Десятый праведник

Николай ступил на карниз. Здесь, в шаге от начала рискованного маршрута, на сглаженной ветрами скале, был высечен огромный крест. Кто высек его и когда? Что хотел сказать отважным путешественникам? Внушить мысль о бренности жизни? Чтоб не забывали уповать на божью милость? Или просто напоминал о том, что любая неосторожность может отправить их к праотцам? Крест хранил молчание, храня память о давно истлевшей человеческой руке под тонкой шершавой коркой серого лишайника.

Прежде чем идти дальше, он глубоко вдохнул и постарался очистить сознание. Вступало в силу правило, издревле заведенное в горах: не думай о конечной цели маршрута, не думай ни о чем, важен лишь следующий шаг. Отдайся на волю случая, шагай медленно и размеренно, проверь опору, прежде чем ступить на нее всей своей тяжестью. Помни, что сколь долгим ни был бы путь, он всего лишь цепь шагов…

Сознание стало цепким, с удивительной ясностью схватывало любую мельчайшую подробность, каждую трещинку и выпуклость на шершавой поверхности скалы. Все было неизменным и в то же время бескрайне переменчивым; гранит тек перед ним словно горная река, устремленная к равнине. Все остальное исчезло, и Николай не заметил, как вокруг потемнело, облака опустились еще ниже, и заморосил мелкий дождь. Он понял это только потому, что скала стала коварно скользкой, и следовало быть еще более осторожным.

Неожиданно карниз кончился. Под ногами появились неровные граненые глыбы, и он остановился передохнуть, по-прежнему прижавшись к скале. Огляделся. Он стоял на огромном гранитном возвышении у северного подножия Зильберванда. Внизу, в густом тумане, едва угадывались склоны предгорий, вершины прятались за тяжелыми быстрыми облаками. Дождь замолотил по камням с удвоенной силой, и Николай с тревогой ощупал рюкзак. Все в порядке, клеенка защищала товар от влаги. Но надвигалась гроза, и надо было спешно искать укрытие. Он начал спуск, спотыкаясь и скользя на мокром уступе. Ветер дул со всех сторон, его швыряло, слепило потоками воды. Невидимая в темноте острая грань больно ударила его в берцовую кость, и Николай вскрикнул от боли и начал материться. Небо ответило ему режущим голубовато-белым блеском и оглушительным громом. Ливень усилился. В потоке струй где-то поблизости послышался скрежет камнепада. Забыв о боли в ноге, Николай летел вниз как можно быстрей. Он не видел ничего, лишь свет молний время от времени озарял черные, словно покрытые лаком, глыбы скал.

Опора под ногами исчезла, он поскользнулся и покатился по мокрой траве вниз. Остановился, приподнялся и ощупал землю. Да, трава, камни кончились. Очередная молния обрушилась на темя Ветерхорна, и в ее мимолетном сиянии Николаю удалось сориентироваться среди миллиарда крошек застывших водных бриллиантов. Он был на правильном пути, теперь надо свернуть налево, вдоль подножия.

При обычных обстоятельствах он дошел бы до Грота де Берже за считаные минуты. Но теперь каждый шаг придется отвоевывать у разыгравшейся бури, которая то пыталась отшвырнуть его назад, то грубо толкала в спину, заставляя его махать руками, чтобы сохранить равновесие. Скользя и падая на размытом спуске, он начал двигаться к тропинке под проходом. Впереди слышался рокот, заглушающий вой ветра. Где-то слева грохотал водопад. Ноги ступили в буйный поток, течение ударило по лодыжкам и чуть не свалило Николая с ног. Напрягая позвоночник, ему удалось удержать равновесие, он расставил руки в стороны и сделал два быстрых шага вперед. Вода дошла до колен, по икрам били камешки. Резкая боль пронзила левую лодыжку. Николай сдавленно охнул и упал вперед. Погрузился по пояс, нащупал разодранными ладонями опору и на секунду застыл, стоя на коленях среди бурлящей смеси из пены и скальных обломков. Поток несся у него перед глазами, топил его, бешеным течением его отнесло на несколько метров вниз. Он нашел силы, чтобы встать, и отчаянными прыжками устремился навстречу противоположному берегу. Ему казалось, что он, не касаясь земли, летит мучительно медленно, как в каком-то кошмарном сне, а ливень в сговоре с камнями пытается накинуть ему на ноги смертоносную петлю.

В темноте он не заметил, как выбрался из воды, просто почувствовал, что мертвая хватка потока ослабла. Он поднялся вверх по склону, помогая себе руками. В блеске очередной молнии увидел совсем рядом темную каменную стену и на ее фоне еще более темное пятно — вход в пещеру.

Еще несколько шагов, и скальный свод приютит его. Чувство покоя и избавления от неприятностей было настолько сильным, что Николай чуть не потерял сознание. Борясь с соблазном, он снял рюкзак и бросил к нему в придачу промокшую куртку. Потом повернулся задом ко входу и стал ждать. Когда свет молнии озарил на доли секунды пещеру, он был готов к этому, и взглядом, как на фотографии, зафиксировал всё: низенькое деревянное ограждение в глубине, охапку сена возле нее и чуть ближе— очаг и поленницу сухих дров. Все вокруг опять залил непроглядный мрак, но Николаю больше не нужен был свет. Ориентируясь по памяти, он быстро поднес пучок сена ближе к очагу и пошарил в кармане брюк. Хотя кожаный кисет с огнивом был мокрым, внутрь не просочилось ни капли влаги. Мелькнула мысль, а не воспользоваться ли спичками, но он тут же отогнал ее. Он не был богачом, чтобы позволять себе подобную роскошь. Руками нащупал подходящее углубление в камне, положил туда трут, потом отвел в сторону голову, чтобы случайно не капнуло с волос, и с усердием начал чиркать огнивом. На пятый или шестой раз высеченная искра попала наконец в трут, превратившись в мигающую красноватую точечку. Николай раздул ее, подложил пять-шесть сухих соломинок и продолжал дуть до тех пор, пока наконец в темноте не разгорелось желтоватое пламя. Осторожно, чтобы не загасить пламя, подложил еще немного сена, потом взялся за веточки. Вскоре огонь разгорелся. Парень нашел несколько кольев, развесил одеяло и промокшую одежду и полуобнаженный сел возле огня, поворачиваясь то одним, то другим боком к огню.

