Чернее черного

Женщина кивнула, и еще раз, и еще, как будто никак не могла накиваться. Муж прошептал ей:

— Ирис, ты помнишь — первая жена Эдди?

Микрофон подхватил его шепот.

— Помню, помню, — пробормотала она и схватила мужа за руку. Слышно было ее взволнованное дыхание, чуть ли не биение ее сердца.

— У нее для вас посылка, — сообщила Эл. — Нет, погодите, даже две.

— Она подарила нам два подарка на свадьбу. Электрическое одеяло и простыни.

— Ну, — сказала Эл, — если Ирис доставила вам столько теплых и приятных минут, думаю, вы вполне можете доверить ей своего ребенка. — Она обратилась к зрителям: — Как по-вашему?

Редкие хлопки превратились в стройные аплодисменты. Женщина снова зарыдала. Эл подняла руку. Повинуясь гравитационной аномалии, везучие опалы взмыли вверх и упали. Настало время для эффектного финала.

— И он хочет, чтобы вы знали, этот ваш маленький мальчик, который теперь прекрасный молодой мужчина, что в мире духов он носит имя, которое вы выбрали для него, которое вы собирались ему дать… если бы, если бы он, если бы родился мальчик. Это имя, — она сделала паузу, — поправьте меня, если я ошибусь, это имя — Алистер.

— Это правда? — спросил муж-здоровяк.

Он по-прежнему говорил в микрофон, хотя и не осознавал этого. Женщина кивнула.

— Вы не ответите мне? — ласково спросила Эл.

Мужчина прочистил горло и заговорил прямо в микрофон.

— Алистер. Она говорит, это правда. Такое имя она выбрала. Да.

Не глядя, он передал микрофон соседу. Женщина вскочила, и муж повел ее из зала, словно она не могла идти сама; ко рту женщина прижимала платок. Они вышли под свежий взрыв аплодисментов.

— Стероидное бешенство, я полагаю, — сказала Эл. — Ты ее мускулы видела? — Она сидела в своей кровати в гостиничном номере и мазала лицо кремом. — Послушай, Кол, ты отлично знаешь, я уже сталкивалась со всем, что может произойти на сцене. Я могу справиться. Могу выдержать. Я не хочу, чтобы ты переживала.

— Я не переживаю. Я просто думаю, что стоит обратить на это внимание. Первый раз тебя угрожали избить.

— Первый раз за время нашего сотрудничества — может быть. Из-за этого я и перестала работать в Лондоне, — Эл откинулась на подушки, закрыв глаза, отбросила пряди со лба, и Колетт увидела рваный шрам у самой кромки волос, мертвенно-белый на кремовой коже. — Кому это нужно? Каждый вечер — драка. Клиенты хватают тебя своими лапами, когда ты пытаешься смыться, и ты опаздываешь на последний поезд домой. А я не люблю ночевать вне дома. Сама знаешь, Кол.

Ездить по ночам она тоже не любит, так что когда они выбираются за пределы кольца М25, остается только одно — взять где-нибудь номер на двоих. Система «постель и завтрак» их не устраивает, потому что Эл не дотянет до завтрака, так что они предпочитают гостиницы, в которых готовят ночью. Иногда они берут готовые бутерброды, но Эл не видит ничего веселого в том, чтобы сидеть в четыре утра в гостиничной кровати и ковыряться пальцем в треугольной пластиковой коробке, пытаясь выудить кусок размякшего хлеба. В гостиничных номерах так много печали, впитанной обивкой, так много одиночества, вины и сожаления. И призраков тоже много: усатые горничные, ковыляющие по коридорам на больных ногах, пьяные ночные портье, сгоревшие на работе, постояльцы, утонувшие в ваннах или умершие от удара в постелях. Перед тем как войти, Элисон останавливается на пороге и принюхивается к атмосфере, вдыхает ее, и глаза ее неуверенно обшаривают комнату. Не раз Колетт приходилось пулей лететь вниз, к стойке администратора, и просить другой номер. «Что-то не так?» — спрашивали ее (иногда добавляя «мадам»), и Колетт, напряженная от враждебности и страха, отвечала: «А вам какое дело?» Она всегда с блеском выполняла свою миссию: спровоцируйте ее, и она выплеснет не меньше агрессии, чем девица в безрукавке цвета хаки.

Элисон предпочитает отели новые и безликие, принадлежащие какой-нибудь солидной сети. Она ненавидит историю: если только ее не показывают по телевизору, надежно упрятав за стекло. Она не скажет «спасибо» за ночь в комнате со стропилами. «Черт бы побрал семейные гостиницы», — утомленно выдала она как-то раз, битый час сражаясь со старым трупом в простыне. Мертвые все таковы: дай им клише, и они уцепятся за него. Им нравится досаждать живым, портить их сладкий сон. Они пинали Эл и ныли, пока у той не начинали болеть уши, они трещали у нее в голове, и бывали вечера, такие, как сегодняшний, когда ее голова словно колыхалась на мягком стебле шеи.

