Ледяные небеса

М. Блэкборо, правый полусредний, Л. Хуссей, левый полусредний

А. Читхэм, центральный полузащитник

Р. Джеймс, правый защитник. Дж. Винсент, левый защитник

Т. Маклеод, правый полузащитник, Ф. Уайлд, левый полузащитник

******

«Уэдделл Си Юнайтед»

Тренер: Ф. Уорсли. В запасе Ч. Грин, У. Стивенсон

Вратарь: Т. Орд-Лис

У. Бэйквелл, центральный нападающий

А. Маклин, правый крайний, Т. Маккарти, левый крайний

Э. Холнесс, правый полусредний, Ф. Хёрли, левый полусредний

Л. Гринстрит, центральный полузащитник

Дж. Уорди, правый полузащитник, Л. Рикенсон, левый полузащитник

Ф. Уорсли, правый защитник, Р. Кларк, левый защитник

Команде «Уэдделл Си Юнайтед» не удалось извлечь пользы из своего преимущества. Но вскоре стало ясно, что исход игры решается на правом краю, где врачи Мак и Мик устроили настоящую дуэль. Когда в перерыве при счете 4:3 в пользу «Ваксель Бэй» столп обороны «Уэдделл Си» и играющий тренер Уорсли выпустил на поле вместо себя Чарльза Грина, схема игры команды была нарушена. Лишь изредка что-то получалось у несыгранной связки форвардов Маккарти — Бэйквелл. Грин упорно уклонялся от борьбы. Выход из строя вратаря Орд-Лиса (они столкнулись лбами с центральным нападающим «Ваксель Бэй» Хау) еще более ухудшил положение «Уэдделл Си». Уайлд, Хусси и я забили каждый по два гола и установили окончательный счет 9:4. Разгром. Никто не наказан желтой карточкой за нарушение правил, за ругань наказали всех. Победу отпраздновать не удалось: за воротами «Ваксель Бэй» рефери Шеклтон, по большей части отсутствовавший, якобы заметил плавники косатки.

За неделю до дня зимнего солнцестояния, за обедом, кавалер ордена Йонаса Хёрли вдруг похвастался, что его упряжка самая быстрая: за исключением его восьмерки ни одна собачонка не сможет тягаться с его вожаком по кличке Шекспир.

Смехотворно!

Уайлд, которого, как и пятерых погонщиков собачьих упряжек, подзуживает Шеклтон, поднимает шум и лезет в драку. И хотя все это показное, одну тарелку все же разбили. Никого, и Грина в том числе, это совершенно не беспокоит. Я же собираю осколки и предаюсь размышлениям.

Трасса гонки намечена. Ее длина восемьсот метров, она идет вокруг вышек, старт и финиш на усеянном ледяными наростами футбольном поле. Шесть погонщиков упряжек получают сутки на тренировки. Каждый выбирает себе помощника, получает штормовой фонарь и отправляется на лед тренироваться на облюбованном месте где-то в темноте.

Со всех сторон раздаются команды:

— Пошел!

— Ха!

— Стоять!

— Вперед!

Уже в начале апреля Фрэнку Уайлду пришлось пристрелить пса по кличке Бристоль, заболевшего какой-то загадочной болезнью. За несколько дней бедняга потерял почти половину собственного веса и, словно истязаемый изнутри невидимым палачом, забился в своем иглу, где и сидел, глядя мутными, ужасно грустными глазами, пока Фрэнк Уайлд не пришел и не забрал его. За несколько прошедших недель еще двенадцать собак заболели той же болезнью, и их пришлось пристрелить. После потери двух собак у Южных Сандвичевых островов и тринадцати собак во время дрейфа у нас остались пятьдесят четыре собаки из шестидесяти девяти, причем три из них были в плохом состоянии. И из-за того, что до сих пор ни одна из заболевших собак не выздоровела, Уайлду еще не раз придется спускаться на лед с одной из них и возвращаться на борт на окровавленных лыжах.