Шум дождя делал тепло пещеры еще более приятным. От нагретой одежды пошел пар. Николай, не жалея, подбрасывал в огонь дрова. Пастухи специально запасали дрова для таких случайных путников, как он. Не из великодушия, понятно, просто это была мера безопасности, чтобы останавливающиеся в пещере не посягали на ясли для овец, устроенные в глубине пещеры.

Огонь был другом. И теперь, как в доисторические времена, человек искал в нем поддержку и защиту от сил холода и мрака. Но ныне из глубин бытия поднялись еще более страшные силы, чтобы отнять огонь, и человек не мог сделать ничего, кроме того, что делал в течение всей своей тысячелетней истории — приспособиться. Бесконечно ошибаясь, с жестокостью и фанатизмом, животной глупостью и гениальной изобретательностью, упрямо, отчаянно и наивно — но приспособиться, чтобы выжить любой ценой.

«Мрак, — подумал он. — Мы всегда были слепцами во мраке тесной, уютной комнатки, где все так знакомо. Пять шагов от кровати до стола, восемь — до двери, четыре — до ванной… Но стоит кому-то поменять местами мебель, и слепец становится беспомощным, пока не привыкнет к этой перестановке. А если то, что произошло, всего лишь первая перестановка за минувшие тысячелетия? А что, если последует вторая, третья…»

Страх и беспомощность. Знакомым чувством бессилия повеяло от стен пещеры, от огня и влажной одежды вместе с поразительно ясным воспоминанием о первом ударе Коллапса. Это чувство заставляло человека замереть, застыть в оцепенении у радиоаппарата… или искать выход в дикой, животной ярости — как та обезумевшая толпа, которая в тот страшный день разгромила Дворец наций в Нью-Йорке, сметая кордоны полицейских и Национальной гвардии. Сколько лет прошло с тех пор? Девятнадцать… нет, двадцать лет, а кажется, что вчера. Перед мысленным взором Николая встало перекошенное от бессилия лицо отца, в то время атташе по культуре Посольства Болгарии в Мадриде. Почему-то он не мог припомнить его глаза, но совершенно ясно видел, как дрожат его губы, с ненавистью выплевывающие слово за словом — каждое слово ясное, подчеркнуто резкое и точно подобранное с механически-профессиональной четкостью дипломата: «Они знали! Знали и молчали, обрекая миллиарды людей на смерть. А теперь у мира остается всего двадцать часов, и лишь чудо может нас спасти…»

Да, «они» знали. Именно этот факт и превратил 11 июля 2028 года в день гнева. Анонимные, безликие фигуры, вершащие судьбы Земли «серые кардиналы» знали заранее о приближающемся Коллапсе. Насколько заранее, с точностью сказать не мог никто, но, вероятней всего, месяцев за восемь — подтверждением этому служила серия странных событий, произошедших в научных кругах. Накануне Рождества 2027 года в Лондоне при загадочных обстоятельствах покончил с собой гений ядерной физики Эдуард Морхед, который перед самоубийством сжег все свои бумаги. В то время лишь немногие обратили внимание на то, что на похороны не приехал его лучший друг, академик Курагин из Санкт-Петербурга. Первый серьезный тревожный сигнал прозвучал в передовой статье «Российской газеты» от 6 января 2028 года под заголовком «О лженаучных заблуждениях в ядерной физике». Сразу же после публикации были преданы забвению имена ведущих российских физиков, а чуть позже и имена ученых других стран…

Николай вздохнул и повернулся спиной к огню. Среди самых неизменных вещей в этом мире остается психика власть имущих, подумал он. Неважно, в какую эпоху живет и как называется властелин: император, мандарин, президент, фюрер, губернатор или генеральный секретарь. Главное, сохранять статус-кво, не имеет значения, какой ценой. Плохие новости скрывай, не позволяй вспыхнуть волнениям, ибо власть — вещь хрупкая и любое потрясение может ее отнять. А если случится самое страшное… ну, всегда что-нибудь можно придумать.

И правители всего мира научились прекрасно применять эту страусиную политику, не гнушаясь никакими средствами, в том числе такими, как нажим, подкуп, шантаж, информационная блокада. Необъяснимая эпидемия самоубийств ученых первой половины 2028 года явно не была случайной, хотя никому ничего не удалось доказать — спецслужбы знали свое дело. С их помощью продолжалась давняя традиция уничтожения пророков. Но Коллапс невозможно остановить молчанием, он неумолимо приближался, и рано или поздно тайное должно было стать явным.

Несмотря на тепло огня, Николай вздрогнул, вспоминая липкое холодное чувство обреченности, объявшее его, когда отец выругался (прежде он никогда себе этого не позволял), потом пнул в ярости стоящий стул и выскочил из дома, оставив четырнадцатилетнего мальчика наедине с телевизором. На экране горело здание ООН в Нью-Йорке.

