Молодые дикари

— Я начальник бюро, — сказал Холмз, принимая брошенный вызов. — Я имею право слышать все, что вы собираетесь сказать мистеру Беллу.

— Хорошо, — ответил Бартон. — В каком сейчас состоянии ваше дело? Вы думаете, их осудят?

— Я поддерживаю обвинение по делу о предумышленном убийстве, — ответил Хэнк. — Это то, о чем говорится в обвинительном акте.

— Ваше отношение к истории, которую они состряпали, что Моррез с ножом напал на них?

— Пока я еще не до конца расследовал это обстоятельство.

— Когда вы планируете начать расследование?

— Боюсь, что это мое личное дело, мистер Бартон.

— Я думал, что вы слуга народа.

— Так оно и есть.

— В таком случае, это и общественное дело.

— Если бы народ был способен судить, то я, возможно, согласился бы с вами, мистер Бартон. К сожалению, народ не изучал юриспруденции, а я изучал, и я буду расследовать и готовить дело так, как считаю правильным.

— Независимо от того, чего хочет народ?

— Что вы имеете в виду?

— Народ хочет, чтобы эти трое ребят умерли на электрическом стуле. Я это знаю, и вы тоже знаете это.

— Вы хотели бы, мистер Бартон, чтобы завтра я лично препроводил их в тюрьму «Синг-Синг» и включил рубильник электрического стула? Они имеют право на справедливый суд.

— Но в этом деле есть только одна справедливость, и это очевидно каждому. Они хладнокровно убили слепого парня. Народ требует возмездия.

— Вы говорите за народ или за себя?

— Я говорю и за народ, и за себя.

— Из вас получился бы хороший главарь линчующей толпы, мистер Бартон, — сказал Хэнк. — Я все еще не пойму, зачем вы сюда пришли?

— Узнать, как вы относитесь к этому делу.

— Это не первое дело об убийстве, которое мне когда-либо приходилось вести. Я отношусь к нему так же, как я относился ко всякому другому делу. Я намерен выполнять свои обязанности как можно лучше.

— И в эти обязанности входит отправка убийц на электрический стул?

— В эти обязанности входит преследование судебным порядком виновных в предумышленном убийстве. Я не выношу приговора. Если присяжные признают ребят виновными, судья Самалсон вынесет приговор.

— В деле о предумышленном убийстве смертный приговор является обязательной мерой, и вы знаете об этом.

— Верно.

— Таким образом, если вам удастся доказать, что это было предумышленное убийство, вы сумеете послать этих ребят на электрический стул.

— Присяжные заседатели могут просить и добиться смягчения приговора, и в этом случае смертный приговор может быть заменен пожизненным заключением. Такие случаи бывали и раньше.

— Это вы и попытаетесь сделать? Пожизненное заключение?

— Этот вопрос исключается! — рявкнул Холмз. — Не отвечай на него, Хэнк!

— Позвольте разъяснить вам, мистер Бартон, — сказал Хэнк. — В этом деле я буду добиваться обвинительного приговора. Я представлю присяжным заседателям и суду факты так, как я их понимаю. Присяжные заседатели решат, являются ли эти факты достаточными для того, чтобы вне всякого сомнения прийти к заключению, что было совершено предумышленное убийство. Моя работа заключается не в том, чтобы искать мщения или возмездия. Моя работа заключается в том, чтобы показать: было совершено преступление против народа округа, и подсудимые, которых я преследую судебным порядком, виновны в этом преступлении.

— Другими словами, вам безразлично, умрут они или нет?

— Я буду поддерживать обвинение...

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Он не заслуживает ответа.

— В чем дело, Белл? Вы боитесь смертной казни?

— С тех пор, как я стал прокурором, я послал на электрический стул семь человек, — ответил Хэнк.

— Вы когда-нибудь посылали на электрический стул ребят?

— Нет, мне никогда не приходилось вести дело об убийстве, в которое были бы вовлечены ребята такого возраста.

— Понимаю, — Бартон помолчал. — Когда-нибудь слышали о девушке по имени Мэри О'Брайан, мистер Белл?

Секунду Хэнк был в нерешительности. Холмз поймал его взгляд.

— Да, — ответил он.

— Я разговаривал с ней вчера. Из этого разговора я понял, что вы флиртовали, когда оба были подростками.

— Я думаю, что вам лучше уйти, мистер Бартон.

— Не является ли Мэри О'Брайан — в настоящее время Мэри Ди Пэйс — причиной вашего нежелания...

— Убирайтесь вон, Бартон!

— ...вести дело так, как того хочет народ?

— Вы хотите, чтобы я вышвырнул вас отсюда, Бартон?

— Для этого потребовался бы человек посильнее, чем вы, — ответил Бартон и усмехнулся. — Но я все равно ухожу. Не пропустите завтрашнюю газету. От нее у вас волосы встанут дыбом.

— Сукин сын, — сказал ему вслед Холмз.

В этот день после полудня, Хэнк пошел к Мэри. Он позвонил ей из кабинета, чтобы предупредить о своем приходе, и она ответила, что после трех будет его ждать.

На улице безумно жарко. «В мире нет места более жаркого, чем Гарлем, — подумал он. — Назовите такое место, и все равно Гарлем будет жарче, потому что Гарлем — это огромный бетонный гроб, и ничто не шевелится в этом гробу, в нем нет ни малейшего дуновения ветерка. В июле и августе...

В июле...

Он вспомнил празднование Дня независимости в Гарлеме 4 июля, когда ему было восемь лет. Тогда еще не существовало закона, запрещавшего фейерверки. Они с матерью сидели у окна в квартире на шестом этаже и глядели на улицу, слушая, как взрывались пороховые хлопушки и шашки, наблюдая за возбуждением, царившим внизу на улице. В гостиной его отец слушал по радио транслируемую со стадиона «Янкиз» игру в бейсбол.

В шесть часов мать Хэнка обнаружила, что у них нет хлеба. Отец, поглощенный нависшей угрозой проигрыша команды «Уайт Сокс», не мог оторваться от радио.

— Сходи вниз, Генри, — сказала мать. — Я послежу за тобой из окна.

Он взял деньги на хлеб и сбежал по лестнице. Бакалейный магазин (единственный на этой улице, который все еще был открыт) находился через три двери от их подъезда. Шум и возбуждение на улице ошеломили его. С широко открытыми глазами он подошел к бакалейному магазину, купил хлеб и стал возвращаться домой, когда ребята постарше окружили его.

Вначале он подумал, что это игра, но, увидев в их руках горящие куски веревок, сразу понял: это не игра, зажженными веревками они поджигают запалы хлопушек. И вдруг у него под ногами и над головой раздались взрывы. Он хотел убежать от них и избавиться от сотрясавшего его всепоглощающего страха, но ребята не выпускали из кольца, не давали ему вырваться из круга красных и желтых взрывов, не давали убежать от страха и огня. Он пытался кричать, но голос его тонул в ужасном грохоте взрывов и в запахе пороха. Высоко над ним слышался вопль матери: «Генри! ОСТАВЬТЕ ЕГО! Генри!», а он в диком ужасе пронзительно визжал, в то время как вокруг него рвались пороховые хлопушки.

Его отец вылетел из дома, как сумасшедший, и с такой силой ударил первого попавшегося на его пути мальчишку, что тот растянулся на мостовой. Он схватил сына и взбежал с ним по лестнице, а Хэнк так вцепился в буханку хлеба, что превратил ее в бесформенную массу. Дома его мать негодовала: «Я не должна была его посылать. Надо было тебе слушать этот проклятый бейсбол! Я знала, что ему не надо было выходить сегодня на улицу. Я знала это! Я не должна была посылать его».

Отец ответил: «С ним все в порядке, с ним все в порядке. Они ничего ему не сделали».

И, может быть, они действительно ничего не сделали. Но с этого дня он начал заикаться и заикался до тех пор, пока ему не исполнилось одиннадцать лет. Когда он стал юношей, заикание стало реже, но возвращалось всякий раз, как только что-нибудь расстраивало его, и тогда он снова вспоминал четвертое июля в Гарлеме с фейерверками, рвущимися вокруг него, с дьявольским адом у своих ног, над своей головой, вокруг себя.

Он поднялся по лестнице дома, где жила Мэри Ди Пэйс. Ее квартира находилась на четвертом этаже. Пружина для замка на ящике для бутылок с молоком была сбита, и замок свободно висел на дверце. Его первой мыслью, было, что в Гарлеме ВСЕ ЕЩЕ продолжают воровать молоко. Он мрачно усмехнулся. Люди могли изобрести искусственные спутники, чтобы запустить их в космос, могли послать ракеты на Луну, могли создать межконтинентальные баллистические снаряды, способные уничтожить города, а здесь, в Гарлеме, если вы не установите проволочный предохранительный крюк на дверцу ящика для молочных бутылок, с помощью которого его можно запирать изнутри вашей квартиры, молоко все равно украдут. Вздохнув, он постучал в дверь.

— Хэнк? — раздался ее голос.

— Да.

Дверь открылась.

— Привет, Хэнк, — сказала Мэри. — Входи.

Выражение ее глаз было усталым, а скорбные морщинки в уголках рта явно выдавали напряжение последних нескольких дней. Но тут же он понял, что она, как всякая женщина, преодолев ужас и состояние истерии, вызванные первоначальным потрясением, теперь с удивительным самообладанием готова была предстать перед тем, что ожидало ее впереди. В ее взгляде (а он знал этот взгляд, он часто видел его на лице Кэрин) было сочетание силы, достоинства и решимости. Этот взгляд испугал его. Это был взгляд тигрицы, охраняющей вход в логово со своими детенышами.

— Входи, Хэнк, — повторила она. — Я только что пришла. Я разговаривала с защитниками Дэнни... На этот раз не будет никаких сцен, — заверила она. — Я обещаю.

Он прошел за ней по короткому коридору в гостиную, обставленную мебельным гарнитуром, купленным в одном из магазинов на Третьей авеню. В одном углу комнаты на столике стоял телевизор. На единственном окне, которое открывалось в узкое, похожее на шахту пространство между домами, висели шторы. За окном спускалась пожарная лестница.

— Присаживайся, Хэнк, — пригласила Мэри. — Здесь не так уж плохо. Через это окно и окно в спальне напротив, которое выходит на улицу, немного продувает.

— Спасибо, — ответил он и сел на диван. Несколько минут царило неловкое молчание. Затем он сказал:

— У тебя неплохая квартира, Мэри.

— Не обманывай, Хэнк, — ответила она. — Я переехала сюда с Лонг-Айленда и знаю, что такое хорошая квартира.

— Почему вы вернулись в Гарлем, Мэри?

— Они сократили производство, и Джонни потерял работу. Мы скопили немного денег и, я думаю, мы могли бы продолжать там жить, но один из наших друзей открывал обувной магазин здесь, в Гарлеме, и предложил Джонни стать его компаньоном. Джонни решил, что нам следует принять предложение. Я тоже так думала. — Она покачала головой. — Тогда это казалось правильным решением. — Она помолчала. — Если бы мы могли предвидеть, если бы мы могли знать... Она не закончила фразу и погрузилась в молчание.

Он сидел, наблюдая за ней и гадая, действительно ли прошло первоначальное потрясение. Она вдруг подняла глаза, и какое-то время они смотрели друг на друга через широкую бездну прошедших лет. В течение нескольких минут ни один из них не проронил ни слова. Затем, словно борясь с внутренним тайным решением, Мэри спросила:

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Нет, если это связано с какими-нибудь хлопотами. Я пришел только...

— Мне немного стыдно, Хэнк, — сказала она, опустив глаза, — я так вела себя в твоем кабинете. Я хочу извиниться.

— Мэри, нет необходимости...

— Такое... понимаешь, никогда не думаешь, что подобное может случиться именно с тобой. Все время читаешь об этом в газетах, но для тебя это ничего не значит. И вдруг это случается с тобой. С твоей семьей. С тобой. Требуется... требуется некоторое время, чтобы... осознать это. Так что... пожалуйста, прости за то, что я так себя вела. Я была сама не своя. Я просто... Она быстро встала. — У нас есть только виски и джин. Что ты предпочитаешь?

— Джин, — сказал он.

Она ушла на кухню. Он слышал, как она открыла дверцу холодильника, слышал дребезжание подноса со льдом. Вернувшись в гостиную, она подала ему бокал и села напротив него. Они не произнесли тоста, а молча пили маленькими глотками. Внизу, во дворе, кто-то загремел крышкой, закрывая мусорный бачок.

— Люди очень странные, не правда ли? — неожиданно сказала она. — Вот, например, двое людей, которые когда-то так хорошо знали друг друга, могут встретиться и... быть совершенно чужими. — С ее губ сорвался странный смех, выражавший смущение и горечь. — Странно, — повторила она.

— Я пришел сказать тебе...

— Мне хочется верить, что люди, которые когда-то значили что-то друг для друга... что, если ты знал кого-то очень хорошо... — Она молча боролась с какой-то мыслью, а затем сказала просто. — Ты очень много для меня значил, Хэнк.

— Я рад это слышать.

— Когда мы были детьми, ты... многое для меня сделал.

— Я?

— Да. Понимаешь, я всегда считала себя безобразной...

— Безобразной? Ты?

— Да, да. А затем появился ты, и ты считал, что я была очень красивой, и все время повторял мне это до тех пор, пока я не начала верить. Я всегда буду благодарна тебе, Хэнк.

— Мэри, из всех людей на земле ты едва ли принадлежишь к тем, кто может сомневаться в своей привлекательной внешности.

— Да, но я сомневалась. Я сомневалась.

Сейчас каким-то чудом создалась непринужденная обстановка. Наконец-то они перешагнули через разделявший их барьер времени и почувствовали себя легко и свободно, как это было раньше, когда они очень серьезно обсуждали большие и малые животрепещущие проблемы своей молодости. Оглядываясь назад, он испытывал особую нежность к этим двум юным существам, которые, держась за руки, разговаривали друг с другом доверительным шепотом. Люди, сидевшие сегодня здесь, в этой гостиной, мало походили на тех двух юных созданий, и все же он узнал их и почувствовал, как по его телу разлилась приятная теплота. На минуту он забыл, зачем пришел сюда. Сейчас важно было только то, что они снова могли говорить друг с другом.

— Ты тоже многое для меня сделала, — сказал он.

— Надеюсь, что это так, Хэнк. — Она помолчала. — Хэнк, позволь мне рассказать тебе, как все произошло, потому что... я всегда немного сожалела, что отправила тебе то письмо. Мне всегда было немного стыдно, что я выбрала такой трусливый путь, чтобы выйти из создавшегося положения. Знаешь... Понимаешь... Я надеюсь, ты понимаешь, что... я любила тебя?

— Я так думал. Но потом это письмо...

— По ночам я обычно лежала с открытыми глазами и пыталась представить, что ты делаешь. Не стреляют ли они в тебя? Не ранен ли ты? Не сбит ли твой самолет? Не взят ли ты в плен и не пытают ли тебя? Я часто плакала по ночам. Однажды ко мне зашла мать и спросила: «Мэри, Мэри, в чем дело?» И я ответила ей: «Может быть, он уже мертв?» А она сказала: «Ты дурочка, тебе следовало выйти за него замуж и взять от любви все, что можно, потому что любовь — это не что-то такое, что ты можешь найти на улице». И я снова начала плакать и молиться... Я никогда по-настоящему не была религиозной, несмотря на то, что меня воспитывали как католичку... Но я так молилась за тебя, Хэнк. Я молилась, чтобы ты остался цел и невредим, чтобы... ты вернулся ко мне. А затем я встретила Джонни.

— Да? — спросил он.