Все шесть погонщиков хорошо знают своих животных и стараются наладить с этими зверюгами нежные отношения. Я же, по мере возможности, держусь от них подальше, но мне известно, что на них действует лишь демонстрация физического превосходства. Время от времени они набрасываются друг на друга и кусают до крови. Я полностью уверен: не вмешайся кто-нибудь, они будут рвать друг друга на части до тех пор, пока все не издохнут. Множество страниц в своих книгах

Амундсен посвящает собакам, которые были с ним в его путешествиях во льды, кое-кого из них он описывает подробнее, чем своих коллег. Случалось, в экспедиции начинался голод, и тогда приходилось убивать собак. В такие моменты Амундсен заводил примус на полную мощность, чтобы не слышать выстрелы. Он сфотографировал своего коллегу-норвежца и на обратной стороне фотографии написал: «Из-за отсутствия женского общества Рённе устраивает танцульки с собаками». Он — самый великий, и Шеклтон абсолютно прав — не следует преуменьшать его заслуги, рассказывая про закутки, в которые он заползал в молодости, чтобы не быть растерзанным. В палатке на Южном полюсе Амундсен оставил письмо королю Хокону, которое должен был передать Скотт в том случае, если норвежцу не удастся вернуться назад. Мне кажется, просьба обидела Скотта больше, чем поражение, и уж точно она не была выражением сомнений Амундсена. На пути к полюсу он почти каждый день фотографировал самого себя: мужчина с длинным лицом, на котором застыло вопросительное выражение, огромным носом и печально поблескивающими глазами бассета.

Собаки изменили всех, кто их кормил или купал, ухаживал за ними и гладил, но особенно это коснулось тех шестерых, которые заботились о них изо дня в день. Мак-Ильрой стал снова таким же тощим, как в Буэнос-Айресе, потому что больше не подкарауливает на камбузе что-нибудь съедобное. Марстон все еще рисует, но если ему попадается айсберг, на рисунке он точно будет напоминать собачью голову. От Хёрли больше не пахнет, как от принца, он пахнет Шекспиром, от которого он не отходит ни на шаг, с тех пор как оба провалились в трещину, из которой спустя пару минут после их спасения вынырнула черно-белая морда любопытной косатки. Маклин-Кроткий разнимает вцепившихся друг в друга брехливых псов, для чего ему приходится врезать обоим в челюсть. И Уайлд требует от всех нежного отношения, когда безропотно принимает на себя такое поручение, что ему вряд ли кто-нибудь позавидует.

Однако никто не относится к собакам с такой заботой, как большой Том Крин. Он проводит ночи в иглу и принял роды восьми щенков, которые уже почти выросли. Гринстрит, с каждой неделей становившийся все менее похожим на офицера из-за постоянных приемов волшебного эликсира, должен в скором времени заняться дрессировкой щенков и организовать седьмую упряжку. Но прежде, конечно, он должен пройти обучение в Криновой школе любви и заботы — как я полагаю, до тех пор, пока не перестанет нуждаться в своем чудодейственном средстве.

Антарктическое дерби было назначено на полдень 16 июня. Это наш сто сорок третий день во льдах. Он объявлен выходным для всех. Многие оделись соответственно. Холи, Хау и Керр нарядились букмекерами и предлагают делать ставки в антарктической валюте: шоколаде и сигаретах. Но их ставки — 6:4 на Уайлда, двойную ставку на Крина, 2:1 против Хёрли, 6:1 против Мака, 8:1 против Мика, Марстон без форы — никто не принимает.

Шеклтон дает сигнал к началу гонки, помигав штормовым фонарем. Подгоняемые криками и воплями болельщиков и возгласами погонщиков, упряжки рванулись вперед по отдающему синевой в полумраке льду. Сначала вперед вырывается Маклин. Боцман и Сонгстер — равноценные вожаки и влекут вперед Сью, Джаджа, Стюарда, Мака и еще трех собак из своей упряжки, заставляя их набирать скорость. Но из-за того, что задние собаки не могут долго поддерживать такой же высокий темп, как Боцман и Сонгстер, Маклин начинает отставать. Упряжки Марстона с вожаком Стимером и доктора Мак-Ильроя сразу выключаются из борьбы. Мы думаем, что вожак Мак-Ильроя Вулф и в самом деле волк[15]. Он не находит во всем этом цирке никакого удовольствия и просто отбывает номер. Некоторое время впереди держится Крин, но его вожак тоже начинает соответствовать своей кличке: Соурли (мрачный), кажется, слишком огорчен из-за того, что отстает, поэтому совсем не старается, а сердито вынюхивает что-то в снегу. Исход дерби решается между санями Хёрли и Уайлда, которые идут вровень на всем пути до конца трассы вдоль линии вышек, проложенной перед носом «Эндьюранса»:

Две упряжки — восемнадцать собак и два погонщика борются за первое место. Мы все с криками и свистом бежим к линии финиша. Хёрли стоит в санях. На нем красная мантия, которую он выкопал неизвестно где, на рукаве — маленький австралийский флаг. Уайлд, напротив, сидит на корточках. И побеждает. Хёрли приходит к финишу вторым, за ним — Маклин и Крин, затем — Мак-Ильрой и, наконец, Марстон.

Две минуты и шестнадцать секунд потребовалось упряжке Уайлда, чтобы пробежать восемьсот метров.

Провиантмейстер Орд-Лис, который, дрожа от холода, стоит рядом со мной, недоволен.

— Псы Уайлда в среднем на одиннадцать фунтов легче, чем у Хёрли, поэтому для меня победитель — Хёрли. Я с нетерпением жду, не предложат ли ему новую гонку.

Реванш проходит через пару дней, на этот раз на санях, кроме погонщиков, сидят пассажиры. Побеждает экипаж в составе Хёрли и пассажира Хуссея, но только из-за того, что по пути Шеклтон упал с саней Уайлда. Сэр так разочарован и обижен на самого себя, что добровольно оплачивает все ставки. Так или иначе, сегодня у Фрэнка Уайлда неудачный день. Вечером Том Крин сообщает ему о болезни еще трех собак, и хотя Уайлд очень тяжело воспринимает эту новость, он не перекладывает ни на кого свои обязанности. Доктор Мак-Ильрой настаивает на том, чтобы Уайлд вернул трупы пристреленных собак на борт для вскрытия. Исследование продолжается три часа, для чего приспособили якорную кладовую. Три часа корабль охвачен парализующим унынием. В конце концов Мик и Мак нашли возбудителя болезни Бристоля. Это глист, красный ленточный глист сантиметров тридцать длиной, которого они смогли найти во всех трех собачьих трупах и который практически сожрал собак изнутри. Маклин выглядит просто убитым, сообщая нам, что мы не имеем возможности лечить животных. Да, мы не можем предотвратить, чтобы червь не поразил остальных собак. На борту «Эндьюранса» нет препаратов для дегельминтизации.

Том Крин закрывает лицо руками. Когда он опускает руки, мы видим, что он плачет. Том говорит тихо, как будто обращается сам к себе:

— На борту пять тысяч граммофонных иголок, но ни одной упаковки с антигельминтным средством, верно?

Слезы Крина лишают Читхэма самообладания.

— Да, черт побери! Том ведь прав, не так ли? Мы полярная экспедиция с санями, которые тащат собаки, или любители музыки?

Шеклтон отпускает их, так как знает, что слова Крина адресованы ему и они справедливы. Глядя куда-то вдаль, за пределы «Ритца», он первым понял, что означает сделанное врачами открытие: с этим дьяволом в брюхе собаки ни за что не осилили бы трехтысячекилометровый переход через континент.

Мы уверены, что потеря собак неизбежна. Мы можем также потерять судно и остаться на льду. Все это здорово действует всем нам на нервы. Поэтому все рады, когда есть что праздновать, даже если еще две собаки отказываются есть дополнительные порции тюленьего мяса.

Двадцать второго июня мы достигаем середины полярной ночи и отмечаем день зимнего солнцестояния скромным застольем и последующим концертом. Чиппи Макниш смастерил для него в «Ритце» небольшую сцену, которую украсили вымпелами и флажками, а от света установленных Хёрли в банках из-под кофе ацетиленовых ламп она кажется погруженной в яркий свет.

