Не открывая лица

Свесив голову на плечо, сидел на полу, у стенки, Сокуренко в измазанной мелом синей чумарке. Как будто заснул пьяненький… Длинные маслянистые пряди черных волос закрывали его лицо до усиков. На губах обер-лейтенанта пузырилась розовая кровь, правая рука его все еще скребла ковер. Вася лежал неподвижно. Возле его тела выступал на ковре ручеек крови. Кровь казалась темной, густой и тяжелой, но вот ручеек приблизился к солнечнму пятну на ковре и вспыхнул ярко, как рубин.

— О, майн готт! — нарушил вдруг тишину лейтенант. С запозданием выхваченный пистолет ходуном ходил в руке нового коменданта, обвисшие щеки его тряслись.

Через несколько минут Курт Мюллер и еще один солдат вывели из школы Тараса. Они повели его в глубь двора к кирпичному сараю. За зданием школы лежали на расчищенной от снега площадке убитые Васей Ковалем солдаты и полицейские. Тела солдат были укрыты шинелями.

Конвоиры втолкнули Тараса в темный сарай и закрыли тяжелую дверь на висячий замок. Оставшись один, хлопец не спеша обшарил руками холодные стены, нашел два маленьких окна, заткнутых пучками соломы. В углу лежала смятая, потертая солома, служившая, очевидно, постелью прежним заключенным.

Тарас перерыл ее, но ничего не нашел. В противоположном углу он обнаружил сложенные друг на друга продолговатые деревянные ящики, легкие, видимо, пустые, пахнущие сосновой стружкой. Пока хлопец ощупывал гладко оструганные доски ящиков, глаза его привыкли к темноте, и он вдруг в ужасе отдернул свою руку.

Это были гробы. Их заготовили впрок.

— Тьфу ты, черт! — сплюнул в сердцах хлопец. — Тут от одного разрыва сердца умереть можно…

Он нашел маленький чурбак, уселся на него и, подперев руками голову, задумался. Но живая, общительная натура Тараса не выносила долгого одиночества и тишины. Он вскочил на ноги и зашагал по земляному полу сарая.

— Вот какое происшествие в немецкой комендатуре. Подумать только! Ай-я-яй! — бормотал он, сокрушенно покачивая головой. — Обер дуба дал и господин Сокуренко преставился. Все голубыми полосками интересовался покойник… Ха! И хлопец погиб… Ну, таких отчаянных я еще не видел. Нет, таких мало найдется… Из миллиона — один! Да! Подумать только, как он с этими двумя рассчитался. Одно мгновение — молния!

Тарас с тоской оглядел темные, голые стены.

— Ох и кашу он заварил, братцы. Горячую! Он заварил, а мне расхлебывать… Ага! При таком печальном положении не очень-то будут разбираться, кто прав, кто виноват. Им что — одним Тарасом больше, одним меньше — им все равно. Теперь тут мараковать надо, как отсюда выбраться, а то пропадешь ни за цапову душу. Да! Как булька на воде, и следа не останется…

11. ДЛЯ УСТРАШЕНИЯ

Как только у леса послышалась стрельба, улицы Ракитного мигом опустели. Крестьяне попрятались в свои хаты. Однако весть о случившемся быстро облетела все село. Женщины, набиравшие у скирды солому, своими глазами видели, как разыгрался бой на опушке и как затем Сокуренко с солдатами и полицейскими выносили трупы убитых на дорогу. Жители центральной улицы подсмотрели в окна и в щели приоткрытых дверей, как Чирва, погоняя потных лошадей, вез на санях к школе начальника полиции и какого-то паренька без шапки, с разбитым в кровь лицом.

Затем полицаи забегали по хатам и, мобилизовав несколько стариков, подростков, женщин, приказали им вырыть на кладбище четыре могилы.

Когда могилы были готовы, на кладбище приехал верхом на коне полицай Чирва.

Конь, завидя черные кучи земли на снегу, запрял ушами, захрапел, рванулся в сторону. Чирва спешился, привязал поводья к стволу вишенки и мрачно осмотрел ямы.