11 июля 2028 года. Великий день для комментаторов мировой информационной сети. Сбылась наконец их вековая мечта — транслировать в прямом эфире день Страшного суда. До предела спрессованная истина взорвалась с убийственной силой, и идущий ко дну мир узнал о вынесенном ему приговоре, выраженном в нескольких кратких, не совсем понятных словах: прогрессирующее падение критической массы. Нет, причины мы не знаем, неохотно признавались с экранов старые бородатые профессора и нервные молодые ученые. Да, это противоречит всем законам природы, и тем не менее это так. Видимо, мы должны признать, что законы природы тоже подвержены изменениям, хотя за всю историю науки подобного не случалось. Нестабильность некоторых химических элементов…

Что? Попроще? Но… гм… раз вы настаиваете… но это нельзя сказать наверняка, имейте в виду… Ну да, вы правы, Мастерсон действительно светило в этой области, и раз говорит о двадцати четырех часах… Когда мы узнали? Но, пожалуйста, эта тема…

Телевизоры превратились в ящики Пандоры, исполненные гнева, насилия и ненависти. Уличные бунты в Бостоне, Каире, Новосибирске, Маниле, Киеве, Хараре, Нью-Йорке, Калькутте, Монтевидео, Гамбурге и сотне других городов. Массовые самоубийства, горящие кварталы, нападения на военные базы, орудия и напалм против миллионных толп, расстрел мародеров, групповые оргии, тысячи людей, раздавленных во время безумной молитвы в Мекке, разбитые тюрьмы, казненные физики, разгромленные университеты, истеричные проповедники перед рыдающей паствой, ученые с опухшими от бессонницы глазами перед огромными загадочными аппаратами, колючая проволока и баррикады перед их лабораториями, мрачные лица вооруженной охраны — да не виноваты они, братец, в них наша последняя надежда, так и знай.

Наконец, Бунт генералов — незаметный в первый момент на фоне такого количества огня и крови. Человечество уже ни на что не надеялось после до безумия бесплодного четырехчасового заседания Совета безопасности, что и взорвало ситуацию. Правительства продолжали плутать в лабиринте старых политических противоречий, словно слепые в горящем доме. Главы государств лили потоки слов-импотентов, партийные лидеры сводили друг с другом давние счеты при помощи язвительных речей или уличных штурмов… и никто пальцем не пошевелил в попытке погасить пожар, который грозил менее чем через сутки превратить Землю в радиоактивную пустыню. Сообщения о переворотах летели одно за другим из разных уголков мира, и, наверное, поэтому сначала никто не обратил внимания на странную синхронность, с которой развивались события а столицах обеих суперсил. В Москве 283-я воздушно-десантная дивизия под командованием генерала Головешникова, укрепленная частями Московского гарнизона, оккупировала Кремль, в то время как на другом конце света техасские рейнджеры генерала Спайка взяли власть в Вашингтоне. До гибели оставалось восемнадцать часов…

Обращение Спайка и Головешникова к народам вселило надежду — столь же безумную, как и прежнее отчаяние. Выбор прост, утверждал с левой половины экрана усталый российский генерал, незамедлительное действие или смерть. Есть еще время и шанс спастись. А справа техасец в пыльной униформе бесцеремонно отлучал мировые власти, прибегая к древней шутке, впервые приобретающей зловеще язвительный смысл: ну хорошо, господа гражданские, раз вы такие умные, то почему не научились шагать в ногу?

Они не были сентиментальны, эти два генерала, готовые несколько часов назад обрушить один против другого всю вверенную им военную мощь. Лекарство от самой страшной болезни человечества, которое они предлагали, было не менее страшным, чем сам кризис. Глобальное военное положение в течение двадцати четырех часов. Расстрел на месте всех саботажников. Безоговорочная реквизиция необходимых транспортных средств и материалов. Мобилизация специалистов и исполнителей. Отмена каких бы то ни было заданий, кроме одного — полное уничтожение всех ядерных зарядов.

На мгновение мир затаил дыхание. Это выглядело более чем безумием: два человека пытаются голыми руками сдержать лавину паники и обреченности. Но с французского телеканала Антен-2 к ним присоединился третий человек, никому не известный студент по ядерной физике Жак Бержерон. Этот юноша тоже выглядел сумасшедшим — бледное осунувшееся лицо, огромные безумные черные глаза, слипшиеся длинные волосы и нервные, резкие движения. «Видеозапись, — кричал он, лихорадочно чертя на черной доске графики и вычисления, — всем вести видеозапись! Молчите, идиоты, теперь не до болтовни! Кофе, еще кофе! Вот, здесь, здесь, — тыкал Жак в доску среди облаков меловой пыли. — Не восемнадцать, семнадцать часов, и скорость процесса будет сведена к нулю, видите, как искривляется график интерполяции. Молчать, говорю! Кому надо, тот поймет. Слушайте все! Все! Семнадцать часов! В течение восьми минут падение критической массы будет стремительным, потом стабилизируется на следующем уровне. В двадцать три раза, вот так. В двадцать три раза меньше, чем сейчас».

Бержерон был прав — те, кому было надо, его поняли. Другие, от кого зависело решение, не посмели возражать. Новые генералы предпринимали первые шаги в Европе, Америке, Азии… Колеблющихся политических лидеров устраняли силой. Не везде все проходило гладко, во многих странах размежевавшиеся армии вступали в кровавые сражения внутри своих стран, но идея Спайка и Головешникова уже овладевала миром. Начиналась отчаянная — не на жизнь, а на смерть — схватка со временем, отсчитываемым немилосердными ядерными часами.

«Если доживу до старости, буду последним, кто помнит, — подумал Николай. — Те, кто младше, вряд ли прочувствовали это в полной мере. В их памяти остался страх, паника, стрельба… и они не ощутили момента рождения нового мира, в котором будут жить».