— Кол, — простонала она, — будь хорошей девочкой, поищи в сумках, может, найдешь мой лавандовый аэрозоль. Голова раскалывается.

Колетт опустилась на колени и поискала где велено.

— Та женщина в самом конце, та пара с выкидышем — урони булавку, и то слышно было бы.

— «Найдешь булавку — подбери и тем удачу примани».[7] Так говорила моя мама. Но у меня никогда не получается. Находить булавки. Или деньги на улице, — призналась Эл.

Это потому, что ты такая толстая, что собственных ног не видишь, подумала Колетт. Вслух она спросила:

— Как ты проделала ту штуку с именем? Когда ты распиналась насчет материнской любви, меня чуть не стошнило, но, надо признать, в конце ты всех сделала.

— Алистер? Ну конечно, если бы его звали Джон, ты бы меня не похвалила. Сказала бы, что это одна из моих удачных догадок. — Она вздохнула. — Послушай, Колетт, что мне тебе ответить? Парень стоял там. Он знал, как его зовут. Как и большинство людей.

— Мать, она, наверное, повторяла его имя в уме.

— О да, я могла выудить его у нее из головы. Я знаю, это твоя теория. Чтение мыслей. О боже, Колетт. — Эл скользнула под покрывала. Закрыла глаза. Голова ее вновь упала на подушки. — Думай что хочешь, если тебе так проще. Но ты должна признать, что иногда я говорю людям вещи, которые им еще предстоит узнать.

Она ненавидела эту фразочку Эл: «Думай что хочешь, если тебе так проще». Как будто она ребенок и ей рано знать правду. Эл лишь казалась глупой — это было частью ее игры. На самом деле она слушала «Радио-4»[8] в машине. У нее был хороший словарный запас, хотя на публике она его не применяла. Она была довольно серьезным и сложным человеком, а также глубоким — глубоким и скрытным: так считала Колетт.

Эл редко говорила о смерти. Когда они только начали работать вместе, Колетт думала, что словечко-другое должно соскользнуть, хотя бы потому, что Эл изо всех сил старается избежать этого. Иногда так и получалось; но в основном Эл говорила о переходе, она говорила о духах, она говорила о переходе в мир духов, то скучное царство, ни холодное ни жаркое, ни холмистое ни плоское, где мертвые, каждый в расцвете сил, заплутав в вечном полудне, проводят годы, в течение которых ни хрена не происходит. Мир духов, как Эл описывает его клиентам, это сад, или, точнее, некое общественное место на открытом воздухе: никакого мусора, совсем как в старомодных парках, и где-то вдалеке, за маревом, просматривается эстрада. Здесь мертвые рядами сидят на скамейках, семьи чинно гуляют по гравийным дорожкам между клумбами, где ни единого сорняка, лишь напоенные солнцем цветы покачивают головками, источающими аромат одеколона, а по лепесткам их ползают пушистые, смышленые, безобидные пчелы. Мертвые определенно попахивают пятидесятыми или, может быть, началом шестидесятых, они опрятны, и респектабельны, и не воняют фабриками — словно родились после изобретения нейлоновых рубашек и внутренней канализации, но до сатиры, и уж точно до секса. Вечные кубики льда (необычных форм) звенят в их бокалах, поскольку век заморозки уже наступил. Они устраивают пикники, где едят серебряными вилками — исключительно для удовольствия, ибо никогда не чувствуют голода и никогда не толстеют. Ветра не дуют там, лишь ласковый бриз, температура держится в районе умеренных 71° F — это английские мертвые, и шкала Цельсия у них пока не в ходу. На пикниках все делится по-братски. Дети никогда не ссорятся и не разбивают коленки: что бы ни происходило с ними на земле, теперь физические травмы исключены. Ни солнце не печет их днем, ни луна — ночью; никаких покраснений или веснушек, никаких изъянов, которые летом делают англичан столь неэлегантными. Всегда воскресенье, но магазины открыты, хотя никому ничего не нужно. Звучит тихая мелодия, на Баха не слишком похоже, возможно, Воан-Уильямс,[9] и на ранних «Битлз» тоже смахивает; птички подпевают музыке в изумрудных ветвях вечнозеленых деревьев. У мертвых нет чувства времени, нет четкого чувства места, они за гранью географии и истории, говорит она своим клиентам, пока кто-нибудь вроде нее не настроится на их волну. Среди них нет ни стариков, ни больных, ни слишком юных. У всех свои зубы — или дорогие протезы, если свои были некрасивы. Их поврежденные хромосомы пересчитаны и перетасованы в правильном порядке; даже у ранних выкидышей нормальные легкие и целая шапка волос. Разрушенные печени заменены на здоровые, так что их владельцы еще не выпили свой последний стаканчик. Больные легкие вдыхают дым личных сигарет Боженьки с низким содержанием смол. Перси с раковыми опухолями спасены из мусорных контейнеров хирургов и цветут, словно розы, на грудных клетках призрачных дам.