«Боже, благослови наших возлюбленных собак», — написано на куске картона, болтающегося над серединой сцены.

Шеклтон берет на себя обязанности церемониймейстера, объявляющего выход артистов. Начинает Орд-Лис. Одетый как пастор Гюнвальд, он предупреждает общину о дани греху. Джимми Джеймс выступает в роли германского герра профессора доктора фон Шопенбаума и читает пространную лекцию о жире, все слова которой имеют только один слог. Маклин исполняет тропическую песнь о вспыльчивом шкипере Эно, этакую оду капитану Уорсли, который, конечно, отрицает, что речь идет о нем. Объявляют Керра, который выходит в костюме бродяги в роли трубадура Спагони, забывает текст и превращается в тореадора Стуберски, которому публика кричит: «Он умрет! Он умрет! Умрет!» Марстона рисуют, Уайлд декламирует «Обломки мачт» Лонгфелло, и замыкает мужскую часть программы Гринстрит, изображающий пьяного с толстым красным носом. Настает очередь дам: Хадсона в роли гаитянки, Рикенсона, представляющего лондонскую шлюху, и Бэйквелла, который скакал, прихрамывая, по сцене и кричал: «Обезьянка! Ах ты, моя обезьянка!» Ему повезло, что он попросил у меня разрешения. Самые громкие овации срывает Мак-Ильрой — испанка с глубоким вырезом и разрезом на юбке. После концерта следуют холодные закуски и тост за короля. На четыре часа мы забываем обо всех заботах, и когда проходит полночь, продолжаем смеяться во второй, убывающей половине полярной ночи.

Вахта механиков

Мало-помалу мне становится понятно, как и почему от членов команды «Бельгики» остались, так сказать, одни тени. Вероятно, причиной стала цинга, из-за которой они поверили в то, что являются вампирами и смогут выжить только в том случае, если доконают друг друга. А что же стало причиной цинги? На борту было достаточно свежих продуктов, которые могли предотвратить вспышку этой болезни. Команду «Бельгики» это не заботило. Овощи сгнили в бочках. Вместо того чтобы охотиться и подкрепляться свежим мясом, его держали в кладовых, где оно вымерзало.

Когда живешь в условиях долгой полярной ночи, то с тобой происходят всевозможные странности. Я убежден в том, что не что иное, как бессонница стала причиной того, что Амундсен и остальные участники экспедиции полностью обессилели. Я собственными глазами вижу, как полярная ночь постепенно превращает нас в привидения. Бледные, замерзшие, угрюмые типы — так выглядит большинство из нас, и если бы не наши одинаковые бороды, нас можно было бы легко принять за отколовшихся от своего племени кровососов, когда мы лежим, вытянувшись как палки, с открытыми глазами на своих койках. Хорошо хоть, что Хёрли прочитал где-то, что, во-первых, у вампиров не растет борода и, во-вторых, они боятся света, потому что свет сжигает их дотла. Так что мы — не вампиры, потому что ждем с нетерпением возвращения светлых дней. Однако уже несколько недель мы не можем сомкнуть глаз.

Прежде всего, сейчас слишком холодно. Последние дни перед появлением солнца почти все мы волей-неволей проводим, не поднимаясь на палубу. В конце июня начинается ужасный ураган, который никак не прекращается, и под его завывание мороз достигает пятидесяти семи градусов. Лишь семь человек, в чьи обязанности входит кормежка собак, время от времени покидают судно. Шеклтон настаивает, чтобы они привязывались веревками, ведь иначе их может унести, они ползают к собачьим иглу вчетвером. Снег, который гоняет ураган, похож на сухую пыль, — он проникает сквозь все слои одежды и обжигает кожу подобно кипятку. Грудная клетка Крина красная как омар, когда он рассказывает, что на наветренной стороне баркентины образовались гигантские сугробы. На подветренной стороне, напротив, ветер полностью унес снег, обнажив лед. Марстон рассказывает, что, насколько он смог разглядеть в свете штормового фонаря, все вокруг напоминает замерзшее море из темно-зеленого стекла. Собранный Джимми Джеймсом прибор для измерения скорости ветра, похожий на крошечный зонт и укрепленный на крыше мостика, однажды утром показал скорость ветра триста двадцать километров в час, после чего его сорвало, и он исчез в завывающей темноте.