На секунду он вновь с потрясающей силой испытал боль внезапного возмужания — четырнадцатилетний мальчишка, слишком хрупкий, чтобы принять на себя груз страха и надежды, но уже слишком большой, чтобы спрятаться в тумане детской наивности. Телевизор делал его сопричастным предсмертной агонии мира, взрывам верховной жестокости и верховной доблести, обезумевшим лицам толпы и мрачной сосредоточенности храбрых российских и американских мужчин, решивших пожертвовать собственной жизнью. И оцепеневший мальчишка смотрел, как на экране огненные колонны выстреливают в космос смертоносные ядерные снаряды; как гражданский пилот Курт Майснер отправляется в полет, из которого не возвращаются, на космоплане «Зенгер — Штайнбок», груженный шестьюдесятью тоннами радиоактивных материалов; как его примеру следуют английские, американские, индийские, российские, китайские пилоты челноков; как дрожащие от напряжения техники грузят в переоборудованные на скорую руку ракеты контейнеры с опасными для жизни элементами, извлеченными двадцать лет назад из земных недр; как прячут заряды плутония в самые глубокие шахты, где их взрыв может быть хоть немного более безопасным. Но времени не хватало — не хватало времени, промотанного без пользы, утекшего сквозь пальцы близоруких политиков; восемь часов, семь, четыре часа; Курт Майснер посылает с высоты ста тысяч километров последний привет живым; вертолет генерала Спайка сбит неизвестным истребителем, в живых не осталось никого; ядерный взрыв в Узбекистане… нет, причина — неверная манипуляция с ракетной боевой головкой; последний призыв генерала Головешникова — времени на то, чтобы предпринимать упредительные меры, не осталось, теперь добровольцам остается голыми руками разбирать оставшиеся бомбы и дробить заряды; три часа; два часа; телеведущие спрашивают: правда ли, что Спайк и Головешников знакомы друг с другом со времени совместных военных маневров, проводимых шесть лет назад? Правда ли, что у них был план действий в случае угрозы мировой войны? Отвечать было некому — Головешников пропал без вести, передачи из Москвы прекратились; один час, пятьдесят минут, сорок; бомбы с авианосца «Сирано» сброшены в Тихий океан на глубине 8700, это угрожает радиоактивным загрязнением огромной акватории; двадцать минут, пятнадцать, десять…

Час Ч.

Боль в сжатых кулаках заставила его очнуться. Он весь дрожал, словно и впрямь вернулся в тот давно пережитый кошмар. Сейчас, как и тогда, спокойствие казалось ему почти невыносимым. Ждали конца света, а все обошлось двадцатью взрывами в разных точках мира, несколькими подземными толчками с ослепительными далекими вспышками в ночном небе… и бульдозерами, копающими братские могилы миллионам погибших за последние восемнадцать часов. Человечество пробуждалось от кошмара, чтобы начать осваивать первые уроки жизни в иной реальности.

Уроки? Как бы не так, обозлился Николай. Если человеческая история и научилась чему-то, то только тому, что ничему не научилась. Исчезновение атомного оружия вместо того, чтобы принести долгожданный мир, послужило сигналом к началу короткой и свирепой Арабской войны, за которой последовали около дюжины небывало жестоких локальных конфликтов в Африке и Юго-Восточной Азии. Не прошло и месяца со времени первого удара Коллапса, а из военных лабораторий уже вышли новые ядерные пули и снаряды, мощность которых измерялась уже не в килотоннах, а «всего лишь» в сотнях или десятках тонн, и это делало их чрезвычайно удобными для тактических целей. Кошмарные результаты их применения в Центральной Америке потрясли мир, и 26 октября 2028 года начались международные переговоры о полном запрещении ядерного оружия, но было поздно. Десятки зарядов попали в руки экстремистских группировок, которые развязали безоглядный террор.

Уставшая от такого безумия природа нанесла второй удар — Золотой крах в середине января 2029 года, опять же необъяснимый с научной точки зрения. В течение нескольких дней золото и серебро превратились в нестабильные, черного цвета, радиоактивные элементы. Небывалая биржевая катастрофа расшатала экономики всех стран, но человечество преодолело и этот кризис, не сбавляя при этом темпа эскалации локальных войн. В Сибири велись ожесточенные сражения с применением тактических ядерных средств — по непроверенным данным, там держал оборону оставшийся в живых генерал Головешников. Мировая финансовая система держалась и продолжала работать в условиях «золотого эквивалента». В электронике шел поиск материалов, которые могли бы заменить уже не пригодные благородные металлы. В марте центр Рима был сметен с лица Земли плутониевой мини-бомбой…

Третий удар, настоящий удар Коллапса, пришелся на 4 апреля. На сей раз все произошло мгновенно, и катастрофа была действительно жестокой. За считаные секунды цивилизация лишилась важнейшего материала. Меди. Металла красноватого цвета, атомный номер 29, плотность 8,94, высокой проводимости, которая делала его незаменимым во всех областях электротехники. Но с 11 часов 47 минут по Гринвичу 4 апреля 2029 года какая-то неизвестная сила изменила эти свойства, и за секунду лишенная электричества цивилизация рухнула на колени.

Голод, эпидемии и битва за выживание тех, кто остался в живых, довершили начатое.

3

Трава и сорняки заполонили мертвое село. Густая крапива осаждала старые каменные стены, дикий плющ тянулся к просевшим крышам, где уже пустили корни молодые деревца; брошенные дворы зарастали лопухом и репейником. И хотя травяной покров несколько смягчал звук шагов, Николаю чудилось, что в зловещей тишине они звучат так тревожно и что даже малейший шум может разбудить покойников, кости которых еще лежат в полумраке за пыльными стеклами окон. Яркое утреннее солнце и молодая зелень странно контрастировали с истлевшей памятью о давней смерти, еще носящейся в воздухе едва уловимым запахом старого пепелища.

Слева узкая, заросшая травой тропинка спускалась вниз к перекрестку. По ней вряд ли кто-то пойдет, здешние крестьяне суеверно обходили те места, где некогда бушевала эпидемия чумы. На всякий случай Николай оглянулся. Пусто. Голубое небо и молчаливые горные склоны над разбитым шоссе. На перекрестке в тени деревьев темнела виселица, и полуразложившийся труп под перекладиной медленно качался и кружился. Издали табличка на его груди была почти незаметна, но идущий знал, что на ней написано. Пироман.[8] Слово, собравшее воедино последний удар Коллапса и людской кошмар, средневековую подозрительность и абсолютную власть местных управленцев.

А что делать, человек поставлен перед выбором между двумя страхами — перед живыми и перед мертвыми, подумал Николай, шагая под безжизненными взглядами затянутых паутиной окон. С живыми все было ясно: достаточно было заглянуть в его рюкзак, чтобы отправить его на место висельника с табличкой и выклеванными глазами. Что касается мертвых… каждый, кто занимался контрабандой спичек, должен привыкнуть к их молчаливому присутствию. Сейчас важно найти крышу над головой, чтобы переночевать, и быть уверенным, что никто не приблизится к проклятому селу, кроме такого же, как он, кому приходится искать тайные и забытые тропы. Цена ночлега была не слишком высокой — смутное напряжение, сопровождающее его уже на подходе к заброшенной постройке и усиливающееся со скрипом открываемых дверей, с облачками пыли под ногами, с быстрым взглядом на мумифицированные останки на полу в холле и с поиском другого дома, на этот раз, слава богу, пустого. И опять его выручал огонь — благословение и проклятие нынешнего времени. Он знал, что в ночном мраке красноватые отблески в окнах видно издалека, но кто бы дерзнул проверить, человеческих ли рук это дело? Огонь отгонял живых… и, что еще важнее, отгонял призраков, заселивших эти пыльные комнаты, успокаивал Николая и хотя бы отчасти смягчал странное чувство посягательства на чужое, когда он открыл шкаф и достал оттуда заботливо сложенный, пожелтевший от времени комплект постельного белья. В дрожащем свете огня было проще отогнать все остальные мысли и сосредоточиться на основной задаче — разделать и зажарить пойманного днем зайца. И все же тягостная, неясная тревога была лишь отодвинута, она ждала, затаившись в толстых стенах, заставляя просыпаться ночью каждый час и, прислушиваясь к кукованию далекой кукушки, присматриваться к красному сиянию горящих углей, испытывая странную вину за то, что остался жив.

Последние дома остались позади, и Николай вышел на старую, довольно неплохо сохранившуюся асфальтированную дорогу, проложенную среди запущенных яблоневых садов. Тотенвег, Дорога мертвых, так называли ее здешние жители, и он по опыту знал, что это самая безопасная часть перехода. Эпидемия чумы в начале тридцатых годов полностью истребила население нескольких сел вдоль шоссе, и суеверный страх перед Черной смертью до сих пор витал над этими местами. Со временем острота воспоминаний притупится, молва поутихнет, и люди опять заселят эти места, но пройдет немало лет, может быть, десятилетий, прежде чем это произойдет.

Если Вселенная отпустит им это время, напомнила вдруг глубоко спрятанная безнадежность, которая никогда не давала забыть о себе полностью. Если! Никто не знал, окончательно ли утих вихрь Коллапса или злая сила предоставила миру лишь короткую передышку, но где-то в глубинах продолжает подкапывать корни мира, чтобы одним махом стереть с лица Земли весь человеческий род. Никто не знает. Последний человек, который мог бы что-то понять — который понял что-то! — погиб четырнадцать лет назад, обвиненный в измене человечеству.

Он не хотел думать об этом, более того, в нынешнем, почти лишенном коммуникаций мире все могло оказаться не более чем слухом. Молва об Углеродной афере и расстреле Жака Бержерона передавалась из уст в уста в самых разнообразных, порой фантастических вариантах. Но Арденнский ядерный взрыв был реальностью. Николай встречал очевидцев этой катастрофы, возродившей, спустя почти столетие после Хиросимы, старые страхи человечества, добавляя к ним новые угрозы, а в виде приправы еще и сомнение — может быть, последнее, — что можно найти выход из безвыходного положения.

«Не обманывай себя, — сказал он про себя, — Углеродная афера вовсе не слух. Она — доказательство того, что все мы не более чем пылинки среди бури, которая не утихнет, пока не сотрет нас с лица Земли. Она — железный закон, который превратил огонь во врага, а тебя — в спичечного контрабандиста, вечно гонимого, вечно мечущегося между пачками ветхих банкнот и виселицей. Можешь думать о себе все, что угодно, что ты, к примеру, благодетель измученных людей или циничный преступник, это дела не меняет. Просто все мы в одной лодке, давшей течь, и лодка эта медленно идет ко дну, а все возможные способы заткнуть пробоину мы забыли. Цивилизация осыпалась, как старая краска, слой за слоем. Сначала ядерные технологии, потом финансовая система, электричество… Законы природы рушатся, и мы вынуждены обращаться ко все более древним изобретениям человечества. Но Углеродная афера подвела к последней черте, к последнему и первому открытию, без которого мы уже ничем не будем отличаться от животных. К огню».

Низко над дорогой пролетела сорока, села на ветку и с любопытством уставилась на одинокого путника. Вокруг было тихо, лишь его размеренные шаги по растрескавшемуся асфальту нарушали гармонию птичьих песен в кронах деревьев, и где-то очень далеко разносились удары топора — единственный признак человеческой жизни в этих горах. Ему казалось, что какой-то провал во времени отбросил его в древнее прошлое. Да так, по сути дела, и было, только не он один, а все человечество постепенно возвращалось назад, теряя мало-помалу власть над природой и над своей собственной судьбой. Вначале еще оставалась надежда. Даже после Медной катастрофы, когда повсюду в мире посиневшие провода горели в последнем электрическом фейерверке, — даже тогда оставалась вероятность, что цивилизации сможет приспособиться. Вынашивались самые разнообразные планы, сменяя один другой: замена меди алюминием, приоритетное развитие паровых двигателей, создание воздушных шаров и дирижаблей, пока не отыщется способ восстановить электронику в самолетах, жесткая экономия горючего и энергии, наплевать на миллионы умирающих от голода и холода, речь идет о будущем прогресса, господа!

Но было слишком поздно. Слишком глубокой оказалась пропасть, и все попытки выбраться из нее заведомо были обречены на провал. Распад мировой коммуникационной системы после нескольких месяцев кровавых разборок привел практически к уровню развития в Средневековье — тысячи разобщенных чиновников, руководимых железной рукой новоявленных диктаторов. Один за другим рушились планы восстановления блистательного прошлого в силу отсутствия координации, из-за нехватки материалов, из-за бдительной зависти вооруженных до зубов соседей и от унылого отчаяния. Люди просто потеряли веру во что бы то ни было, кроме куска хлеба здесь и сейчас. Жизнь в городах замирала; деревня, хотя и обезлюдевшая в результате эпидемий, встречала толпы пришельцев ружьями и вилами. Прогресс? Забудьте об этом, завтра очередь дойдет и до алюминия. Это было основной помехой при попытках восстановления электротехники — неверие в будущее алюминия. Но этот металл до сих пор не подвергся воздействию Коллапса. Нестабильным оказался другой элемент, и страшное эхо Арденнского взрыва разнесло по всему миру весть о последнем открытии Жака Бержерона. Вселенная нанесла очередной удар по основам жизни — углероду.

Николай невольно тряхнул головой. Даже теперь, как и тогда, осознать это было нелегко. Трудно было представить, что искаженные законы природы привели к ядерному взрыву кучки угольной пыли. Человеческая мысль просто отказывалась погружаться более глубоко в лабиринты предположений и догадок. Там, во мраке непознанного, таился леденящий страх, потому что, господи, ведь это означало, что атомная бомба стала доступной любому безумцу! Даже после расстрела Бержерона рано или поздно найдется кто-то другой, кто доработает технологию. И тогда…

Страх. Гибельная лютая зима через тридцать четыре года: сначала голод и холод, озлобленные вооруженные патрули на улицах и дорогах, внезапные вторжения надзирателей, взломанные двери, обыски, расстрелы за найденную спичку, стража с биноклями на крышах, тщательное отслеживание малейших признаков дыма на горизонте, обед из сырого картофеля или куска сырого мяса, замерзшие трупы на тротуарах, полудрема в ледяной комнате под кучей одеял, виселицы и таблички с надписью «Пироман»… Потом — весна, первые солнечные лучи и первые зеленые ростки в расшатанных цингой зубах, новые массовые захоронения и медленное осознание того, что еще одна такая зима означает поголовную смерть. Повсеместные, яростные бунты отчаявшихся, превращенных в скелеты людей приводят к компромиссу. Использование огня разрешено — при соблюдении строгого режима контроля, включающего всеобъемлющую систему правил полного сгорания горючего и распыления углесодержащих продуктов горения. Спички и зажигалки объявлены вне закона, на использование огнива после тщательной проверки выдается специальное разрешение. Понемногу и неохотно власти допускают создание районных Очагов, применение свеч и кадил, ограниченное использование огня для отопления в самые холодные дни. И все это напоминает хождение по канату между простейшими жизненными потребностями и преступлением, за которое существует лишь один приговор — смерть.

На мгновение Николай остановился и осмотрелся. Его охватило чувство нереальности, словно все вокруг было всего лишь плохо нарисованным декором, за которым прячется другая, более глубокая реальность. Зелень деревьев и травы, разноцветные перья перелетных птиц, его собственный пульс — все это была жизнь. Жизнь, основанная на все еще загадочном и страшном химическом элементе — углероде. Как уже бывало не раз, сознание зашевелилось от иллюзорного ощущения, что где-то совсем рядом, в глубине извилин, кроется ответ на мучительные вопросы. Почему работа сознания остается такой же, как и прежде? Почему видоизмененные атомы углерода — если они действительно изменились — не перестают участвовать в непостижимо сложных метаболических процессах? Или все это лишь вопрос времени, как утверждают некоторые слухи? Может быть, явление это началось на глубинном уровне, чтобы постепенно распространиться на микроскопические святилища хлорофилла и гемоглобина и тем самым навсегда уничтожить ту искорку, которая зажглась на планете четыре миллиарда лет назад?

Грезы рассеялись, и реальность ударила в глаза, обрекая его на танталовы муки — разгадка снова ускользнула. Вопросы оставались без ответов, да и кому было на них отвечать в годы подозрительности, а часто и открытой ненависти к небольшой группе оставшихся в живых ученых. После Арденнского взрыва страх положил конец развитию науки, и человечеству пришлось идти другой дорогой — дорогой медленного приспособления к новым условиям. Через какое-то время испытанный метод проб и ошибок должен к чему-то привести… если, конечно, это время будет.

«А есть ли вообще какой-то другой выход, — продолжал размышлять он, входя в очередное мертвое село. — Могла ли наука, даже со всеми ее чудесами, накануне Коллапса выработать спасительную тактику? Или просто Провидение отвернулось от нас, как отвернулось от той полуразрушенной колокольни, что в центре села? Тогда ничто не имеет смысла, и эти заросшие плющом каменные стены — единственное, что нас ожидает, — тлен и забвение среди медленно наступающих песков времени».

Беспомощное отчаяние внезапно переродилось в ненависть — к Вселенной, к Коллапсу, к глупой людской суете, к самому себе. Маленькая площадка с несколькими проржавевшими машинами, с церковью и безжизненными зданиями вокруг казалась ему невыносимо мерзкой. Ему хотелось закричать, скинуть рюкзак и побежать куда глаза глядят, но что-то подсказывало ему, что это его не спасет, что село будет преследовать его повсюду. Надо было разорвать связь с памятью, вырваться из власти настоящего. В этот краткий миг просветления он пожалел, что не пристрастился к «травке», хотя теперь и она вряд ли бы помогла.

Взгляд неосознанно остановился на облупившемся фасаде. Дом был двухэтажным, и над окнами первого этажа все еще виднелась размытая дождями надпись DER GOLDEN LÖWE.[9] Почти не понимая, что делает, Николай подошел к нему. Потемневшая дубовая дверь была заперта. У стены стояли останки велосипеда, обагрившие осыпавшуюся штукатурку ржаво-красноватыми разводами. Дрожащими от злости руками он схватил сгнившее железо и швырнул в широкое грязное окно. Стекло разбилось с оглушительным звоном в гробовой тишине, блестящие осколки зазвенели в полумраке помещения и рассыпались по тротуару возле ног. Николай выбил локтем оставшиеся в раме острые остатки стекла, бросил рюкзак на улице и одним прыжком перемахнул в маленький трактирчик.

Знакомый запах духоты сдавил горло. Он огляделся, с трудом различая предметы в проникающем снаружи сероватом свете. Несколько полированных дубовых столов, скамьи с высокими спинками, образующими нечто типа кабинетов, три высоких табурета у стойки бара, мутно поблескивающее зеркало в глубине… и бутылки, много бутылок, стоящих строго по линеечке. Они были старые — это было видно с первого взгляда, несмотря на сумрак и запыленные этикетки. Качественные, выдержанные вина, оставшиеся с блаженных времен до Коллапса.

Николай сделал несколько шагов по хрустящему под ногами стеклу, зашел за стойку бара, взял бутылку и обтер рукавом. «Перно».[10] Мать твою, выругался он, швырнув бутылку в разбитое окно. Она взорвалась на тротуаре маленькой бомбой, и оттуда тот же час донесся резкий запах аниса. Следующая бутылка оказалась американской. Бурбон «Дикая индюшка». Ладно, пусть будет дикая индюшка. Он пожал плечами, отвернул пробку и сделал большой глоток. Алкоголь обжег горло, спустился горячей волной вниз по пищеводу, и это, с одной стороны, было приятно, с другой стороны, могло помочь избавиться от ненужных мыслей. Не дожидаясь, пока тепло разольется по желудку, он приложился к бутылке еще раз, подавился второпях, закашлялся, но это было к лучшему.

Он вышел из-за стойки, отшвырнул ногой велосипед и не обращая внимания на пыль, плюхнулся на ближайшую скамью. Почему-то в голове возник образ влюбленной девушки, и он поспешил отогнать смутное видение очередным глотком. Его не интересовали ни призраки этого забытого трактира, ни то, что было когда-то, ни даже то, что сейчас. Ему просто хотелось надраться, ясно и целенаправленно, чтобы сбросить с плеч груз всех этих глупых вопросов без ответов. Жаль, что нельзя это сделать за компанию с Мишиным — хитрый русский умеет споить любого. И беседу умеет вести — длинный пьяный разговор, полный мировой скорби и блаженного самобичевания, но при этом свободный от тревоги за завтрашний день. Ваше здоровье, проклятые фаталисты, твое здоровье, друг закадычный, Николай поднял бутылку и, отпив, с удивлением уставился на нее. Что за фокусы, только начал, а половины уже нет. Ну, дорогая, со мной этот номер не пройдет, и он погрозил ей пальцем. К моим услугам весь бар, так что и не думай помешать мне напиться. Только попробуй!

Он встал и с вызовом направился к стойке, а трактир и вправду попытался ему помешать, качаясь под ногами, но и этот дешевый трюк не прошел. Элегантным поворотом бедра Николай завернул направо и очутился у цели. Схватил бутылку — лимонный ликер, судя по этикетке, — и коварство заведения вышло наружу, внутри было пусто, лишь какой-то высохший осадок темнел на дне. Ничего, не стоит отчаиваться. А вот это уже лучше. «Корвуазье», хороший старый коньяк, выдержанный вдобавок и здесь лет пятнадцать. Эй, Мишин, гляди! Где ты еще такое чудо отыщешь? Нет, Вани тоже нет. Исчез проклятый русский и вдобавок опрокинул бутылку виски на стол. Жалко… Николай с грустью отпил из бутылки коньяка. Эх, Мишин, Мишин, сдались тебе эти деньги. Представляешь, во сколько тебе обойдется замена всех проводов в самолете? А сколько придется отстегнуть в виде взяток, чтобы к тебе не цеплялись? Да одно горючее проглотит целое состояние. И для чего это все? Чтобы однажды бросить меня, а потом чтобы на пути в Россию тебя сбила зенитка. Зачем тебе Россия, братец, неужели ты веришь, что там может быть лучше?

Не заметив как, он опять очутился за столом, на сей раз с тремя бутылками. На рукавах были грязные пятна от разлитого виски. Он сосредоточенно разглядывал их, решив, что в жизни всегда так — не знаешь, когда она и тебя мазанет, если смешивать ее с грязью. Мудрая сентенция, надо запомнить, чтобы потом поделиться с Мишиным. Ему должно понравиться, это в его стиле.