— Ровнее не могли? Работнички, трясця вашей маме.

— Это мы подправим… — бодро сказал низенький, сухонький дед Илько, одетый в старые, подшитые войлоком валенки и коричневую свиту. — Все произведем, как следует — Хитрый дед просительно заглянул в сердитое лицо полицая. — У вас, господин Чирва, табачку на цыгарку не найдется?

Полицай оторвал от пачки листок коричневой папиросной бумажки и высыпал на ладонь деду щепотку табаку.

— Вот это дело хорошее, — заулыбался дед Илько, скручивая цыгарку, и крикнул строго на стоящих невдалеке людей. — А ну, кто тут помоложе, лезьте в ямы, сделайте все, как следует, чтобы не яма, а зеркало было.

Один из подростков полез в яму.

— Не надо! — приказал, хмурясь, Чирва. — Сойдет и так. Копайте еще две могилы.

— Это для кого же? — Дедок, часто мигая маленькими выцветшими глазами, уставился на полицая.

— Не твое дело. Может, я тут с тобой митинги буду устраивать? Сказано — копайте.

— Я к тому, господин Чирва, — вывернулся бойкий дед, — какого размера могила… Бывает человек длинного росту.

Чирва смерил деда взглядом, нехотя усмехнулся.

— Копай на свой рост, не ошибешься. Твою чумарку хоронить будем…

Дед еще сильней замигал глазами и вдруг понял, на что намекает полицай.

— Не может того быть!

— Кто думал! — сердито вздохнул Чирва. — Случилось… Ты-то, старый хрыч, вижу, радуешься.

Дед, точно не расслышав последних слов полицая, снял шапку и набожно перекрестил седую голову.

— Царствие небесное! Хороший, душевный человек был. Вот так — живешь, живешь и не знаешь, когда тебя господь-бог к себе позовет…

Едва Чирва отъехал, дед Илько, не тая ехидной усмешки, сказал окружившим его односельчанам:

— Так что, видать по всему, для самого ихнего начальника могила заказана. Кто ожидал? А? Видно, не пошла ему на пользу моя чумарочка, сиротский подарок… Ох, грехи наши, грехи… Надо будет сходить. А как же! Пойду, погляжу, что там такое приключилось. Вы тут копайте ровнее…

И, захватив свою суковатую, обтертую до блеска палку “грушку”, дед бодро зашагал в село.

Чумарку подарил деду один из его многочисленных внуков — Ваня. Ваня рано осиротел и воспитывался у дедушки. Задолго до войны Ваня, окончив институт, поехал на зимовку, куда-то на Новую Землю. Вернулся он при больших деньгах и преподнес дедушке смушковую шапку, чумарку и сапоги. В “сиротский” подарок дед Илько наряжался редко и очень берег чумарку.

Сокуренко был чуть пониже деда Илька. Из всех вещей, награбленных полицейскими у населения, он никак не мог подобрать на свой рост верхнего одеяния. Тут начальник полиции пронюхал о существовании “сиротского подарка” и, к величайшему горю деда Илька, “реквизировал” чумарку, шапку, сапоги. С тех пор не проходило ни одного дня, чтобы дед Илько не пожелал Сокуренко короткой жизни и собачьей смерти. И, видно, попала “богу в ухо” эта дедова молитва.

На улице дед Илько нагнал Марию Бойченко, приходившуюся ему дальней родственницей. Мария тянула за собой маленькие сани.

— Куда, сваха, собралась?

— За соломой хочу съездить…

— Слышала?

— Краем уха… Может, вы больше знаете?

— Сокуренко — готов. Уже могила заказана. Вот не доберу, кто шестой. Ты скажи на милость, двое молодых хлопцев шестерых уложили!

Дед со страхом и восхищением качнул головой.

— А вы видели этих хлопцев? — спросила Мария.

— Одного. Того, что на машине привезли.

— Какой он?

— Да хлопчисько лет четырнадцати. Ну, глянешь на него и очам своим не поверишь — дытына мала.

Женщина не стала больше расспрашивать. Она шла рядом с дедом, опустив голову.

Когда Мария узнала от соседки, что гитлеровцы и полицаи задержали в лесу двух молодых хлопцев, она сразу же вспомнила ночного гостя, передавшего ей привет от мужа. Мария поняла, что одним из задержанных был, несомненно, тот, кто побывал у нее в хате и назвался “Сынком” Несколько часов Марию лихорадило от страха. Ей казалось, что полицаи уже все выведали у хлопца и идут, чтобы арестовать ее. Она представила себе, как будут ее допрашивать в школе, бить и истязать. Как бы ни отпиралась она — не поможет. Хлопец знает, где запрятаны документы Феди, полицейские откопают их. Все равно она будет молчать. Она не скажет ни слова. Ее замучат насмерть. А что же будет с детьми? Как же Федя доверился такому хлопцу и послал его на ее погибель?

Но когда Мария начала перебирать в памяти каждое слово, сказанное Сынком, тревога быстро исчезла. Какая твердость, сила и настороженность звучали в его голосе! Ведь в минуты, которые пробыл он в хате, он думал больше не о своей, а о ее судьбе. “Что бы ни случилось, помните: у вас никто не был, вы никого не видели”. Что бы ни случилось, он приказал ей молчать. Он-то знал, что случиться может всякое… Он ушел в ночную метель, в морозную тьму, ничего не страшась, ко всему готовый. Сунул руку за пазуху, где лежало что-то твердое, и — ушел… Такие не выдают.

Мария устыдилась своих страхов. Она почувствовала себя виноватой перед незнакомым, но дорогим ей хлопцем, попавшим в руки полицаев и гитлеровцев. Что скажет она о Сынке, если снова кто-либо придет от Феди? Погиб. Как погиб? Да разве сможет она спокойно сидеть в хате, когда его там мучат, пытают?

Решившись побывать у школы, Мария пошла к соседке и попросила дать ей на время санки. Она сказала, что хочет привезти соломы для топки.

Хотя зимнее солнце стояло еще высоко и день выдался на диво хороший — люди на улицах села встречались редко. В проулке показалась Оксана. Она шла навстречу Марии и деду. Поравнявшись, поздоровалась негромко, не подымая головы. Лицо у девушки было замкнутое, печальное.

— Видишь, сваха, — шепнул дед Марии. — Эта страдает. Забоялась стерва.

Они вышли к школе как раз в тот момент, когда полицаи выносили на улицу тело Васи Коваля.

— Ага, вот и сани! — обрадовался Чирва. — Подъезжай, тетка, сюда. И ты, дед, к нам заворачивай. Могилу копать не захотел — в сани тебя, чорта старого, коренником запряжем.

Убитого партизана бросили на сани. Мария с ужасом смотрела на мертвого. Он лежал на спине, почти голый до пояса, уставив в бледноголубое небо свой открытый, черный неподвижный глаз. Губы Васи были плотно и как-то страдальчески сжаты, точно он все еще чувствовал страшную боль и старался ее превозмочь.

Мария не могла решить, Сынок ли это или кто-либо другой. Да сейчас она и не старалась найти ответ на этот вопрос. Ее душили слезы тяжелого, острого горя. Кто бы он ни был, этот юный герой, — жизнь его оборвалась в самом цвету. Где-то забьется, заплачет мать, узнав… О, она, Мария, упала бы перед ним на колени и целовала бы это страшное, изуродованное лицо, бессильные руки, она обмыла бы это дорогое тело своими слезами. Но ей даже плакать нельзя…

Фельдфебель вынес кусок фанеры с проволочной петлей. На фанере крупными черными буквами было написано по-русски: “Убийца немецких солдат”. Петлю одели на шею Васе, фанеру надписью кверху положили на его грудь. На крыльцо вышел лейтенант Гросс.

— Пусть везут по всем улицам, — стараясь не смотреть в сторону убитого, сказал он по-немецки фельдфебелю. — Пусть все видят. Это будет устрашающе.