Запасы ворвани и жира постепенно заканчиваются, поэтому Уорсли распоряжается снизить до минимума использование их в печках для отопления кают. Так что по меньшей мере двадцать человек сидят друг на друге в натопленном сверх всякой меры «Ритце» и убивают время до тех пор, пока не придет время идти дрожать, другими словами — заползать в койку. Когда мы идем спать, то не снимаем ничего. Напротив, мы надеваем все, что у нас есть — пуловеры, куртки, пальто, шапки, сапоги, и кутаемся в шарфы. И минимум один раз за ночь, дрожа, несмотря на три слоя одежды, идем на негнущихся ногах к печке в «Ритц», где на колени прыгает кошка, и получаем награду, полагающуюся каждому привидению: каждому ночному посетителю вахтенный должен выдавать стакан горячего чая и печенье.

К тому же в одну из таких ночей мой сон прервался сухим кашлем. Чтобы не докучать Бэйквеллу и Холнессу, я, хрипя и скрипя, сел, встал на ноги и, шаркая, целую вечность ковылял по коридору.

«Что это здесь за дым?» — думаю я и лишь потом понимаю, что это то, что я накашлял.

Я сам отстоял уже шесть вахт. Сейчас очередь буквы Р, поэтому вахту несет Рикенсон. Его друг и напарник Керр, сидя у печки, составляет ему компанию. Вахта механиков. Оба пьют чай, по-братски делятся с Миссис Чиппи, которая с мурлыканьем переходит от одного к другому. Выпито уже по пять стаканов чаю, до конца вахты еще час. А снаружи завывает ураган. Пока я постепенно «оттаиваю», мы прислушиваемся к двум его голосам. Снежная буря бушует вокруг шхуны уже несколько недель, но бьет ли она по корпусу или завывает в высоко в вантах, она звучит всегда одинаково, то немного ниже тоном, то выше, ниже и снова выше. Иногда я ее даже жалею, потому что нельзя быть в этом мире такой одинокой и бездушной, даже буре, которая, кажется, прилетела прямо со звезд.

Тем временем кашель мой приутих. Я прихлебываю чай, заваренный мне Рикенсоном, и макаю в него выданный бисквит.

От тепла и восхитительного вкуса печенья мне становится хорошо. Так хорошо, что мой наряд подсказывает Рикенсону и Керру новую тему для обсуждения: стирка. Стирка на пятидесятиградусном морозе — возможно ли такое?

Пока Керр тратит время на бесполезные раздумья о том, как высушить выстиранную одежду, прежде чем она превратится в замерзшую доску, Рикенсон высказывается в пользу сухой стирки:

— Раз в две недели выворачиваешь шмотки наизнанку, и готово.

Керр непонимающе смотрит на него. То, что предлагает Рикенсон, серьезно он говорит или шутит, кажется Керру надругательством над профессиональной этикой механика. Избавляться от пятен масла и смазки является для него такой же частью профессии, как проверка клапана или шатуна. Но ведь Рикенсон тоже механик, и к тому же отличный. Керр устало размышляет над словами своего друга, не понимая, серьезно ли говорит тот или хочет его разыграть.

— Ты свихнулся, — говорит он на всякий случай весело.

Рикенсон:

— Не-е, ничуть. Но я-то говорю о последнем шаге, после того как вся грязь уже на меху, тогда уже ничего нельзя изменить.

— Понятно. Но ведь у нас пока еще полно одежды, запасы большие.

— Будем надеяться.

Рикенсон глотнул чаю. Поглаживая кошку, он задерживает на мне взгляд, и до меня доходит, что он вовсе не шутит. Он знает это на собственном опыте. Вдруг корпус баркентины вздрагивает. Это по ней ударил очередной порыв ураганного ветра. После этого шквал ослаб и умчался дальше.