Эл открыла глаза.

— Кол, ты здесь? Мне снилось, что я есть хочу.

— Позвонить, чтоб сэндвич принесли?

Она задумалась.

— Раздобудь мне ветчины на сером хлебе. Из непросеянной муки. Капельку горчицы — французской, а не английской. Дижонской — скажи, что она в буфете слева, на третьей полке. Спроси, сырная тарелка у них есть? Я бы не отказалась от ломтика бри и гроздочки винограда. И еще пирожное. Не шоколадное. Кофейное, может быть. Грецкие орехи. У него сверху грецкие орехи. Два по краям и один в центре.

По ночам Эл вылезала из постели, ее гигантский силуэт заслонял свет, сочившийся через окно из двора отеля; сия внезапная темнота и пробуждала Колетт, она поворачивалась и видела очертания Эл в шифоне и кружевах на фоне мерцания ночника. «Что случилось, что тебе нужно?» — бормотала Колетт, потому что никогда не знаешь, что происходит, может, и ничего особенного, но все же… Иногда Эл хотела шоколадку из сумки, иногда она переживала боль рождения или шок автокатастрофы. Они могли проводить без сна минуты или часы. Колетт выскальзывала из постели, наливала воду в пластмассовый чайник и втыкала шнур в розетку. Иногда вода так и не закипала, и Эл отвлекалась от своих страданий и спрашивала: «Ты воткнула его в розетку, Кол?», и та шипела, да, да, и трясла проклятую штуку так сильно, что вода выплескивалась из носика; и довольно часто это помогало: ну, значит, гнев, говорила Эл, ничуть не хуже электричества. Затем, пока Эл, шатаясь, ковыляла в ванную, чтобы блевануть в раковину, Колетт искала пыльные чайные пакетики и коробочки с молоком, и наконец обе садились рядом, обхватив ладонями гостиничные чашки, и Эл бормотала:

— Колетт, не знаю, как ты все это делаешь. Ты так терпелива. Эти бессонные ночи…

— О, ну знаешь, — шутила она. — Если бы у меня были дети…

— Я благодарна тебе. Возможно, я этого не показываю. Но это правда, дорогая. Не знаю, где бы я сейчас была, если бы мы не встретились.

В такие минуты Колетт сопереживала ей, она не была совсем уж бесчувственной, хотя жизнь сделала для этого многое. Черты лица Эл смягчались и расплывались, как и ее голос. Вокруг глаз у нее были черные круги, как у панды, от вечернего макияжа, как бы усердно она его ни снимала ватными дисками; и когда она извинялась за неудобства, связанные со своей профессией, в ней появлялось что-то по-детски непосредственное. Для особенно плохих ночей Колетт брала с собой бренди, чтобы снять приступы тошноты и боли. Садясь на корточки, чтобы запустить руку в свою командировочную сумку, она думала: Эл, не оставляй меня, не умирай, не оставляй меня без работы и крыши над головой. Ты — тупая корова, но я не хочу сражаться с этим миром один на один.

