Год призраков

— Там хорошо и спокойно.

Джим покачал головой.

— А что еще?

Фрэнки протянул руку, показывая Джиму свою находку. Это был зеленый пластмассовый солдатик с автоматом в одной руке и гранатой в другой. Я пододвинулся поближе, чтобы получше разглядеть солдатика, и заметил, что на нем нет каски: необычно для военного. На солдатике крест-накрест висел патронташ, а рот был раскрыт так, что виднелись плотно сжатые зубы.

Джим взял игрушку из руки Фрэнки, несколько секунд смотрел на нее, потом произнес:

— Сержант Рок.[13]

После этого он положил фигурку в карман.

Фрэнки нахмурился.

— Отдай, — сказал он.

Руки его сжались в кулаки, и он с вызовом шагнул вперед.

Джим сказал:

— Постой, дай мне спросить у тебя кое-что. Когда этот бродяга видел задницу твоей матери…

— Прекрати про задницу моей матери, — сказал Фрэнки и сделал еще один шаг вперед.

— …она выглядела вот так? — закончил Джим и раскрыл журнал на вкладке.

Фрэнки, увидев фотографию, как-то сразу обмяк. Он поднес руки к щекам и частично закрыл пальцами глаза.

— О нет, — протянул он, не отрывая глаз от фотографии.

— О да, — сказал Джим, затем вырвал страницу с фотографией большой задницы и протянул ее Фрэнки. — Это награда за храбрость, проявленную тобой в сточной трубе.

Фрэнки дрожащей рукой взял вырванную страницу, не отводя глаз от фотографии. Потом он поднял глаза и сказал:

— Дай посмотреть журнал.

— Не могу. Это вещественное доказательство «А». Нельзя, чтобы на нем остались твои отпечатки.

Он скрутил журнал в трубочку и сунул его под мышку, как это делал мистер Манджини со своей газетой, возвращаясь каждый вечер с работы.

Следующие часа два мы провели в поисках других улик вокруг школьного поля и в лесу, но Джордж потерял след, и в конце концов мы отправились домой. На каждом перекрестке Фрэнки доставал из заднего кармана выдранную страничку и разглядывал ее. Мы оставили его перед домом миссис Гримм — он стоял и гладил фотографию так, словно то была живая плоть, а не глянцевая бумага.

Драный город

Когда мы подошли к дому, Джим выслал меня вперед — разведать обстановку. Мама должна была вернуться еще часа через два, а Бабуля и Дед были на своем месте. Мэри я не увидел, но это не имело значения.

Наверху в своей комнате Джим поднял половицу и засунул под нее журнал.

— Во, — сказал он и повернулся. В руках у него была толстая тетрадь в черно-белом переплете. — Это для расследования. — Он подошел, протягивая тетрадь мне. — Запиши все, что случилось до сих пор.

Я взял у него тетрадь и кивнул, а потом спросил:

— А что ты будешь делать с солдатиком?

Джим вытащил зеленого воина из кармана.

— Догадайся.

— Драный город?

— Именно.

Мы вышли из комнаты — Джим впереди, я за ним — и спустились по лестнице, пройдя через гостиную в коридор, который вел в спальни первого этажа. В конце коридора была дверь. Джим открыл ее, и мы по скрипящим ступенькам сошли в сумеречную сырость подвала.

Подвал освещался одной голой лампочкой с выключателем-шнурком. Еще немного света проникало внутрь через четыре окошка. Пол и стены были из некрашеного бетона. Лестница разделяла подвал на две части, а позади нее висела занавеска, откинув которую можно было пройти из одной половины в другую. По центру помещения выстроились шесть металлических опор в четыре дюйма толщиной, поддерживавших потолок.

Здесь, в этих подземных сумерках, было тепло зимой и прохладно летом, а к запаху материнских масляных красок и скипидара примешивался аромат сосны и стекла от рождественских украшений, сваленных в углу. Это была сокровищница старинных вещей, обломков прошлого, забытых предметов. Все это лежало на полках или вдоль стен, покрытое тонким слоем подвальной пыли, бетонной перхоти, укутанное вуалью паутины с паучьими яйцами на ней.

На массивном деревянном верстаке Деда, снабженном тисками, стояли банки из-под кофе с ржавыми гайками, болтами и гвоздями, лежали рубанки, напильники, гаечные ключи, уровни с их навечно запаянными в стекло маленькими желтыми пузырьками. А поверх всей этой беспорядочной кучи инструментов, словно брошенной в разгар капитальнейшего из всех ремонтов, лежала удлиненная, изогнутая джонка, вырезанная из бычьего рога. У нее были паруса цвета опаленной бумаги, сделанные из тонких костяных пластин, а экипаж был представлен маленьким человечком из черного рога, который одной рукой держался за румпель; на голове его была широкополая рабочая шляпа. Дед говорил, что купил эту диковинку в Сингапуре, когда путешествовал по миру на торговом судне. Продала ему эту лодочку женщина, которая, взяв яйцеобразный кристалл, показала Деду мою мать — маленькую танцующую девочку — за много лет до ее рождения.

К трубе, которая проходила вдоль дальней стены, а где-то за пределами дома соединялась с городской канализацией, были прислонены картины мамы: «Снега Килиманджаро», автопортрет в темном коридоре со мной — еще младенцем — на руках, цветущие кусты дендрария Баярда Каттинга,[14] марина и вид на мост Каптри.[15] Все цвета были приглушенными, изображения проявлялись в поле зрения медленно, словно призраки, приближающиеся к зрителю из тумана.

Книжный шкаф, прислоненный к перилам лестницы с правой стороны, был битком набит отцовскими книгами по математике и тетрадями, каждый дюйм которых был заполнен цифрами и странными карандашными значками, сделанными его рукой: казалось, отец много лет выводил уравнение, которое покончило бы со всеми уравнениями. Я помню множество желтых журналов — на обложке каждого в овальной рамке помещался портрет какого-нибудь знаменитого и давно умершего гения. Мне хотелось узнать о них побольше, но когда я достал с полки и раскрыл один из журналов, оказалось, что его тайный язык мне недоступен.

В середине правой от лестницы части пола стояла школьная парта, сделанная как одно целое с сиденьем; под столешницей имелась полка для книг. Пользуясь ими, Мэри играла в школу, куда ходил Микки — ее альтер эго. Иногда, зная, что она затеяла эту игру, я открывал дверь в коридоре и слушал удивительно разные голоса учительницы, миссис Харкмар, одноклассников Санди Грэма и Салли О'Малли и, естественно, Микки, который знал ответы на все вопросы.

Чуть дальше, в темноте, рядом с мазутной горелкой, стоял небольшой столик, а на нем — шкатулка из-под елея с дверцами ручной резьбы и медным крестом на вершине. Мы понятия не имели, что такое елей, но Джим сказал мне, что это «чертовски святая штука», и если открыть дверцу, то оттуда выскочит Святой Дух и удушит тебя, а когда потом найдут твое тело, выглядеть все будет так, будто ты подавился собственным языком.

Слева от лестницы, под единственной голой лампочкой — миниатюрным солнцем, можно было видеть Драный город, творение Джима. Одно время отец подумывал купить нам электрическую железную дорогу. Мы поехали в магазин и купили козлы для пилки дров — четыре штуки, а к ним самый большой кусок фанеры, какой удалось найти. Отец установил на козлы фанеру, чтобы на ней разместить железную дорогу, но тут случились денежные затруднения, и сооружение некоторое время стояло в подвале, пустое и неприкаянное. Но вот как-то раз Джим принес домой груду всякого хлама, подобранного им рано утром во время разноски газет. Это был день вывоза мусора, а Джим разносил газеты до приезда мусорщика. С помощью кофейных банок, старых обувных коробок, деталей поломанной бытовой техники, коробочек из-под мятных леденцов, пуговиц, одноразовых стаканчиков, бутылок и другого мусора он принялся создавать копию нашего квартала и прилегающих территорий. Он непрерывно добавлял что-нибудь то с одной, то с другой стороны.

Начал Джим с того, что нарисовал темно-серой краской дорогу, которая шла от Хаммонд-лейн, а потом огибала школу. Школьный корпус он изготовил из обувной коробки: прорезал окна, установил перед строением флагшток, сделал «ватрушку», баскетбольные площадки и поля. На здании черным маркером было аккуратно написано «Фабрика дебилов». Остальную часть фанеры Джим закрасил зеленым, что символизировало траву, и на этом фоне выделялось лесное озеро — темно-синий овал, покрытый блестками.

Я оставил Джима внизу за созерцанием его миниатюрного мира, а сам возвратился наверх, чтобы записать отчет о нашем расследовании.

Утопленник

Я сидел за столом в своей комнате, с карандашом в руке. Передо мной лежала открытая тетрадь, а взгляд мой был устремлен в окно — я пытался припомнить подробности всего связанного с бродягой. Тут были и старая приставная лестница, и отпечаток, который, как земляной слоеный пирог, лежал в розовой шляпной коробке внутри сарая. Я мог бы начать с миссис Конрад и ее задницы. Или с ее вопля.

Но я так толком и не понимал, с чего начать. Хотя с шести лет я любил читать и писать, к отчету о расследовании душа у меня не лежала. Потом через раскрытое окно я услышал, как у Фарли со скрипом открылась и захлопнулась задняя дверь с москитной сеткой. Я поднялся и подошел к окну — посмотреть, что там такое. И увидел мистера Фарли, который нес стакан виски в одной руке и полотенце в другой. На его желто-белом дряблом теле не было ничего, кроме плавок. Голова Фарли казалась слишком тяжелой для мускулов шеи — она наклонилась вперед, отчего возникало впечатление, будто он обронил что-то в траву и теперь ищет.

У Фарли был детский каркасный бассейн, размером побольше надувных, но всего в три фута глубиной и разве что восемь в длину. Мистер Фарли поставил стакан на садовый столик, накинул полотенце на самую толстую ветку вишневого дерева, скинул сандалии и опасливо коснулся ногой водной глади.

Фарли протралил всю поверхность, просматривая каждый дюйм — нет ли там жуков и пчел, проскочивших через постоянно работающий фильтр, маленький и шумный. Он ухватил пальцами ноги несколько почерневших вишневых листьев на дне и выкинул их во двор. Только после этого Фарли осторожно сел — вода поднялась, укрывая его брюшко, впалую грудь и обвислые плечи, пока над поверхностью не осталась одна голова. Потом он медленно сделал нырятельное движение, поджав ноги под себя. Руки он распростер в стороны, ноги выпрямил, и его спина появилась над поверхностью, а лицо исчезло под водой, оставив после себя лишь яркий пузырь.

Так Фарли завис на несколько мгновений. Тело его вытянулось в середине бассейна, а потом наступил миг, когда жесткие контуры тела исказились под натиском смерти: руки медленно погрузились под воду, а туловище скрутилось, как пережаренный блинчик. Из мистера Фарли и вправду мог бы получиться неплохой утопленник. Я спрашивал себя — оставил ли он открытыми глаза, которые в таком случае разъедает хлорка, или же закрыл, чтобы еще глубже погрузиться в свой сон.

Я снова уселся за свой стол, но вместо отчета о расследовании стал писать о мистере Фарли. Рассказав, как он вошел в бассейн и якобы утонул, я занес на бумагу и два других случая, которые помнил. Первый касался его старшего сына, Грегори, — тот после этого уехал из дома. Когда парень был помладше, Фарли, который работал инженером и делал всякие штуки для полетов в космос, пытался заинтересовать своего сына астрономией и наукой. А мальчишка хотел быть художником. Мистер Фарли не одобрял этого желания. Перед тем как Грегори навсегда уехал из дома, его отец сделал гигантское яйцо из гипса и установил в саду позади дома. Оно простояло там несколько месяцев под дождем, ветром и солнцем и наконец позеленело. На следующий день после того, как астронавты прогулялись по Луне, мистер Фарли размолотил это яйцо кувалдой так, что от него и следа не осталось.

Второй случай произошел в тот день, когда мы с отцом граблями очищали от листьев газон перед домом. Дверь соседского дома внезапно открылась, и появился, чуть покачиваясь, мистер Фарли со стаканом виски в руке. Мы с отцом замерли с граблями в руках. Мистер Фарли принялся осторожно спускаться. На каждой ступеньке ноги под ним подгибались все сильнее, пока его колени не коснулись травы. Несколько мгновений он пребывал в таком коленопреклоненном положении, а потом рухнул лицом на землю. Все это время, даже лежа лицом на земле, он держал стакан с виски над головой, как человек, который плывет через реку и пытается не замочить пистолет. Я заметил, что из стакана не пролилось ни капли. Заметил это и мой отец, который посмотрел на меня и прошептал: «Высший класс».

Я отложил карандаш и с чувством исполненного долга закрыл тетрадь. У Джима был его Драный город, у Мэри — ее вымышленный мир, у моей матери — вино, у отца — три работы, у Бабули — карты, у Деда — мандолина. А я решил писать не об отпечатке подошвы или вопле миссис Конрад, а заполнить тетрадь рассказами о жизни моих соседей и создать между двумя переплетами свой собственный Драный город.

Спустившись в подвал, чтобы сообщить Джиму о своем решении, я обнаружил, что он держит пластмассового солдатика у лампы. Вокруг глаз солдатика были нарисованы большие белые круги, а его руки, прежде державшие автомат и гранату, теперь были отрезаны. Вместо них из обрубков опасно — острыми кончиками наружу — торчали булавки.

— Посмотри-ка, эта краска светится в темноте, — сказал Джим, устанавливая фигурку на доску между нашим домом и домом Конрадов.

Он простер руку над Драным городом и дернул за шнурок лампы. В подвале воцарилась темнота.

— Глаза, — произнес мой брат.

И я, посмотрев вниз, в темноте рукотворного города увидел два кружочка на лице солдатика. От этого зрелища у меня мурашки побежали по коже — вид был словно в кошмарном сне.

Джим стоял, молча восхищаясь своим творением. Наконец я сказал ему о том, что решил делать с тетрадкой. Я думал, он разозлится на меня за то, что я не исполняю его приказ.

— Хорошая мысль, — одобрил он. — Подозреваются все.

Он ходит по земле

В субботу, ближе к вечеру, мы с Мэри сидели в кустах форзиции, и я читал ей то, что записал в своей тетради. Тем утром я ни свет ни заря отправился на велосипеде прочесывать окрестности — не попадется ли мне на глаза новый подозреваемый, которого можно описать. На глаза мне попались миссис Харрингтон, прозванная мной Колоссом за необъятную талию, и Митчелл Эриксон — парнишка, который родился в один день со мной и на каждом школьном мероприятии играл на своем аккордеоне «Испанскую даму».[16]

Я выложил все это Мэри, начав с мистера Фарли. Читал я тем же быстрым шепотом, каким пересказывал ей главы приключений Перно Шелла. Мэри была благодарной слушательницей. Она сидела спокойно, лишь кивая время от времени: точно так же она делала, когда Дед разбирался со своими лошадьми. Каждый кивок говорил мне, что она приняла и переварила информацию вплоть до этого момента. Ее явно не опечалило то, что умер тщедушный картофелеголовый муж миссис Харрингтон, и она не рассмеялась, слушая мое описание улыбки Митчелла, кланявшегося в ответ на жидкие аплодисменты. Кивок сообщал, что она подводит итог моим усилиям, а мне от Мэри больше ничего и не было нужно.

Когда я закончил и закрыл тетрадь, она несколько мгновений хранила молчание, потом посмотрела на меня и сказала:

— Я поставлю миссис Харрингтон на место.

В этот момент нас позвала мать. Поскольку то был уик-энд, отец только-только вернулся с работы и настала пора отправляться к тетушке Лауре. Мы забрались в наш белый «шевроле-бискейн» — я с Джимом на заднем сиденье, Мэри между нами. Отец ездил с открытым окном, локоть его торчал наружу, пальцы играли сигаретой. Я не видел его целую неделю; выглядел он уставшим. Отрегулировав зеркало заднего вида, отец посмотрел на нас и улыбнулся.

— Все на борту, — сказал он.

Больница Святого Ансельма находилась где-то на северном берегу Лонг-Айленда, почти в часе езды от нас. Поездка обычно проходила в серьезной атмосфере, но иногда отец включал для нас радио, а если был в хорошем настроении, то рассказывал какую-нибудь историю из своего детства. Больше всего мы любили рассказы про древнего рабочего конягу, который был у отца и его брата в Амитивилле. Этого конягу грязно-белой масти с глубокой седловиной звали Пегасом, и был он убийственно медлителен.

Больница не принадлежала к числу этих современных сооружений — одно-единственное здание, вокруг которого витает слабый запах мочи и хлорки. Нет, Святой Ансельм напоминал городок из рассыпанных посреди леса маленьких каменных замков; это было какое-то сказочное нагромождение гигантских гранитных лестниц, дубовых дверей, витражей и полуосвещенных петляющих коридоров, в которых гулко отдавались шаги. В гуще тополей стояла изогнутая бетонная скамейка, а перед ней — фонтан с пеликаном, который пронзал клювом собственную грудь. Из раны хлестала вода. Но самым необычным казалось то, что, кроме пациентов и старого согбенного доктора Хасбита с кустистыми седыми баками, все остальные здесь были монахинями.

Я никогда прежде не видел столько монахинь сразу. На всех были просторные одеяния черного цвета и плотно прилегающие к голове шапочки. Если вы встречали одну из них в прохладных сумерках, а глаза еще не успели привыкнуть к темноте, то возникало впечатление, будто в воздухе само по себе плывет лицо. Монахини двигались по больнице в полном молчании, и лишь изредка кто-нибудь из них улыбался вам, проходя мимо. Это место было обиталищем Бога. Я не мог отделаться от мысли, что нашу тетушку сделали пленницей, что она заколдована, как Спящая красавица, и однажды в счастливую субботу мы ее спасем.

Обычно нам не разрешалось сопровождать родителей туда, где содержалась тетушка Лаура. Джим оставался за старшего, и все мы получали по четверть доллара на газировку. Мы знали, что если спуститься по винтовой лестнице, которая вела вниз, в «каменный мешок», как я называл его про себя, то обнаружится комнатка с автоматом для продажи лимонада, двумя столиками и стульями. Обычно наше времяпрепровождение сводилось к тому, что мы спускались в эту комнатку, пили газировку, а потом усаживались на скамейку перед фонтаном и два часа смотрели, как истекает водой пеликан. Но в тот день, после того как мы все выпили, Джим показал мне на дверь в задней стене буфетной комнатки — прежде я ее никогда не замечал.

— Как ты думаешь, что там? — спросил он, подходя к двери.

— Ад, — отозвалась Мэри.

Джим повернул ручку, распахнул дверь и отпрыгнул назад. Мы с Мэри слезли со стульев и встали у него за спиной. Нам открылась лестница, ведущая вниз; сводчатый проем с изогнутыми стенами напоминал кирпичный водосток. Сама лестница была не освещена, но откуда-то снизу пробивался слабый свет. Джим повернулся и окинул нас взглядом:

— Приказываю следовать за мной.

После долгого спуска перед нами оказалась комната с низким потолком, бетонным полом и рядом скамеек, уходившим в темноту. Спереди, у выхода на лестницу, располагался небольшой алтарь, а над ним висела огромная картина в золотой раме. Тусклый свет, который мы видели сверху, исходил от единственной лампочки: она освещала картину, на которой Иисус и Дева Мария сидели у лесного озерка. Аквамариновое платье Марии сияло, глаза обоих в буквальном смысле излучали сияние. Они улыбались, и казалось, что их волосы колышутся, как и листья на заднем плане.

— Идем назад, — сказал я.

Мари немного подалась к лестнице, и я двинулся за ней.

— Секунду, — вмешался Джим. — Глядите-ка — святое семейство на рыбалке.

Мы услышали шуршание материи, потом что-то звякнуло о деревянную скамью у нас за спиной. Я подпрыгнул, и даже Джим повернулся с выражением испуга на лице.

— Замечательная сцена, правда? — раздался мягкий женский голос.

Из темноты появилась монахиня, чье лицо среди массы черного одеяния было таким молодым и прекрасным, что я смешался. Она улыбалась. Руки у нее были бледные и изящные. Пройдя мимо нас и поднявшись на алтарь, монахиня подняла одну из них.

— Только вы не должны упускать из вида, о чем говорит эта картина, — сказала она, протягивая руку к полотну. — Видите вот это? — И монахиня повернулась к нам.

Мы кивнули, уставившись туда, куда указывала ее рука, — на лес позади Марии и Иисуса.

— И что вы видите?

Джим подошел поближе и чуть погодя ответил:

— Глаза и улыбку.

— Там кто-то есть в лесу, — сказал я, приглядевшись.

— Кто-то темный следит за ними из леса, — уточнила монахиня. — Кто же это?

— Дьявол, — ответила Мэри.

— Умница, — похвалила ее монахиня. — Это Сатана. Видите, как это напоминает сцену в райском саду? Так вот, художник хочет сказать нам, что Адам и Ева подвергались искушению и умерли, как и наш Спаситель со Своей матерью. Как умрем все мы.

— А почему он прячется? — поинтересовался Джим.

— Выжидает подходящего момента, чтобы нанести удар. Он умен.

— Но дьявола нет, — сказал Джим. — Мне об этом говорил отец.

Она мило нам улыбнулась.

— О нет, дьявол есть, дитя мое. Я его видела. Если будешь невнимателен, он тебя заберет.

— До свидания, — пробормотала Мэри, затем взяла меня за руку и потащила к лестнице.

— А как он выглядит? — задал вопрос Джим.

Я не хотел там оставаться, но был не в силах пошевелиться. Я думал, что монахиня рассердится, но ее улыбка, напротив, стала еще явственнее, а лицо из приятного сделалось пугающим.

Мэри потащила меня за руку, и мы побежали вверх по лестнице. Даже не остановившись в буфетной, мы преодолели следующий пролет, выскочили на улицу и остановились только возле скамейки у фонтана. Некоторое время мы ждали там, загипнотизированные струями воды, пока наконец не появился Джим.

— Вы, цыплята, будете повешены за бунт, — сказал он, подойдя к нам.