Полицейские побежали вперед, вызывая людей из хат на улицу.

Мария и притихший дед Илько тащили сани по дороге. Позади них с винтовкой и автоматом шагали два солдата.

Ракитнянские женщины, старики, дети выходили к дороге и молча смотрели на убитого. Разные чувства читала Мария в глазах своих односельчан — мучительный страх, гордую скорбь, слезливую жалость, пугливое восхищение. Но она не заметила ни одного осуждающего, черствого взгляда.

Когда полицейские уходили далеко вперед, дед Илько, неопределенно покачивая головой, комментировал события:

— Вот поглядите на него… Каков! А? Взял да и уложил шестерых… — И, оглядываясь на солдат, добавлял: — Ну, не разбойник! А? Себя ведь тоже не пожалел, загубил молодую душу…

Солдаты шли молча, в ногу. Только один из них — Курт Мюллер — внимательно поглядывал на старика и толпившихся у дороги жителей села.

К вечеру сани с убитым вернулись к школе. Тут тело партизана повесили для всеобщего обозрения и устрашения на столб телефонной линии.

Вскоре из двора школы двинулась новая процессия. Солдаты и полицейские вынесли шесть закрытых гробов. У немцев на крышках лежали стальные шлемы — знак их “боевой доблести”. За гробами двигались строем солдаты и полицейские с винтовками, взятыми на плечо.

Вася Коваль своим застывшим, мертвым глазом смотрел с трехметровой высоты на эту растянувшуюся по переулку процессию. Ветер раскачивал легкую фанеру на его груди, и, ударяясь о голое, замерзшее, твердое, как камень, тело, она глухо и гневно гудела…

12. НОВЫЙ КОМЕНДАНТ

Наконец закончился этот поистине кошмарный для Эмиля Гросса день. Удрученный лейтенант в сопровождении не менее удрученного фельдфебеля Штиллера вернулся в кабинет, где на ковре лежал сложенный вдвое половичок. Тут новый комендант вспомнил об арестованном подростке.

— Скажите, фельдфебель, этот второй мальчишка — тоже партизан? — спросил Гросс, снимая шубу и прижимаясь спиной к кафелю печки.

Штиллер закрывал окна деревянными щитами.

— Мне трудно ответить на этот вопрос, господин лейтенант, — сказал он. — Я не знаю, почему покойный обер-лейтенант привлек этого второго мальчишку.

— Но где и при каких обстоятельствах он был захвачен? — допытывался лейтенант.

— Мы взяли его при выходе из просеки, у хутора. Он нес мешок с очень дрянной мукой. Ничего подозрительного при обыске мы не обнаружили. Признаюсь, у мальчишки был глупый вид: до того он растерялся и перепугался. Он все время бормотал что-то и показывал какой-то документ — пропуск, кажется, который лежит сейчас у вас, господин лейтенант, на столе.

— Но почему же обер-лейтенант был уверен, что этот второй тоже партизан? Вы ведь присутствовали при допросе?

— Да, господин лейтенант, — заморгал глазами Штиллер. — При второй половине допроса. Но, видит господь, я в состоянии понять только десятое слово из той тарабарщины, на которой говорят эти люди. Я понял только, что этот Сокуренко и обер-лейтенант подозревали, что оба подростка — сообщники. Подозревали, но уверены в этом не были. Обер-лейтенант все время показывал на мешки. Мешки у них, в самом деле, почти одинаковые. И затем обер-лейтенант очень часто употреблял слово “мина”. Он, очевидно, полагал, что этот второй нес мину и спрятал ее где-то в лесу. Обер-лейтенант инструктировал нас и предупреждал, что партизаны пользуются какой-то маленькой миной секретного устройства, и обещал награду тому, кто сможет обнаружить такую мину. Вот все, что я могу сказать, господин лейтенант.

Штиллер с любопытством рассматривал лейтенанта. Это любопытство не было праздным: плох тот подчиненный, который не знает способностей, характера и привычек начальства.

