. - И  поборник  свободы.  Вы  автор  труда, названного   "Философическая   гиль,   или   План   всеобщего   просветления человеческого разума".

- Да, - отвечал Скютроп, согретый первым лучом славы.

- Я чужая в этой стране, - сказала она. - Я здесь всего лишь  несколько дней, но уже ищу прибежища. Меня  жестоко  преследуют.  У  меня  нет  друга, которому могла бы я довериться; среди испытаний  случай  познакомил  меня  с вашей статьей. Я поняла, что у меня есть  хоть  одна  близкая  душа  в  этой стране, и решилась довериться вам.

- Но что должен я делать? - спросил  Скютроп,  все  более  поражаясь  и смущаясь.

- Я хочу, - отвечала она, - чтоб вы помогли мне отыскать место, где б я могла укрыться от неустанных розысков. Раза два уже меня чуть не схватили, и я не могу больше полагаться на собственную изобретательность.

"Без  сомнения,  -  подумал  Скютроп,  -  это  один  из  моих   золотых светильников".

- Я построил, - сказал он, - в  этой  башне  проход  к  галерее  тайных покоев в главном здании, и никому на  свете  его  не  обнаружить.  Если  вам угодно остаться там на день и два, покуда я не сыщу для вас лучшего укрытия, вы можете положиться на трансцендентального елевтерарха.

- Я полагаюсь только на себя. Я делаю, что мне вздумается,  хожу,  куда мне вздумается, и пусть свет говорит, что хочет. Я достаточно богата,  чтобы бросить ему вызов. Он тиран бедных и слабых, но раб тех, кто недосягаем  для его оскорблений.

Скютроп осмелился спросить имя своей protegee.

- Что есть  имя?  -  отвечала  она.  -  Любое  имя  может  служить  для распознаванья. Зовите меня Стеллой. По лицу вашему я вижу, -  прибавила она, - что все происходящее представляется вам странным.  Когда  вы  получше меня  узнаете,  вы  перестанете  удивляться.  Я  не  желаю  быть  сообщницей закабаления моего пола. Я, как и вы, люблю свободу и провожу свои  теории  в жизнь. Лишь тот раб слепой власти, кто не верит в собственные силы.

Стелла поместилась в тайных покоях. Скютроп намеревался найти ей другое прибежище, но ото дня ко дню откладывал свое намерение, а потом  и  вовсе  о нем позабыл. Юная леди ежедневно  ему  об  этом  напоминала,  пока  сама  не позабыла. Скютропу не терпелось узнать ее  историю;  но  она  ограничивалась первоначальными сведениями о том, что спасается от жестокого  преследования. Скютропу вспомнился лорд К. и закон об иностранцах, и он сказал: