Киропедия

Услышав эти слова, Кир подчинился решению деда и остался дома. От огорчения он стал молчаливым и грустным и в таком состоянии проводил все дни. Астиаг, однако, заметил, насколько сильно удручен его внук, и, желая доставить ему удовольствие, взял его с собой на охоту. Царь собрал множество людей, пеших и конных, на эту охоту, и не только взрослых, но и детей. Загнав зверей в такие места, куда могли проникнуть всадники, Астиаг отдал свое царское распоряжение, чтобы никто, кроме Кира, не смел убивать зверей, пока Киру не наскучит это занятие. Но тот воспротивился такому приказу деда и сказал:

— Если ты хочешь, дедушка, чтобы охота доставила мне удовольствие, разреши и всем моим сверстникам преследовать зверя и состязаться в искусстве охоты, чтобы каждый смог показать, на что он способен.

Астиаг согласился и, стоя на месте, стал смотреть, как мчатся охотники за добычей, обгоняя друг друга и поражая зверей дротиками. Он радовался, наблюдая за внуком, уже не сдерживавшим своих чувств от наслаждения, которое доставляла ему охота: Кир кричал, подобно благородной гончей, преследующей зверя. Астиаг слушал, как Кир окликает по имени каждого участника охоты, и был доволен, наблюдая, как он насмехался над одними и хвалил других, не проявляя при этом ни малейшего чувства зависти. С охоты Астиаг вернулся, добыв много зверей. Она доставила его душе столько радостных переживаний, что впоследствии он всегда, как только представлялась возможность, ездил на охоту с Киром, беря с собой большую свиту, в том числе и мальчиков, чтобы доставить Киру удовольствие. Так Кир проводил время, принося всем окружающим радость, совершая добрые поступки и ни одного дурного.

Около того времени, когда Киру исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет, сын ассирийского царя пожелал накануне своей свадьбы сам отправиться на охоту. Он прослышал, что в пограничной области, разделявшей ассирийское и мидийское царства, водится множество непуганой дичи (со времени недавней войны там никто не охотился). Отправившись туда, он взял с собой множество всадников и пельтастов,[32] чтобы охотиться без опаски. Они должны были также выгонять дичь из зарослей на равнины, удобные для охоты. Прибыв на место, где у ассирийцев находились пограничные посты, охранявшиеся стражей, он расположился лагерем, чтобы приготовить ужин; с зарей следующего дня он намеревался начать охоту. Когда наступил вечер и выступивший из города отряд пеших и конных воинов прибыл на смену находившейся там стражи, сыну ассирийского царя показалось, что у него собралось большое войско. Получилось так, что в одном месте соединились два отряда стражи, да и сам он прибыл с большим отрядом всадников и пехотинцев. Тут ему пришла в голову мысль, не лучше ли будет вторгнуться в Мидию с целью грабежа: дело это принесет, пожалуй, гораздо больше славы, нежели охота, да и скота можно будет добыть большое количество. Встав рано поутру, он повел войско в Мидию, оставив пехотинцев на месте для охраны пограничных постов. Сам он вместе со своими всадниками поскакал к пограничным постам мидян и остался там, имея при себе большую и лучшую часть отряда, чтобы помешать пограничным постам мидян оказать сопротивление. Оставшуюся часть своих всадников он разбил на отряды по, филам[33] и разослал эти отряды в разные места, приказав забирать в плен всех, кого они встретят, и гнать к нему. Те так и сделали.

Когда Астиагу сообщили, что в страну вторгся неприятель, он выступил к границе с имевшимся у него войском. С ним отправился и его сын, возглавлявший конницу, находившуюся в строю. Всем остальным мидийским воинам был отдан приказ собираться в поход.

Когда мидяне увидели множество ассирийцев, выстроившихся в боевом порядке, и спокойно стоявших всадников, они тоже встали.

Кир, со вниманием следивший за тем, как одни воины отправляются в поход, а другие спешно готовятся к выступлению, отправился в поход и сам, впервые надев свое вооружение. Он не верил своему счастью — так страстно мечтал он надеть его когда-нибудь. Оно было прекрасно и очень ловко сидело на нем, так как дед приказал изготовить его по мерке. Надев свой доспех, Кир прискакал к деду. Астиаг удивленно спросил, кто разрешил ему приехать, но тем не менее позволил остаться в его свите. Когда Кир увидел большое количество всадников противника, он спросил:

— Дедушка, те всадники, что так спокойно сидят на своих конях, это и есть войска противника?

— Да, это враги, — отвечал Астиаг.

— А те, кто разъезжают там на своих конях, тоже враги?

— И те, конечно.

— Но, клянусь Зевсом, — сказал тогда Кир, — ведь эти негодяи на своих клячах увозят наше добро! Разве не следует нашим воинам сейчас же ринуться против них?

— Разве ты не видишь, мой мальчик, — отвечал Астиаг, — какое множество всадников там выстроилось? Если мы их сейчас атакуем, они нас окружат; ведь наши главные силы еще не подошли.

— Но если ты станешь, стоя на месте, ожидать пополнения, — возразил Кир, — стоящий против нас противник, опасаясь удара, не тронется с места. А занимающиеся грабежом воины врага тотчас же бросят свою добычу, как только увидят, что на них нападают.

Когда Кир это сказал, Астиаг подумал, что тот дает дельный совет. Удивляясь про себя уму и здравомыслию Кира, царь приказал своему сыну взять отряд всадников и атаковать противника, занятого грабежом. «Сам я, — добавил Астиаг, — двинусь в атаку против остальной части неприятельского войска, если они сделают попытку напасть на тебя, чтобы ее отвлечь».

Выполняя полученный приказ, Киаксар с отрядом отборных всадников, сидевших на лучших конях, напал на противника. Кир, увидев, как они устремились на врага, тоже поскакал вперед. Скоро он оказался впереди всех, за ним следовал Киаксар, другие тоже старались не отставать.

Занятые грабежом враги, как только заметили их приближение, тотчас обратились в бегство, бросив добычу. Но группа всадников во главе с Киром отрезала им путь к отступлению. Захваченных в плен они убивали на месте. Во всех этих делах первым был Кир. Сумевших прорваться ассирийцев мидяне преследовали по пятам, не давая им убежать. Как благородная, но неопытная гончая бросается на кабана, так и Кир рвался вперед, стремясь уничтожить окруженных врагов и не думая ни о чем ином.

Враги заметили, в каком тяжелом положении оказалась часть их войска, и двинулись всей массой, чтобы привлечь к себе внимание мидян и помешать им преследовать отступающих. Но Кир и не подумал остановиться, а напротив, в упоении продолжал преследовать врага и, призывая к тому же своего дядю, обратил противника в беспорядочное бегство. Киаксар, стыдясь, может быть, своего отца, тоже следовал за Киром, стараясь от него не отставать. Все остальные мидийские воины были тоже увлечены преследованием, в том числе те, которые отнюдь на отличались особой храбростью перед лицом врага.

Когда Астиаг увидел, как безрассудно кинулись его воины преследовать врага, в то время как другое войско противника сомкнутым строем двинулось им навстречу, он испугался за сына и за Кира, как бы они, расстроив свои боевые порядки, не оказались лицом к лицу с готовым к бою врагом и не понесли урона. Поэтому он сразу повел войска на врага. Увидев наступающих мидян, воины противника остановились, выставив вперед копья и натянули луки, полагая, что и мидяне, подойдя на расстояние выстрела из лука, тоже встанут, как они обычно это и делали. Раньше, когда их войска сближались, всадники на полном скаку подъезжали к противнику и метали стрелы во врага до позднего вечера. Но теперь, когда враги увидели своих воинов бегущими в поисках спасения к месту, где стояли их основные силы, и как воины Кира их преследуют, а сам Астиаг со своими всадниками находится от них уже на расстоянии выстрела из лука, они подались назад и обратились в бегство. Мидяне стали их преследовать и многих захватили в плен. Всех, попадавших им в руки, они убивали, и людей, и лошадей, а падающих добивали. Они не прекращали преследования, пока не оказались вблизи от ассирийских пехотинцев. Там они остановились, опасаясь засады. После этого Астиаг повернул свое войско назад, всем сердцем радуясь победе, одержанной его конницей, и не зная даже, что и думать о Кире. Астиаг понимал, что победой обязан ему, но в то же время сознавал, что храбрость Кира граничила с безрассудствам. И даже тогда, когда войско направилось домой, Кир, отделившись от всех, стал объезжать поле сражения, рассматривая убитых. Посланные Астиагом придворные с трудом оторвали его от этого зрелища и привели к царю. Кир изо всех сил старался держаться за сопровождавшей его свитой, так как видел суровое лицо деда, строго смотревшего на него.

Вот что происходило у мидиян, и у всех на устах было имя Кира: его воспевали в песнях и прославляли в речах. Астиаг, и прежде отличавший его, теперь и вовсе был им пленен. Отец Кира Камбис радовался, узнавая обо всем этом. Но, услышав, что Кир совершил подвиги, достойные зрелого мужа, он стал отзывать его для выполнения обязанностей, возлагавшихся на всех персов. Как говорят, и сам Кир заявил тогда, что хочет уехать, чтобы не навлечь на себя недовольство отца и не заслужить порицания со стороны властей.

Астиаг признал необходимым отпустить Кира. Дав ему коней, каких только Кир захотел взять, и еще много другого, — он ведь возлагал на Кира большие надежды и любил его, уверенный, что Кир станет мужем, полезным для друзей и грозным для врагов, — Астиаг отослал его домой.

Отбывающего на родину Кира провожали все — дети, сверстники, взрослые мужи, старики и сам Астиаг верхом на коне. Говорят, что все они, возвращаясь домой, не могли удержаться от слез. Говорят также, будто Кир сильно плакал при отъезде, и что многие из тех подарков, которые дал ему Астиаг, он раздал своим сверстникам. Даже мидийский наряд, который на нем был, он снял с себя и отдал тому, кого более всего любил. При этом добавляют, что все, кто получил от Кира подарки, отнесли их к Астиагу, а тот вновь отправил их к Киру. Но Кир отослал их мидянам и велел передать деду следующее:

— Если ты хочешь, дедушка, чтобы я вновь приехал к тебе и никого не стыдился в Мидии, пусть подарки останутся у тех, кого я одарил. Услышав эти слова, Астиаг поступил так, как просил его Кир.

Рассказывают также (если позволено будет здесь вспомнить об одной любовной истории), что, когда Кир уезжал и расставался со своими родственниками, они, прощаясь, целовали его в уста по — персидскому обычаю.[34] И поныне еще персы поступают таким же образом. Какой-то мидянин,[35] благородный и красивый, до безумия влюбленный в Кира за его красоту, долго стоял поодаль. Увидев, как родственники целуют Кира, он отошел в сторону. Когда все остальные ушли, он подошел к Киру и спросил его:

— А меня, Кир, ты не признаешь своим родственником?

— А что, — отвечал Кир, — ты тоже мой родич?

— Разумеется, — отвечал тот.

— Потому-то ты так пристально вглядывался в меня, — сказал Кир. — Мне кажется, я не раз замечал, как ты смотрел на меня подобным образом.

— Я все время хотел подойти к тебе, но, клянусь богами, все стеснялся.

— Тебе не надо было стесняться, раз ты мне родственник. Произнеся эти слова, Кир подошел к нему и поцеловал его. Получив этот поцелуй, мидянин спросил:

— Разве у персов тоже существует обычай целовать родственников?

— Разумеется, — отвечал Кир, — особенно при встречах после разлуки, или же при расставании, когда они куда-нибудь уезжают.

— Тогда, пожалуй, тебе придется еще раз поцеловать меня. Я ведь тоже уезжаю, как ты сам видишь.

Кир поцеловал его еще раз, попрощался и уехал. Но не успел он отъехать на сколько-нибудь значительное расстояние, как этот мидянин догнал его на взмыленном коне. Увидев его, Кир спросил:

— Ты, наверно, забыл мне что-то сообщить?

— Нет, клянусь Зевсом, — отвечал тот, — но я встретился с тобой после разлуки!

— Но, родич, после весьма недолгой разлуки!

— Почему же недолгой? — возразил мидянин. — Разве ты не знаешь, что и мгновение кажется мне необыкновенно долгим, если я не вижу тебя, такого красавца!

Кир, плакавший до этого, рассмеялся и сказал мидянину, чтобы тот возвращался и сохранял бодрость духа. Он, Кир, вскоре вернется и тогда мидянин сможет вновь увидеть его, и не раз, если только захочет.

Глава V

Так Кир возвратился в Персию и провел, как говорят, еще один год среди сверстников. Вначале они насмехались над Киром, упрекая его за то, что он будто бы приучился в Мидии к роскоши. Но когда все увидели, что Кир ест и пьет с таким же аппетитом, как они, и во время праздничного пиршества готов скорее отдать кому-либо часть своей доли, чем попросить прибавки, да к тому же заметили его превосходство над ними во всем, они вновь стали подчиняться Киру. А когда Кир вышел из детского возраста и перешел в разряд эфебов, он и среди них оказался самым доблестным во всех делах, самым выносливым и дисциплинированным, послушным у предводителей и исполненным уважения к старейшим.

Через некоторое время в Мидии скончался Астиаг и на царский престол вступил Киаксар, сын Астиага и брат матери Кира. Царь Ассирии, покоривший всех сирийцев (народ необыкновенно многочисленный) и сделавший своим подданным царя арабов, подчинивший гирканцев и осадивший бактрийцев, к этому времени решил, что если он ослабит мидийское государство,[36] то ему удастся установить свое господство над всеми окружающими народами. Ведь он полагал, что мидяне являются самым могущественным из всех соседних народов. Поэтому он разослал послов к своим подданным, а также к лидийскому царю Крезу, к царю каппадокийцев, в обе Фригии, в Пафлагонию, Индию, Карию и Киликию, с клеветническими обвинениями против мидян и персов. Царь Ассирии сообщал через своих послов, что оба эти народа, мидяне и персы, велики и могущественны, что они объединились и заключают брачные союзы между собой и что они представляют опасность для соседних государств. Если не принять своевременно мер, ведущих к ослаблению персов и мидян, то, нападая по очереди на своих соседей, они подчинят себе все народы.

Многие правители поверили речам этих послов, другие же были привлечены подарками и деньгами, в которых у ассирийского царя не было недостатка, и заключили с ним оборонительный и наступательный союз; Киаксар, сын Астиага, узнав о кознях, которые были против него затеяны, и о приготовлениях врагов, тотчас же сам начал принимать ответные меры, используя все возможности. Он отправил послов к персидским властям и к Камбису, царю Персии, женатому на его сестре. Обратился он и к Киру, прося принять на себя командование войсками, если персидские, власти их пришлют. К этому времени Кир провел десять лет среди эфебов и уже перешел в разряд зрелых мужей.

Кир принял это предложение, и совет персидских старейшин назначил его командиром войска, отправляемого в Мидию. Киру было дано право выбрать себе двести гомотимов,[37] каждому из которых, в свою очередь, предоставляли возможность выбрать еще по четыре человека из тех же гомотимов. В итоге получается тысяча человек. Каждому из этой тысячи назначили по десять пельтастов, по десять пращников, по десять стрелков из лука, набранные среди простого народа в Персии. Так образуется войско из десяти тысяч лучников, десяти тысяч пельтастов и десяти тысяч пращников. Кроме того, в это войско вошла и уже упоминавшаяся тысяча человек. Право набрать такое войско и было предоставлено Киру.

Назначенный командующим, Кир прежде всего принес жертвы богам. Получив благоприятные предзнаменования, он избрал затем двести гомотимов. Затем, когда каждый из них в свою очередь выбрал себе по четыре гомотима, он собрал их всех и обратился к ним со следующей речью:

— Друзья! Я избрал вас совсем не потому, что только сейчас оценил ваши достоинства. С детских лет я наблюдаю, с каким усердием и как ревностно вы исполняете все, что наше государство признает прекрасным, и как решительно отвергаете то, что оно признает дурным. Теперь я хочу сообщить вам, почему я и сам с большой охотой взял на себя это командование, и вас призвал на помощь. Мне хорошо известно, что наши предки ни в чем не уступали нам и всегда совершали такие деяния, которые считаются образцом добродетели и доблести. Однако я всу еще не могу усмотреть, чем они, обладавшие столь высокими достоинствами, обогатили персидское государство или самих себя. Как я полагаю, люди вступают на путь добродетели не с той целью, чтобы благородные и честные получали столько жизненных благ, сколько и дурные. Напротив, тот, кто в настоящий момент отказывается от наслаждений, делает это отнюдь не с целью навсегда отрешиться от радостей жизни, а ради того, чтобы ценой воздержания приуготовить себе многочисленные и разнообразные радости в будущем. Стремящиеся стать искусными ораторами добиваются своей цели не ради того, чтобы постоянно выступать с красивыми речами, но надеются своим красноречием убедить народ и воодушевить его на свершение многочисленных великих деяний. Точно так же люди, посвятившие себя военному делу, занимаются им отнюдь не для того, чтобы провести жизнь в ратных трудах, но рассчитывают, став искусными воинами, приобрести и для себя, и для своего государства благополучие, богатство и великую славу. Если же после всех этих усилий они допустят, чтобы из-за наступившей старости им нельзя уже было воспользоваться плодами своих трудов, то в этом случае я сравнил бы их с земледельцами, которые, стремясь стать образцовыми хозяевами, тщательно засевают свое поле и выращивают урожай, но, когда наступает время уборки, оставляют поле неубранным и дают зерну стечь обратно на землю. Точно так же я не могу признать благоразумным атлета, который после долгих упражнений добился возможности одержать победу, но на протяжении всей своей жизни ни разу не выступил на состязаниях. Пусть же это не случится с вами, воины! И поскольку с детских лет, как всем известно, мы учимся совершать благородные и прекрасные деяния, я призываю вас двинуться против врагов, совершенно не способных нам противостоять. Ведь те, кто умеет стрелять из лука, метать дротик и ловко сидеть на коне, но падают духом, когда надо переносить трудности и лишения, не могут считаться настоящими воинами, — а враги наши не умеют переносить трудности. Не являются настоящими воинами и те, кого побеждает сон, когда надо бодрствовать, — а враги наши не способны бодрствовать. И даже те, кто все это умеет, но не научился тому, как следует обходиться с союзниками и врагами, остаются, без сомнения, невежественными в науке величайшей важности. Вы же, напротив, способны совершать в ночное время все то, что совершают днем, и считаете труд основой счастливой жизни. На голод вы смотрите как на обстоятельство, способствующее аппетиту, а жажду переносите легче, чем львы. Самое же прекрасное достояние, более всего побуждающее к воинским подвигам, вы храните в своей душе: похвала вас радует более, чем что-либо иное. Но тот, кто желает заслужить похвалу, должен быть готов к любой опасности и перенести любую трудность. Если я, отзываясь о вас так, в душе придерживаюсь иного мнения, то я обманываю сам себя. За всякий ваш поступок, противоречащий тому, о чем я уже сказал, мне придется нести ответственность. Но, доверяя опыту и добрым чувствам, которые вы питаете ко мне, а также зная тупость наших врагов, я уверен, что не обманусь в возлагаемых на вас прекрасных надеждах. Так отправимся же смело в поход! Мы не должны опасаться, что нас могут заподозрить в стремлении завладеть чужим добром. Враг, вторгшийся ныне, первым нанес удар, и друзья призывают нас на помощь. Разве есть на свете что-либо более справедливое, чем защита от врагов, и более прекрасное, чем помощь друзьям? А то, что я начинаю поход, воздав должное богам, вселит в вас, как я полагаю, душевную бодрость. Вы ведь знаете, по давнему со мной знакомству, что не только великие, но и самые малые дела я начинаю, предварительно испросив благословение божества. В конце Кир сказал:

— Есть ли еще необходимость продолжать эту речь? Выбирайте людей и, собрав их, а также захватив с собой все необходимые припасы, направляйтесь в Мидию. Я же должен сначала отправиться к отцу, чтобы как можно скорее разузнать все о врагах и подготовить все необходимое для обеспечения, с помощью богов, полного успеха в сражении с врагом. И воины стали делать все, что повелел им Кир.

Глава VI

Кир прибыл домой, вознес молитву Гестии Отчей и Зевсу Отчему, а также всем остальным богам, и уже после этого отправился в поход. Его сопровождал отец. Когда они отъехали от дома, им, как говорят, были даны благоприятные знамения — гром и молния.[38] После этих знамений они продолжили свой путь, не прибегая к гаданиям по полету птиц. Они были уверены, что никакое другое знамение не сможет лишить[39] их благосклонности, проявленной великим божеством. Так проехали они некоторое время, и отец обратился к Киру со следующими словами:

— Сын мой, и жертвы, и небесные знамения говорят о том, что боги милостивы и благосклонны к тебе. Ты и сам это видишь. Я ведь долго учил тебя этому искусству, чтобы ты не прибегал к помощи толкователей, но умел сам наблюдать то, что можно увидеть, и внимать тому, что можно услышать, познавая волю богов. Делал это я с той целью, чтобы ты не зависел от жрецов, если они захотят обмануть тебя, намеренно искажая смысл знамений, являемых богами, чтобы ты не испытывал затруднений, если рядом не окажется жрецов, разгадывая смысл знамений, и легко понимал их при помощи искусства мантики,[40] следуя этим предзнаменованиям.

— Я и сам, отец, постоянно стараюсь следовать твоим советам, насколько это в моих силах, — отвечал Кир, — чтобы боги оставались милостивыми ко мне, являя свои знамения. Я ведь помню, — добавил он, — как однажды слышал от тебя, что и от богов, и от друзей скорее добьется желаемого не тот, кто в затруднительных обстоятельствах смиренно умоляет их о помощи, а тот, кто при самом благоприятном ходе своих дел помнит и чтит божество. Ты тогда говорил, что и с друзьями следует обходиться подобным образом.

— Но, мой мальчик, — сказал отец, — разве сейчас ты не обращаешься к божеству с более легким сердцем, благодаря своим стараниям? И разве ты не надеешься быстро получить от богов то, что просишь, сознавая, что никогда не забывал о них?

— Ты совершенно прав, отец, я знаю, боги ко мне благосклонны.

— А помнишь ли, мой мальчик, как однажды пришла мне в голову такая мысль. Ведь боги дали в удел людям, искусным в делах, лучшую жизнь, чем неумелым; трудолюбивым помогают достигать цели скорее, чем бездеятельным, заботливым — быть увереннее в своей безопасности, чем беззаботным. А раз надо стать именно таким, каким нужно, чтобы добиться успеха, то лишь при этом условии можно обращаться к богам с просьбой о каком-либо благе.

— Конечно же, я прекрасно помню, — отвечал Кир, — как слышал это от тебя, клянусь Зевсом. Теперь мне надлежит лишь следовать твоему совету. Я знаю, ты всегда говорил, что нельзя просить у богов победы в кавалерийском сражении тем, кто не умеет ездить верхом, подобно тому, как людям, не умеющим стрелять из лука, не подобает молить богов о победе над владеющими этим искусством. Точно так же кормчие, не изучившие искусства судовождения, не должны молить бога о спасении корабля, подобно тому, как земледельцы, не засеявшие поля, не имеют права молить богов о богатом урожае, или воины, безрассудно ведущие себя в бою, просить богов сохранить им жизнь. Ведь все такие просьбы противоречат божеским установлениям. Те же, кто молит богов о недозволенном, говорил ты мне, естественно ничего от них не получают, как не добиваются ничего и у людей те, кто просит о противозаконном.

— А не забыл ли ты, мой мальчик, как мы некогда рассуждали с тобой еще об одном предмете? Если кто-либо сумеет добиться положения, которое позволит ему стяжать славу человека прекрасного и благородного, и к тому же у него будет всего в достатке и для себя и для своих домочадцев, то разве это не будет прекрасным и весьма достойным деянием? А если еще, помимо вышесказанного, что само по себе является великим делом, он будет уметь повелевать другими людьми, да так, чтобы они получили все необходимое в изобилии и при этом сами стали такими, какими они должны быть, то разве это не казалось нам вообще величайшим подвигом, заслуживающим восхищения и удивления?

— О да, отец, клянусь Зевсом, я помню, как ты все это говорил. Мне в так же, как и тебе, умение руководить людьми всегда казалось величайшим искусством. И ныне я продолжаю думать то же самое, поскольку мои помыслы направлены на то, как я сам буду командовать. Когда, наблюдая за другими, я на опыте познаю, какие военачальники из них выходят и что представляют собой наши будущие противники, то мне кажется просто позорным опасаться подобных людей и не пылать желанием выступить против них. Ведь все эти люди, — добавил Кир, — начиная с наших друзей,[41] полагают, что полководец должен отличаться от подчиненных более роскошным образом жизни, большим количеством золота в доме, большим досугом и вообще жизнью, совершенно свободной от всяких трудов. Я же, напротив, полагаю, что предводитель должен отличаться от подчиненных не роскошным образом жизни, а трудолюбием и умением предвидеть события.

— Но, мой мальчик, — заметил отец, — иногда возникает такое положение, когда приходится бороться не против людей, а против обстоятельств, с которыми не легко справиться. Ты и сам сейчас понимаешь, что если войско не получит необходимых припасов, то ты утратишь над ним свою власть.

— Но ведь Киаксар обещал позаботиться обо всех воинах, выступающих в поход, сколько бы их ни было?

— Так ты, мой мальчик, отправляешься, полагаясь на денежные средства Киаксара?

— Разумеется! — отвечал Кир.

— А знаешь ли ты, насколько они велики?

— Нет, клянусь Зевсом.

— И все же, не зная их величины, ты продолжаешь на них полагаться. Понимаешь ли ты, что тебе многого будет недоставать и что Киаксару предстоят ныне большие расходы?

— Да, понимаю, — отвечал Кир.

— Но если у него не хватит средств или он не сдержит слова, что тогда будет с твоим войском?

— Ясно, что ему придется плохо, — ответил Кир. — Если ты, отец, знаешь какой-нибудь выход из этого трудного положения, и я буду в силах поступить по твоему совету, пока мы еще на своей земле, — скажи мне это.

— Тебя волнует, мой мальчик, что бы ты мог предпринять? Но от кого же можно ожидать решения, как не от того, кто обладает силой? Ты выступаешь из этой страны с пехотой, вместо которой ты не согласился бы взять даже более многочисленную, а к ней собираешься еще присоединить мидийскую конницу, лучше которой нет в мире. Какой, по-твоему, из соседних народов не пожелает оказаться полезным вам и стать вашим союзником? Или не побоится претерпеть от вас какого-либо ущерба? Тебе надо вместе с Киаксаром позаботиться обо всем необходимом и приобрести опыт в обеспечении войска провиантом. Запомни прежде всего, что при заготовке необходимых припасов нельзя допускать положения, когда добывать их принудит тебя крайность. Напротив, именно тогда, когда у тебя их в избытке, проявляй заботу, чтобы в них не возникло недостатка. Те, к кому ты обратишься с просьбой, гораздо скорее предоставят эти припасы, увидев, что ты не испытываешь в них нужды. Поступая так, ты и упреков со стороны своих воинов избежишь и скорее добьешься уважения у людей. Когда же ты выступишь со своим войском на помощь союзникам или предпримешь нападение на врага, воины, обеспеченные всем необходимым, станут поддерживать тебя с большей охотой. Знай и то, что речи твои будут звучать гораздо более убедительно, когда ты сможешь на деле доказать свои возможности и вознаграждать и наказывать.

— Да, отец, все, что ты сказал теперь, прекрасно, на мой взгляд. Ведь ни один из моих воинов не станет сейчас питать чувства благодарности ко мне за то жалованье, которое предстоит им получить в ближайшее время, ибо они знают, на каких условиях Киаксар призвал их на помощь. Но то, что они получат дополнительно к условленной плате, будет для них почетной наградой, и за это они будут признательны тому, кто их наградил.

— Твои слова справедливы. Иметь войско, с помощью которого можно и друзей поддержать, и врагам отомстить, и не заботиться о снабжении его необходимыми припасами, — это, согласись, не менее позорно, чем если бы хозяин, обладающий и полями и работниками, которые могут эти поля возделывать, оставил бы земли необработанными и не приносящими никакого дохода.[42]

— Знай же, — заверил Кир отца, — что я всегда буду заботиться о том, чтобы обеспечить своих воинов всем необходимым, где бы я ни находился — в дружественной ли стране, или среди врагов.

— А что, мой мальчик, — продолжал Камбис, — помнишь ли ты о тех других предметах, которые мы некогда тоже признали заслуживающими пристального внимания?

— Да, отец, я отлично помню, как я пришел к тебе за деньгами, которые должен был отдать человеку, научившему меня, по его словам, полководческому искусству, а ты, дав мне эти деньги, спросил: «Упоминал ли этот человек, которому ты собираешься отдать деньги, о хозяйственных делах когда обучал тебя полководческому искусству? Ведь воины нуждаются в обеспечении ничуть не меньше, чем дворовая челядь». Когда я признался, что он ни словом об этом не упомянул, ты спросил меня вновь: «Говорил ли он о значении здоровья и физической силы для воспитания воинов? Ибо полководец должен и об этом заботиться, и в такой же мере, как о делах, связанных со стратегией». Когда я и на этот вопрос ответил отрицательно ты меня вновь спросил: «Учил ли он тебя тем искусствам, которые оказывают незаменимую помощь в военном деле?» После того, как я и на это дал отрицательный ответ, ты задал тогда мне и такой вопрос: «Научил ли он тебя, как вселять решимость в души воинов?» При этом ты добавил, что решимость во всяком деле приводит к совершенно противоположным результатам, чем малодушие. После того, как я и на этот вопрос ответил отрицательно, ты стал выяснять, обучал ли он меня методам, которыми добиваются повиновения воинов. А когда выяснилось, что и об этом не было речи, ты спросил, наконец, чему же он, обучавший полководческому искусству, учил меня. Я ответил, что он учил меня тактике. Тогда, рассмеявшись, ты стал по порядку предлагать мне вопросы: что пользы войску от тактики, если нет провианта и люди нездоровы? Что толку от нее, если воины не сведущи в тех искусствах, которые специально предназначены для ведения войны?[43] Что пользы от нее, наконец, если воины не повинуются? Ты ясно показал мне, что тактика составляет лишь незначительную часть стратегии. После этого я спросил, сможешь ли ты научить меня всему остальному. Тогда ты посоветовал отправиться к людям, считающимся опытными в вопросах стратегии, и расспросить их, каким образом можно всему научиться. С этого времени я стал бывать в обществе людей, которые слывут весьма сведущими в этих вопросах. И вот, что касается продовольствия, то я убежден, что предоставленного Киаксаром будет вполне достаточно. Относительно же заботы о физическом состоянии воинов я могу сказать следующее. Мне приходилось слышать и наблюдать самому, как государства, заботящиеся о здоровье граждан, приглашают врачей и как полководцы берут их с собой в поход, беспокоясь о своих воинах.[44] Точно так же и я, став командующим, тотчас проявил об этом заботу. Я полагаю, отец, что теперь у меня в войске будут люди, которых можно назвать большими знатоками в деле врачевания. В ответ отец сказал Киру:

— Но, мой мальчик, люди, о которых ты только что говорил, подобны мастерам, которые чинят рваные гиматии; ведь врачи лечат людей только тогда, когда те заболеют. Мудрый полководец предпочтет постоянно закаливать своих воинов, заботясь о их здоровье, чем приглашать врачей. Тебе надо с самого начала принять меры к тому, чтобы в твоем войске не было больных.

— Но как я смогу этого добиться, отец?

— Прежде всего, если тебе придется разбить лагерь в определенной местности, ты должен позаботиться о здоровых лагерных условиях. Если ты будешь поступать так, ты не совершишь ошибки. Люди постоянно говорят о местах со здоровым и вредным климатом; о влиянии того или иного климата тебе ясно скажут как сложение людей, так и цвет их кожи. Наконец, ты должен помнить, что следует обращать внимание не только на характер местности, но и на то, как ты сам сохраняешь свое здоровье. На это Кир ответил:

— Сам я прежде всего стараюсь не слишком перегружать себя пищей, ведь это вредно дли здоровья. Затем я забочусь о том, чтобы она хорошо переварилась. Так, кажется мне, лучше всего сохраняется здоровье и человек накапливает силы.

— Точно такую же заботу, мой мальчик, ты должен проявлять о других, — сказал отец.

— Но будет ли воинам предоставлена возможность заниматься физическими упражнениями?

— Разумеется, клянусь Зевсом, — сказал отец. — Речь должна идти здесь не о возможности, а о совершенной необходимости это делать. Чтобы войско было готово к выполнению задач, которые перед ним будут поставлены, оно никогда не должно прерывать действий, направленных во вред врагам и на пользу ему самому. Трудно, мой мальчик, прокормить одного бездеятельного человека, еще труднее прокормить целое семейство, но труднее всего содержать войско, проводящее время в праздности. Ведь оно состоит из множества едоков, которые отправляются в путь, беря с собой ничтожное количество припасов, а то, что они добывают, они расходуют самым расточительным образом. Поэтому никогда не следует оставлять войско в бездействии.

— Мне кажется, ты утверждаешь, отец, что как от бездеятельного земледельца не приходится ожидать пользы, точно так же нельзя ждать полезного и от бездеятельного полководца.

— Я полагаю, — отвечал отец, — что энергичный полководец, если ему не будет противодействовать какое-либо божество, сумеет обеспечить войску изобилие припасов и добиться того, чтобы физическая закалка воинов была наилучшей.

— Как мне представляется, — сказал Кир, — в обучении воинов наибольшего успеха добьется тот, кто устроит состязания по каждому виду воинских упражнений и назначит награды победителям. Так он получит хорошо подготовленных воинов, на которых сможет положиться в бою.

— Ты совершенно прав, мой мальчик. Знай, что, действуя так, ты получишь возможность увидеть, как слаженно действуют твои воины, выполняя свой долг, наподобие хора в музыкальных состязаниях.

— Затем, — сказал далее Кир, — когда необходимо воодушевить воинов, ничто более не отвечает этой цели, чем возможность вселять надежду в души людей.

— Но, мой мальчик, поступая так, ты будешь походить на охотника, созывающего собак на охоте тем же кличем, каким натравливают их на зверя. Совершенно ясно, что вначале они будут охотно слушаться, но, если он будет часто обманывать их, они перестанут в конце концов повиноваться, даже если, увидев дичь, он подаст сигнал к настоящей травле. Точно в таком же положении оказывается полководец, обещая что-либо воинам. Если вселивший надежду в души людей на будущие блага обманет их, он не сможет убедить их даже тогда, когда его обещания будут вполне осуществимыми. Полководец должен воздерживаться от заверений, в реальности которых он сам точно не уверен; пусть это делают по его поручению другие. Свое выступление он должен приберегать на случай крайней опасности, в особенности дорожа доверием к себе.

— Клянусь Зевсом, отец, — отвечал Кир, — все, что ты говоришь, кажется мне прекрасным, и для меня будет самым большим удовольствием поступать таким образом. Мне кажется также, отец, что я приобрел некоторый опыт, который поможет мне добиваться повиновения у своих воинов. Ведь ты воспитал во мне это чувство с детских лет, заставляя тебя слушаться. Затем ты передал меня учителям, и те продолжали воспитывать во мне это же качество. Когда же я стал эфебом, мой предводитель так же настойчиво добивался от меня послушания. Да и большинство законов, как-мне кажется, воспитывают в человеку именно эти два качества, умение повелевать и умение повиноваться. И вот, размышляя обо всех этих вещах, я пришел к выводу, что скорее всего добьется повиновения от своих воинов тот полководец, который будет хвалить и поощрять дисциплинированных и, напротив, наказывать и лишать чести непослушных.

— Да, мой мальчик, это именно тот способ, которым принуждают людей повиноваться по необходимости. Но, чтобы добиться дисциплины более осмысленной, чем эта, а именно добровольной, есть другой и более краткий путь. Люди с особой готовностью повинуются тому, кого считают разумнее себя в тех делах, где речь идет о их собственной выгоде. В справедливости этого ты убедишься на примере многих людей, особенно больных: они умоляют о помощи тех, кто может указать, им путь к излечению. Обрати также внимание, с какой охотой подчиняются кормчим те, кто плывет вместе с ними на корабле. Да и путешествующие по суше изо всех сил стараются не отстать от людей, знающих, по мнению путешественников, дорогу лучше, чем они сами. Напротив, если человек сознает, что повиновение принесет ему вред, его никакими наказаниями не заставишь подчиняться приказам и не прельстишь никакими дарами. Ведь никто добровольно не станет принимать подарки, которые принесут ему вред.

— Итак, отец, ты утверждаешь, что самый надежный способ удержать в повиновении своих воинов состоит в том, чтобы казаться более разумным, чем твои подчиненные?

— Да, именно так.

— Каким же путем можно скорее всего добиться, чтобы тебя считали таким человеком?

— Но, мой мальчик, путь к тому, чтобы казаться более разумным, не короче ведущего к тому, чтобы стать разумным в действительности. Рассматривая отдельно каждый пример, ты убедишься в том, что я говорю истину. Если, не являясь хорошим земледельцем, ты захочешь казаться им — или всадником, или врачом, или флейтистом, или еще кем-нибудь, — то подумай, как много различных ухищрений придется тебе употребить, чтобы создать о себе такое мнение. И даже если ты сумеешь сделать так, что множество людей станут восхвалять тебя, и ты тем самым добудешь себе славу мастера и при этом приобретешь наилучшие инструменты для каждого из этих занятий, то и тогда ты лишь на короткое время обманешь людей и вскоре, когда придется доказать свое мастерство на деле, окажешься изобличенным, да к тому же еще и хвастуном.

— Но как можно стать в действительности мудрым и быть всегда уверенным, что принятые тобою решения полезны и необходимы?

— Совершенно ясно, мой мальчик, что этого можно достичь, познавая все, чему можно научиться у других людей, так, как ты научился тактике. А то, чего люди не могут постигнуть или предвидеть своим человеческим умом, ты сможешь познать быстрее других при помощи искусства мантики, обращаясь к богам. Ты станешь по-настоящему мудрым, если постараешься выполнять уже принятые решения, признанные тобой наилучшими. Разумному человеку свойственно проявлять заботу о том, что необходимо выполнить, а отнюдь не беззаботность и небрежность.

— Но чтобы добиться любви своих подчиненных, — а это, как мне кажется, имеет величайшее значение, — необходимо, по-видимому, поступать подобно тем, кто старается приобрести друзей? Мне кажется, при этом люди должны ясно сознавать, что получают благодеяния от тебя.

— Очень трудно, мой мальчик, всегда иметь возможность оказать благодеяние тому, кому хочешь. Но радоваться вместе с людьми, когда им выпадает какая-нибудь удача, проявлять сочувствие, когда с ними случается беда, оказывать помощь, когда они в трудном положении, проявлять опасения, как бы они не совершили ошибки, одновременно пытаясь предостеречь их, — всему этому надо уделять особое внимание. Да и при всяких работах, когда воинам приходится действовать в жару, полководец должен на глазах у всех трудиться вместе со своими воинами под палящими лучами солнца, а зимой — пренебрегая холодом. Он должен быть первым и тогда, когда от воинов требуются большие физические усилия. Такой полководец привлечет к себе любовь своих подчиненных.

— Ты утверждаешь, отец, что полководец должен быть и сильнее всех своих воинов?

— Да, разумеется; но не тревожься, мой мальчик! Ты должен знать, что полководец и рядовой воин, обладая одинаковой силой, по-разному сделают одно и то же дело. Сознание уважения, оказываемого ему, а также то, что на него обращены взоры всех воинов, значительно облегчают полководцу даже самый тяжелый труд.

— А когда воины уже имеют все необходимое, здоровы, выносливы, изучили воинское искусство, исполнены честолюбивых устремлений, когда им больше удовлетворения приносит собственная дисциплинированность, чем неповиновение, — разве тогда, отец, не покажется тебе здравомыслящим полководцем тот, кто пожелает как можно скорее вести их на врага?

— Разумеется, клянусь Зевсом, — отвечал отец, — если только он надеется одержать победу. Если же нет, то я предпочел бы соблюдать осторожность, и притом именно в той мере, в какой я чувствовал бы моральное превосходство свое и своих воинов, подобно тому, как и в других случаях мы стараемся сохранять в безопасности все, что нам наиболее дорого.