Лейтенант покосился на половичок и досадливо покачал головой.

— Какое свинство — умереть, не передав дела. Что же мне делать с этим мальчишкой? Разве это улики — мешки? Я уже видел тысячи людей с такими мешками. Тысячи людей на дорогах.

— Что делать? — поняв, что лейтенант беспомощен, как ребенок, Штиллер не сдержался и широко ухмыльнулся. — Ах, господин лейтенант, зачем вам улики? Сразу видно, что вы недавно приехали в эту страну…

— Да, но меня инструктировали, — строго сказал Гросс. — Я могу брать заложников и вешать их — десять, двадцать, пятьдесят, если виновники диверсий или убийств немецких солдат не будут обнаружены. Но убийца обнаружен, он понес наказание. Я не могу в таком случае хватать людей направо и налево и вешать их… Это вызывает возмущение населения, а согласно инструкции в настоящее время это нежелательно и вредно. Репрессии должны иметь смысл или хотя бы видимость смысла…

Фельдфебель слушал все это, не в силах скрыть улыбку.

— Господин обер-лейтенант рассуждал и поступал значительно проще, — сказал он.

— И погиб такой глупой смертью, — вздохнул Гросс. — Чем доказано, что этот, стрелявший в наших солдат, — партизан? Может быть, он просто нашел пистолет. Может быть, его родителей тоже повесили, как заложников, и он решил отомстить. Когда я ехал сюда, я видел на одной станции взорванный поезд. Он пошел под откос. На одном из вагонов было написано мелом по-русски: “Будешь бить рабочих и крестьян — больше будет партизан!” Видите! Они знают наше уязвимое место.

— Это — философия, господин лейтенант. Я бы на вашем месте объявил и этого мальчишку партизаном, привесил ему на грудь дощечку, и — дело с концом. Кто будет проверять? Впрочем, мое дело выполнять приказания…

Гросс, тяжело ступая усталыми ногами, задумчиво прошелся по кабинету.

— Хорошо, допустим, мы повесим и этого. Ну, а вдруг начальство узнает, что у обер-лейтенанта было подозрение, будто мальчишка спрятал мину. Об этой секретной мине много говорят, ее ищут, о ней уже ходят легенды, но ее еще никто не видел. И скажут: почему вы поторопились, почему вы не сумели заставить какого-то сопливого мальчишку рассказать о его тайне?

Фельдфебелю надоели разглагольствования нового командира.

— Я жду ваших приказаний, господин лейтенант, — сказал он бесстрастно.

— Давайте его сюда, — вздохнул Гросс. — На всякий случай, пусть зайдут два солдата.

Ожидая возвращения фельдфебеля, Гросс поправил соскальзывающий вверх с круглого животика ремень, проверил, хорошо ли застегнута кобура пистолета и, придав обрюзгшему лицу внушительный вид, грозно откашлялся. Но тут его взгляд упал на половичок, и он печально, со страхом покачал головой. И хотя окна были плотно прикрыты щитами, за дверями, в коридоре, ходил вооруженный дежурный, а на дворе, у школы, стояли часовые, лейтенанту Эмилю Гроссу вдруг стало жутко в этой теплой комнате, как будто здесь, кроме него, незримо присутствовали тени жертв неоправданной, тупой жестокости.

“Нет, нет, — подумал он, встряхиваясь и стараясь взять себя в руки. — Это слабость, нервы. Я еще не привык к этой роли. Но я привыкну, должен привыкнуть”.

Наконец фельдфебель и два солдата ввели посиневшего, дрожавшего от холода Тараса. Хлопец скинул шапку и, покорный судьбе, с тоскливой, горькой надеждой уставился на лейтенанта.

— Так, мальшик, ты должен рассказать фесь… — начал Гросс, строго поблескивая толстыми стекляшками пенсне. — Понимал — фея! Такой маленький и такой ест польшой сфолош!

— Так чем же я виноват? — жалобно спросил Тарас, и стало слышно, как мелко застучали его разжатые зубы.