И после того как ночь более или менее была испорчена, они бок о бок, на соседних кроватях, боролись с бессонницей примерно до половины восьмого. Что бы ни происходило ночью, сколько бы раз Колетт ни вскакивала и ни ложилась снова, простыни на ее кровати оставались туго натянутыми, словно ее тело было совершенно плоским. Постель Эл чаще всего выглядела так, как будто в ней произошло землетрясение. На полу, рядом с тапочками, стояли тарелки с блеклыми половинками помидоров и раскрошенными чипсами, на блюдце лежали холодные мокрые пакетики чая, странные серовато-белые ошметки, точно духи кипяченой воды, плавали на дне чайника. Колетт включала утренние новости, чтобы заглушить шум машин за окном, вздохи шин, гул далекого самолета, направляющегося в Лутон — или в Станстед, если он летел на восток. Эл со стонами поднимала тело с развалин кровати и начинала сложный процесс приведения себя в порядок; потом спускалась вниз, чтобы позавтракать. Колетт выставляла тарелки в коридор и начинала прибираться и укладывать сумки. Эл таскала с собой банный халат, и теперь он, мокрый и благоухающий после ванны, распирал чемодан; гостиничные халаты на нее не налезали, ей бы пришлось связать парочку вместе, как для сиамских близнецов. Она всегда брала в поездки две или три пары ножниц и набор для шитья, как будто боялась, что начнет расползаться по швам. Колетт паковала все это добро, затем убирала в чемодан везучие опалы, пересчитывала браслеты, аккуратно рассовывала кисти для макияжа в положенные петельки и гнезда, находила шиньон, вытаскивала из шкафа свои жалкие немнущиеся тряпки, складывала их пополам и бросала в свою сумку. Колетт не могла завтракать: дело в том, что, когда она была замужем за Гэвином, завтрак был излюбленным временем для ссор. Она искала, нет ли еще чая, и часто запасы в номере были столь скудны, что на ее долю оставался лишь «Эрл грей». Потягивая чай, она открывала жалюзи, за которыми лил дождь Домашних графств[10] или пресно светило солнце. Эл стучала в дверь, чтобы ее впустили — в таких местах всегда только один ключ, — и входила, толстая, обожравшаяся яиц-пашот. Она бросала критический взгляд на сумки и принималась, устыдившись, наводить на своей кровати видимость порядка, поднимая одеяла с пола и тихо чихая в процессе. Колетт лезла в свою сумку и бросала Эл антигистамины. «Воды», — просила Эл, сидя, словно до смерти устала, посреди жалких результатов своего труда. Потом говорила: «Стащи у них шапочки для душа», потому что, как утверждала она, «в наши дни эти штуковины не достать, сама знаешь, а их вполне можно использовать по два раза». Так что Колетт возвращалась в ванную, чтобы прикарманить шапочки для душа — шампуни и обмылки они оставляли, тут они вовсе не были скаредны или мелочны. И в голове у нее крутилось: уже 8.30, а Морриса нет, стащи шапочки для душа, посмотри за дверью ванной, 8.31, а его нет, выйди из ванной с жизнерадостной улыбкой на лице, кинь ворованные шапочки в сумку, выключи телевизор, спроси, ну что, пошли, что ли, 8.32 и Эл встает, 8.32, она бредет к зеркалу, 8.33, она перекладывает влажные чайные пакетики с блюдца в грязные чашки, Эл, говорит Колетт, что ты делаешь, давай поехали, ну пожалуйста… а потом она видит, как плечи Эл напрягаются. Не действия ее и не слова — грохот и проклятия, слышимые одной лишь Эл, вот что сообщает ей о приходе Морриса.

Это одна из немногих радостей в жизни Колетт — то, что он не всегда остается на ночь, когда они вне дома. Соблазны незнакомых городков слишком сильны для него, и это ее работа — находить для Морриса незнакомые городки. Он с легкостью уходит миль на пять от гостиницы. Его плотные кривые ножки неутомимы. Но придорожные мотели он не любит, бухтит, что там нечего делать, и обычно усаживается в углу номера, раздосадованный. Эл заорет на него, чтоб подобрал ноги, замолчит, и вид у нее будет разъяренный — Колетт останется лишь догадываться, чем он там занимается. Он жалуется также, если до вечерних развлечений ему приходится добираться на автобусе или попутке. Он говорит, что хочет быть уверенным, что, если понадобится, сможет вернуться через двадцать минут после закрытия баров. «Что он имеет в виду, если понадобится? — спросила как-то Колетт. — Что случится, если ты расстанешься с Моррисом? Ты умрешь?» О нет, ответила Эл, просто он обожает командовать. Я не умру, и он тоже. Хотя он уже умер, разумеется. И похоже, в те ночи, когда он развлекался в компании других подонков и забывал вернуться домой, ничего страшного с ним не случалось. Весь следующий день они обречены были терпеть его пивные шуточки и подцепленные фразочки.

Только начав работать с Эл, она не понимала насчет Морриса. Как она могла? Это выходило за пределы ее опыта. Она надеялась, что он просто свалит одной прекрасной ночью и больше не вернется; что с ним произойдет несчастный случай, его стукнут по голове, у него отшибет память и он не сможет найти обратную дорогу. Даже сейчас она часто думала, что, если сможет выгнать Эл из номера до роковой половины девятого, они перехитрят его, умчатся домой, оставив его позади, а он будет ругаться и богохульствовать, бродить среди машин на парковках, наклоняться и вглядываться в автомобильные номера. Но почему-то, как бы она ни старалась, они ни разу не опередили его. В последний момент, перетягивая свою тушу ремнем безопасности, Эл замирала. Моррис, говорила она, и защелкивала ремень.

Если бы Моррис был жив, как-то сказала ей Колетт, и вы были бы женаты, ты бы легко избавилась от него — развелась бы, и все. А если бы он и после развода доставал тебя, ты могла бы обратиться к адвокату и подать в суд. Ты могла бы добиться, чтобы ему запретили приближаться к тебе ближе чем на пять миль, например. Эл вздохнула и сказала, что в мире духов все куда сложнее. Ты не можешь так просто вышвырнуть своего проводника. Ты можешь попытаться уговорить его уйти. Ты можешь надеяться, что его отзовут или что он забудет вернуться домой. Но ты не можешь оставить его, это он должен оставить тебя. Ты можешь попробовать выгнать его. У тебя даже может получиться — на какое-то время. Но он вернется к тебе. Может быть, через годы. Он вернется в тот миг, когда ты будешь меньше всего его ждать.

Итак, подытожила Колетт, ты связана с ним крепче, чем если бы была замужем. Она смогла отделаться от Гэвина без адвоката и особых затрат — обошлось немногим дороже, чем усыпить животное. «Но сам он никогда не ушел бы, — сказала она. — Его и так все устраивало. Уйти пришлось мне».

В то лето, когда они познакомились, Колетт предложила: а не написать ли нам книгу? Я могу записывать наши разговоры, сказала она.

— Ты объяснишь мне свое паранормальное видение мира, а я набросаю его на бумаге. Или могу взять у тебя интервью на магнитофон.

— А мы справимся?

— Почему нет? Ты привыкла управляться с магнитофоном. Ты же каждый день им пользуешься. Начитываешь кассеты для клиентов. В чем проблема?

— Они жалуются, вот в чем. На кассетах слишком много дерьма.

— Ты ведь не о своих предсказаниях? — спросила шокированная Колетт. — Они, конечно, не на них жалуются?

— Нет, на все остальное — на разные помехи. Духи вмешиваются в разговор. Да еще этот свист и лязг из мира иного. Клиенты думают, мы тихо-мирно говорили с глазу на глаз, но когда они слушают запись, там какие-то парни пердят да харкают, иногда еще музыка, или женщина завизжит, или просто что-то шумное происходит.

— Например?

— Ярмарки. Парады. Расстрелы. Канонады.

— Никогда с этим не сталкивалась, — сказала Колетт. Она расстроилась, осознав, что ее блестящая идея потерпела крах. — Я прослушала кучу кассет с консультаций медиумов, но никогда не слышала больше двух голосов одновременно.

— Ничего удивительного, — вздохнула Эл. — Мои друзья, похоже, с этим не сталкиваются. Ни Кара, ни Джемма, никто из девочек. Думаю, мне просто достается больше активных сущностей. Так вот, насчет кассет: ты сможешь разобрать слова?

— Честное слово, смогу. Если как следует возьмусь за дело. — Колетт выпятила подбородок. — Твоя приятельница Мэнди написала книгу. Она приторговывала ей, когда я заезжала к ней Хоув. До того как познакомилась с тобой.

— Ты купила у нее книгу?

— Она мне ее подписала. «Наташа», вот как. «Наташа, медиум звезд». — Колетт фыркнула. — Если она смогла, то и мы сможем.

Эл ничего не сказала. Колетт ясно дала понять, что у нее нет времени на Мэнди, а ведь Мэнди — для публики Наташа — была одной из самых близких ее сестер по духу. Она такая умная, думала Эл, и язык у нее хорошо подвешен, и она знает, что мне приходится терпеть с этими призраками. Но Колетт уже начала вытеснять друзей из ее жизни.

— Ну так как? — спросила Колетт. — Мы можем опубликовать ее за свой счет. Продавать на эзотерических ярмарках. Что думаешь? Серьезно, мы должны попробовать. В наши дни кто угодно может написать книгу.

Три

Колетт присоединилась к Элисон в те дни, когда комета Хейла-Боппа,[11] подобно волану Господа нашего, воссияла над торговыми городами и спальными пригородами, над игровыми площадками Итона, над пассажами Оксфорда, над Уокингом и Мэйденхедом с их безумным движением, над забитыми въездами, съездами и развязками М4, над супермаркетами и загородными складами ковров, детскими садами и тюрьмами, гравийными карьерами, и станциями очистки сточных вод, и перепаханными зелеными полями Домашних графств. Родом из Аксбриджа, Колетт выросла в семье, механизма которой не понимала, и закончила среднюю школу, где ее прозвали Чудовищем. Если оглянуться назад, эта кличка казалась насмешкой над отсутствием у нее каких бы то ни было чудовищных качеств; в действительности она не выглядела никак — ни хорошо ни плохо, ни да ни нет, ни за ни против. На школьных фотографиях ее неопределенные черты не были ни мужскими ни женскими, а блеклые, коротко подстриженные волосы напоминали капюшон монаха.

Тело ее было плоским и бесполым; ей исполнилось четырнадцать, но в районе груди так ничего и не выросло. Лет в шестнадцать она начала стрелять бесцветными глазками, намекая: «Я — натуральная блондинка, знаете ли». На уроках английского ее хвалили за аккуратный почерк, а в математике она делала, как утверждали, постоянные успехи. На основах религии она пялилась в окно, словно ожидала увидеть индийских божеств, рассевшихся на корточках под зеленой сеткой забора. На истории ей предлагалось сопереживать страданиям тружеников хлопкопрядильных фабрик, рабов на плантациях и шотландских пехотинцев в битве при Флоддене — все они оставляли ее равнодушной. О географии она не имела вообще никакого представления, зато французский выучила быстро и смело говорила на нем с прекрасным аксбриджским акцентом.

Получив аттестат о среднем образовании, она продолжила учебу, поскольку не знала, что делать и куда идти, оказавшись за порогом школы. Но после расставания с девственностью и отъезда старшей сестры, оставившей ей свои комнату и зеркало, она почувствовала себя более определенной, более видимой, явственно присутствующей в мире. Она закончила школу с двумя посредственными оценками за экзамены повышенного уровня сложности[12] и об университете не думала. Мыслила она быстро, поверхностно и буквально, была крайне напориста и самоуверенна.

Она поступила в колледж секретарей — тогда еще не перевелись секретари — и обучилась стенографии, машинописи и элементарной бухгалтерии. Когда наступила эра компьютеров, она с легкостью адаптировалась, успешно освоив WordStar, WordPerfect и Microsoft Word. На своей второй работе, в области маркетинга, она применяла навыки составления и обработки электронных таблиц (Microsoft Excel и Lotus 1–2-3), а также создания презентаций в PowerPoint. После этого Колетт устроилась в крупную благотворительную организацию на должность администратора в отделе сбора средств. Она безупречно справлялась с подготовкой стандартных писем — неважно, используя dBase или Access, поскольку овладела обоими. Но хотя она умела работать со всеми необходимыми программами, ее манера разговаривать по телефону была холодной и слегка насмешливой и скорее подошла бы, как отметила в годовом отчете начальница Колетт, человеку, торгующему таймшерами. Это задело Колетт — она-то собиралась привнести в мир капельку добра. Она уволилась, получив превосходные рекомендации, и поступила на работу в фирму, занимающуюся организацией конференций и торжеств. Ей приходилось много путешествовать — как правило, в хвосте самолета, по четырнадцать часов кряду вкалывать в городах, которые она никогда не успевала посмотреть. Иногда она ломала голову: была ли я в Женеве? Это в Барселоне у меня взорвался дорожный утюг или в Данди?

В одной из командировок она и познакомилась с Гэвином, специалистом по внедрению программного обеспечения. У него не работала карточка-ключ, и он болтался у стойки портье в отеле в Ля Дефанс,[13] развлекая персонал своими жалкими познаниями во франглийском. Галстук он засунул в карман; вешалка с костюмом, переброшенная через левую руку, перекосила пиджак и оттянула рубашку. Она заметила черные волосы, торчащие из расстегнутого ворота рубашки, и капельки пота на лбу. Образцовый самец. Колетт подошла и вмешалась в разговор, уладив проблему. Тогда он казался благодарным. Только позже она поняла, что не могла придумать ничего хуже: представиться в момент его унижения. Он бы скорее предпочел провести ночь в коридоре, чем быть спасенным какой-то бабой, у которой над левой сиськой приколота ее собственная фотография. Но Гэвин все же пригласил ее выпить чего-нибудь в баре, вот только примет душ.

— Что ж, Колетт, — он прочитал ее имя на бедже. — Что ж, Колетт, а ты недурна.

Когда дело касалось его особы, чувство юмора изменяло Гэвину, то же относилось и к Колетт. Так что у них было кое-что общее. Оказалось, что у него родственники в Аксбридже и, как и она, он не рвался за пределы гостиничного бара, в город. Она не спала с ним до последней ночи конференции, потому что не хотела показаться дешевкой; но в изумлении вернулась в свой номер, уставилась на отражение в зеркале и повторила: Колетт, а ты недурна. У нее была матовая желтоватая кожа. Ее сероватые волосы нахально болтались на уровне подбородка, что несколько компенсировало отсутствие улыбки. Здоровые зубы. Прямые руки-ноги. Узкие бедра. Шелковые брюки прямого покроя скрывали крепкие ноги велосипедистки. Линию груди создавал бюстгальтер на косточках со съемными вкладками — хотя кому пришло бы в голову их снимать? Не отрывая глаз от собственного отражения, она подхватила груди руками. Гэвин получит ее целиком — все, что она может ему дать.

Они присмотрели квартиру в Уиттоне и решили, что она будет неплохим вложением средств. Аренда с правом выкупа, конечно, иначе Колетт сама как-нибудь составила бы нотариальный акт о передаче имущества. А так ей пришлось обзвонить юристов и сбить цену, затребовав предложения в письменном виде и выбрав самое выгодное. Как только они въехали, Гэвин предложил оплачивать счета пополам. Он сказал, что с детьми пока спешить не собирается. Она вставила спираль, поскольку таблеткам не доверяла: ей казалось, что побороть естество способно лишь механическое устройство. Позже он говорил: ты холодная, ты бессердечная, я хотел детей, но ты пошла, и воткнула в себя этот кусок ядовитого пластика, и ничего мне не сказала. Строго говоря, это не было правдой; она взяла у бывшей коллеги, занимающейся торговлей медицинским оборудованием, отраслевой журнал, вырезала статью на эту тему и сунула ее в задний карман мужниного портфеля, где, как она думала, Гэвин ее непременно обнаружит.

Они поженились. Люди женятся. Правление Тэтчер и Мейджора подходило к концу, и народ устраивал свадьбы, чтобы пустить пыль в глаза. Друзей у них не было, так что они пригласили всех, кого знали. Планирование свадьбы заняло шесть месяцев. Проснувшись в знаменательный день, Колетт ощутила настоятельную потребность сбежать по лестнице вниз и с воплем пронестись по улицам Уиттона. Вместо этого она выгладила и напялила на себя платье. Она была одна дома; Гэвин еще не вернулся с мальчишника, и она гадала, что делать, если он так и не объявится — выходить замуж за саму себя? Свадьба обещала быть изнурительной: веселись, коли уплачено. Чтобы отдохнуть после торжества, она забронировала десять дней на Сейшелах: вид на море, балкон, частный трансфер на такси и фрукты в номер по прибытии.

Гэвин, серого цвета и с мешками под глазами, явился в положенное время. После регистрации они отправились в гостиницу в Беркшире, с форелью в стремительном ручье, мушками в витринах вдоль стен бара и стеклянными дверьми, выходящими на террасу. Ее фотографировали у каменной балюстрады, и маленькие племянницы Гэвина держали ее юбки. У них был шатер и оркестр. Гравадлакс[14] с укропным соусом, сервированный на черных тарелках, и курица, напоминавшая, по словам Гэвина, обед на борту самолета. Из Аксбриджа прибыли родственники с обеих сторон и не сказали друг другу ни слова. Гэвин непрерывно рыгал. Племянницу стошнило, к счастью не на платье Колетт, которое было взято напрокат. Ее диадема, однако, была выполнена по специальному заказу, чтобы плотно охватывать узкий череп невесты. Позже она не знала, что с ней делать. Места в уиттонской квартире было мало, и ящики ломились от колготок, которые она покупала дюжинами, саше и душистых шариков, необходимых для придания благоухания трусикам. Когда она копалась в своем нижнем белье, фальшивые жемчужины диадемы перекатывались под ее пальцами, а позолоченная сетка и завитушки напоминали, что жизнь еще только начинается. Попытка продать диадему через местную газету казалась торгашеством. К тому же, сказал Гэвин, вряд ли на свете есть еще один человек с такой же головой, как у тебя.

Свадебный банкет завершился клубникой и меренгами, сложенными горкой и поданными на матовых тарелках, усыпанных зелеными крошками, которые на поверку оказались не нарезанными листьями мяты, а мелко нарубленным луком. Аксбриджцы слопали десерт с неколебимым аппетитом; в конце концов, они же одолели сырую рыбу. Но Колетт — как только попробовала зелень кончиком языка и укрепилась в своих подозрениях — прямо в диадеме вылетела из зала, прижала к стенке дежурного администратора и сообщила, что намеревается подать на отель в суд мелких тяжб. Опасаясь скандала, от нее откупились, как она и предполагала. Они с Гэвином отметили здесь свою годовщину — ужин с шампанским за счет заведения. Стоял мрачный туманный июньский вечер, для прогулки к стремительному ручью было слишком сыро. Гэвин заявил, что вспотел, и вышел на террасу, пока Колетт доедала ужин. В любом случае, к тому времени их брак уже распался.

Не какая-то особая сексуальная несовместимость погубила ее брак: Гэвин любил заниматься этим по воскресным утрам, и она не возражала. Не было между ними и, как она узнала позже, какой-то особой астрологической несовместимости. Просто в ее отношениях с Гэвином наступил, как говорится, момент, когда она «больше не видела в них будущего».

Тогда она купила здоровенную книгу в мягкой обложке под названием «Что таит ваш почерк». И с разочарованием обнаружила, что почерк не может пролить ни малейшего света на будущее. Он лишь рассказывает о характере, а также настоящем и прошлом, но о своем настоящем и прошлом она и так все знала. Что до ее характера, то у нее, похоже, его вовсе не было. Именно потому она и отправилась по книжным магазинам.

В магазине проходила рекламная кампания «Верните книгу, если она вас не увлечет». Неделю спустя она объясняла парню за стойкой, почему, собственно, книга ее не увлекла; полагаю, сказала она, после стольких лет работы за компьютером у меня вообще не осталось почерка. Она мельком осмотрела его сверху вниз, с головы до того места, где начиналась стойка; она осознала, что уже приступила к поискам нового мужчины.

— Могу я поговорить с заведующим? — спросила она.

Почесывая затылок, парень дружелюбно ответил:

— Он перед вами.

— Серьезно? — переспросила она.

Такого она еще не видела: заведующий, а одет как с помойки. Он вернул ей деньги, и Колетт, изучив полки, выудила книгу о картах Таро.

— Вам понадобится колода, — сказал парень, когда Колетт подошла к кассе. — Иначе не разобраться. У нас есть несколько вариантов, показать? Вот Египетское Таро. Вот Шекспировское Таро. Вы любите Шекспира?

Вроде да, подумала Колетт. Она была последним на тот день покупателем. Парень закрыл магазин, и они пошли в паб. У него была своя комната. В постели он упорно давил ей на клитор, точно на кнопку кассового аппарата, и твердил: «Хелен, тебе нравится?» Она назвала ему чужое имя и бесилась из-за того, что он не может угадать, как ее зовут на самом деле. Она думала, что Гэвин неумеха — но этот! В итоге, притомившись и чувствуя, что еще немного — и у нее все сведет, Колетт сымитировала оргазм. Любитель Шекспира сказал: «Хелен, мне тоже было очень хорошо».

С Таро все и началось. До того она была как все, читала гороскопы в утренней газете. Она бы не назвала себя суеверной и нисколько не интересовалась оккультизмом. Следующая купленная ею — в другом магазине — книга называлась «Энциклопедия мистических искусств». Она обнаружила, что «оккультный» — синоним «тайного». Ей начало казаться, что все самое интересное спрятано. И отнюдь не в очевидных местах — в штанах, например, искать бесполезно.

Ту первую колоду Таро она забыла в комнате у парня. Она гадала, не достает ли он ее время от времени и не смотрит ли на картинки, не думает ли он о ней хоть изредка, о таинственной незнакомке, ускользающей даме червей. Она хотела купить другую колоду, но то, что она прочитала в руководстве, озадачило ее, а потом и наскучило. Семьдесят восемь карт! Не лучше ли нанять компетентного человека, чтобы он прочел их для тебя. Она надумала было ходить к женщине из Айлворта, но оказалось, что та специализируется на хрустальном шаре. Он покоился между ними на отрезе черного бархата; Колетт ожидала, что шар будет прозрачен, недаром говорят «прозрачный, как хрусталь», но смотреть в него оказалось все равно что вглядываться в облачную гряду или плывущий туман.

— Прозрачные шары сделаны из стекла, дорогая, — объяснила предсказательница. — В них вы ничего не увидите. — Она возложила руки с выступающими венами на черный бархат. — Изъяны — вот что главное, — сказала она. — Изъяны — вот за что вы платите. Некоторые предпочитают работать с черными зеркалами. Тоже, конечно, вариант.

Колетт выгнула брови.

— Оникс, — сказала женщина. — Самые лучшие — бесценны. Чем дольше вы смотрите — хотя надо знать, как смотреть, — тем больше образов движется в их глубинах.

Колетт спросила прямо и узнала, что хрустальный шар обошелся гадалке в пять сотен фунтов. «И то по знакомству». Предсказательница немедленно выросла в глазах Колетт. Ей до сих пор было жалко двадцати фунтов, отданных за визит. Она жадно впитывала каждое слово, сказанное женщиной, но, когда снова ступила на испещренную прожилками мха мостовую Айлворта, не смогла вспомнить ни одного.

Она несколько раз обращалась к хироманту и составила свой гороскоп. А потом и гороскоп Гэвина. Она не была уверена в правильности его натальной карты, поскольку точно не знала время рождения мужа.

— Для чего тебе? — спросил он, когда она заикнулась об этом. Она ответила, что просто интересно, и он уставился на нее с крайним подозрением.

— Похоже, ты сам не знаешь, — сказала она. — Могу позвонить твоей маме.

— Очень сомневаюсь, — отрезал он, — что моя мать удержала в памяти этот клочок бесполезной информации, по мне, так ее мозг и без того перегружен: она же должна помнить, где лежит ее пластиковый шарик для стирки и что новенького произошло в «Обитателях Ист-Энда»,[15] черт бы их побрал.

Астролога нехватка сведений не смутила.

— Округлим вверх, — сказал он, — или вниз. Полдень — самое подходящее время. Мы обычно используем его для животных.

— Для животных? — переспросила она. — Для них что, тоже составляют гороскопы?