Снаружи опять послышалось протяжное завывание, и Рикенсон сказал:

— Ты сам должен решить, как это делать. Я, например, грязные вещи снимаю и прячу и ношу другие до тех пор, пока они не станут еще грязнее, тогда первые выглядят совсем чистыми, и я снова с удовольствием их надеваю.

Так это совет или признание? Мы с Керром не понимаем. Керр грызет ноготь на большом пальце и дает возможность высказаться мне, и поскольку я молчу, спрашивает:

— Хмм. Ну и что ты думаешь, Мерс?

Сложная ситуация. Все равно, что бы я ни сказал, они подумают, что я сам так отношусь к смене одежды. То, что у нас нет для этого никакой возможности, всем троим ясно. Как ясно и то, что этот разговор выведет к определенной теме. Так что хватит об этом! Керр и Рикенсон смотрят на меня.

Я признаю, что Рикенсон очень изобретателен, и они оба кивают. Я говорю, что пальто, штаны, куртки и даже носки не представляют в этом смысле никакой проблемы. Опять кивают.

— Вот где действительно я вижу проблему, и ее надо как-то решать, в общем, поправьте меня, если я не прав, но это нижнее белье.

Керр:

— Совершенно верно.

И Рикенсон:

— Хорошо. Поговорим об этом.

И я… кашляю, потому что ночь все равно пропала.

— Отлично. Кто начинает?

Пятьдесят один градус семнадцать минут западной долготы, шестьдесят восемь градусов сорок три минуты южной широты. Промер глубины — тысяча восемьсот метров до морского

дна. Скорость дрейфа — три узла: сто восемьдесят пятый день во льдах. Так звучит запись Уорсли в бортовом журнале, сделанная двадцать шестого июля, в день, когда солнце на целую минуту приподнялось над горизонтом. Ураган прекратился, и теперь дует коварный низовой ветер с юго-востока: в нескольких сотнях километров, невидимый и недоступный, лежит Антарктический полуостров — он совершенно точно находится там, где его видел Биско. Медленно, но уверенно мы ползем вдоль его восточного побережья на север.

— Представь себе, что мы стоим у берегов Сицилии, — говорит Боб Кларк в метель у релингов, куда я вышел, чтобы подышать чудесным свежим воздухом.

— Да, хорошо. Представил.

— Прекрасно. Тогда представь, что вон там находится Египет, только он называется «шельф Ларсена».

Я не единственный на борту, кому не хватает знаний по морскому делу и географии, чтобы ясно представить себе ход нашей одиссеи. Кто-то штудирует карты в энциклопедиях, другие, которые еще несколько недель назад заснули бы, теперь более или менее внимательно слушают лекцию на эту тему, которую как-то вечером устроили в «Ритце» Уорсли и Гринстрит. Чтобы держать остальную часть команды в курсе происходящего, Шеклтон отдал распоряжение сборной бригаде в составе геолога Уорди, физика Джеймса, художника Марстона и фотографа Хёрли совместно придумать антарктические часы. Они функционируют на удивление просто: диск из дерева размером с небольшое тележное колесо почти повторяет по форме круглые очертания моря Уэдделла. Цифры на циферблате соответствуют географическим пунктам, в которых находилась шхуна, обозначенная острием стрелки, в определенный момент времени: например, Южная Георгия лежит на отметке двенадцать часов. На отрезке от половины второго до половины третьего находится цепь Южных Сандвичевых островов. Злосчастная Земля Котса, на которой не захотел высаживаться Шеклтон, оказывается на четырех часах. Мы попали в ледовый плен в половине пятого, и с тех пор три с половиной часа продолжается наш дрейф во льдах: шельф Ларсена лежит как раз на восьми часах.

Во время церемонии ввода часов в действие Сэр ударился в мечты. Он совсем потерял голову:

— Уясните себе! Еще два часа! Мы должны справиться! Всего два часа должна продержаться стрелка на этих чертовых часах — и мы достигнем северной точки полуострова. — Он все чаще представляет себе момент, когда льды расступятся и «Эндьюранс» вновь вырвется на свободу. — Если наша шхуна сможет сделать это, джентльмены, она скользнет на воду тихо и нежно. Может быть, лишь ненадолго перестанет слушаться и станет раскачиваться. Но затем она поплывет! Затем поплывет!

Мы вешаем антарктические часы в «Ритце» рядом с флагом империи. Каждый вечер перед ужином Уорсли или Уайлд чуть передвигают стрелку вперед. И мы еще не пересекли девятичасовую отметку, когда поднялся треск и раздались удары — это море Уэдделла пыталось раздавить наше судно.

Вражда

Не успели мы пережить холода, как началось торошение льдов, которое не давало заснуть почти всем. С окончанием урагана в начале августа температура стала по-весеннему теплой минус двадцать градусов. Те, кто еще сохранил силы, без шапок, с лицами, защищенными лишь бородами и отросшими длинными шевелюрами, целую неделю счищают с палуб снег. Его так много, что лишь через пару дней стало казаться, что его уже меньше. Когда наконец снова показались мостик и собачьи клетки, освобожденная от многотонного груза шхуна поднялась над льдом на целый метр.

В небе мерцает бледно-зеленая пелена. Она уходит вдаль до самого горизонта, пульсирует, время от времени набухает и тает в темноте. Сверкающие зеленоватые лучи тянутся от звезды к звезде, и над верхушками мачт, так низко, что кажется, до них можно дотронуться, мерцают темно-красные огни, от которых иногда тянутся языки в безоблачное небо. По лицу Бэйквелла скользнул оранжевый отсвет: небо на востоке приобрело апельсиновый цвет. Мы оборачиваемся и видим над краем льда на западе не одно солнце, а целых три — одно настоящее и два ложных — оптический обман.

Даже присущее Бэйквеллу искусство витиеватой ругани сейчас пропало всуе. Он втянул щеки и вытаращил глаза. Кожа вокруг них стала сухой и натянулась. Он не смог подавить зевоту, но был действительно потрясен.

— Черт подери! — произнес он и не добавил ничего покрепче.

Все это было невообразимо красиво, в то же время этих нескольких часов господства призрачного света от невидимого солнца было достаточно, чтобы увидеть и понять, в какое тяжелое положение мы попали из-за снежного урагана. Прежде лед представлял собой сплошную твердую массу. Сейчас судно окружают бесчисленные хаотичные торосы, образованные гигантскими усилиями ветра и морского течения, сдвигавшими толстенные льдины. Польщенный тем, что его область знаний вышла на первый план, Хуссей заявил, что для корабля никакой опасности пока нет, потому что он находится в центре толстой и крепкой льдины. Но как долго это продлится, маленькому Узберду неизвестно. Он пожимает плечами и берет свое банджо. И сквозь убаюкивающую и ласкающую слух мелодию мы слышим, как кругом все трещит и грохочет.

Чем светлее становится день, тем отчетливее видны масштабы разрушений, которые наделали пришедшие в движение льды. Тропинки вокруг вышек более не существует. По левому борту на ее месте громоздятся отроги ледяной горы, по правому борту, там, где она упиралась в футбольное поле, появился местами сероватый, местами белый пролив, в зависимости от того, где он уже замерз. Черный флажок из тряпья, валявшегося в шкафу, в котором я прятался, раньше торчавший на верхушке ледяного конуса и указывавший дорогу к судну во время метели, теперь валяется переломанный в нескольких сотнях метров на торосе, куда его отнесли отливающие зеленым и синим цветом льдины.

По ночам, которые еще длятся по шестнадцать беспросветно темных часов, мы слышим, как льдины со стонами и скрипом пробивают себе путь через старый лед. Иногда они начинают выть громче, чем собаки, которые все еще сидят в своих иглу, но уже чувствуют, что их скоро вернут на борт. Потом вдруг воцаряется мертвая тишина. И длится до тех пор, пока в полусон не врывается грохот от образования новой трещины и приятную тишину каюты не нарушает оглушительный шум.