Мысли путались. Его начало одолевать приятное оцепенение, тело будто слилось со скамьей. Он не помнил, чтобы вставал, но стол был уставлен бутылками, которые медленно кружились и ускользали, когда он протягивал к ним руку. Потом вдруг всем скопом придвинулись ему навстречу. Подождите, хотелось крикнуть ему, подождите, давайте по очереди! Но у него не осталось времени их усмирить, он лишь успел столкнуть их локтем до того, как дубовая доска глухо и безболезненно ударила по лбу. Он с полным безразличием услышал звон разбитого стекла на полу и поддался грузу внезапно одолевшей его усталости. Что-то пульсировало за опущенными веками, и лавка покачивалась равномерно, словно лодка в штиль… как водоросли в морской пучине, где так тихо… и Мишин не уйдет, правда, Мишин?.. Да, я так и знал… спокойной ночи, Мишин, спокойной ночи, Ваня…

Проснулся он от мучительной жажды. Его замороженное сознание балансировало на грани реальности и бессознательного состояния, отказываясь заработать вновь, но забытье постепенно отступало перед болью в пересохшем горле и глухим настойчивым воркованием голубей на колокольне. Под опущенными веками плавали красные круги. С трудом подняв их, он тотчас заморгал из-за косо падающих в глаза солнечных лучей, в которых кружило бесчисленное множество пылинок.

Потом потянулся и сел, преодолевая сопротивление затекших мышц. В голове было что-то типа жидкой каши, смешанной с тупой мучительной болью, от которой ему хотелось сжаться в комок и тихонько замычать. Язык был таким сухим и шершавым, что он дотронулся до него пальцем. Да, а поутру они проснулись… Надо поискать воды. Он встал. Кружилась голова, ему стало плохо от запаха аниса, доносящегося с улицы. Он нетвердыми шагами прошел за прилавок и наобум отвернул кран. К огромному удивлению, после краткой паузы там что-то зашипело, забурлило, и кран выплюнул струю коричнево-ржавой воды. Николай отшатнулся от брызг и, покачиваясь на нетвердых ногах, стал ждать, пока сойдет ржавая вода и пойдет чистая. Ждать пришлось долго — трубы были старые. Наконец он не выдержал, подставил ладони и с жадностью стал пить прохладную воду с металлическим привкусом.

Поплескав на лицо и шею, Николай завернул кран и, почувствовав себя чуть лучше, высунулся из разбитого окна. Солнце висело над черепичной крышей противоположного дома, а площадь была погружена в послеобеденный сон. Скоро начнет смеркаться. Бесцельно блуждая взглядом по длинным теням на брусчатке, он мрачно подумал, что все планы на сегодня безуспешно рушатся. А он мог бы уже перейти границу, если бы не пьяные возлияния, но теперь трогаться в путь не имеет смысла. Необходимо смириться с мыслью о том, что придется провести еще одну ночь среди призраков чумы…

Тело его среагировало гораздо раньше, чем разум осознал, что может означать тихий звук, который вклинился в воркование голубей. Грудь обожгла горячая волна, он отскочил к бару и неподвижно замер, прислушиваясь одним ухом. Звук усиливался — все еще далекий, но резкий, отчетливый, который не оставлял сомнений: кто-то идет по мостовой в подкованных ботинках, медленным, беззаботным шагом. Кто? Местный крестьянин? Исключено! Патруль? Нет, человек шел один, да патруль тоже боялся ходить Дорогой мертвых. Оставалось одно — такой же, как он, контрабандист — и это было самое худшее, потому что между кланами годами тлела старая кровная вражда. Ему несколько раз приходилось сталкиваться с людьми Баумштеда, тупыми типами, которые могли убить конкурента из-за товара, ради престижа, из желания сделать гадость зарубежному конкуренту или из-за всего, вместе взятого. Ну, что кривить душой, подумал Николай, доставая из кобуры пистолет, и наши при первой же возможности в долгу не останутся. Только вот потерпевшим от этого ни тепло, ни холодно…

Он осторожно зашел за стойку, притянул низкий стул и сел, пряча пистолет. Позиция была выгодной; глаза находились точно на уровне прилавка, полумрак делал его в первый момент невидимым для вошедшего, а в худшем случае стойка убережет его от пули.

Звук шагов усиливался, приближаясь, и вдруг на площадь вышел человек. Невысокого роста — это первое, что бросилось в глаза. Мелкий невзрачный тип, одетый в одежду из потрепанного брезента и в огромной кепке. Пухлый рюкзак за спиной подтверждал догадку Николая. Контрабандист. Тот шел спокойно, но несколько напряженно вытянутая шея говорила о том, что идущий не слишком доверяет тишине заброшенного села. Кобура на поясе была расстегнута, а правая рука, хотя он ей слегка помахивал, была готова в любой момент выхватить оружие.

Хорошо, решил Николай, сейчас посмотрим, повезет тебе или нет. Куда ты пойдешь? Выбирай, дружище, не ошибись, от этого может зависеть твоя жизнь.

Словно услышав предупреждение, незнакомец на мгновение притормозил, потом повернулся спиной к трактиру и пошел по левой стороне площади. Николай расслабился, хотел от облегчения вздохнуть, но вздох застрял в горле, потому что что-то изменилось, моментально и неуловимо. Человек как-то вдруг напрягся. Не свернул, не произвел ни одного лишнего движения, и все же от его фигуры пошла волна неожиданного удивления. Вот сейчас он повернет голову направо. Почему, почему? Николай поднял пистолет, и в тот же момент до него дошло, едва он почувствовал запах аниса. Разбитая бутылка, черт ее побери! И рюкзак, который он бросил на тротуаре, как круглый идиот!

Изумившись собственной скорости, он перелетел через стойку, очутился возле окна с хрустящими под ногами стеклами и даже нашел время облизать губы до того, как противник повернулся в его сторону.

— Halt![11] — произнес он тихо, пытаясь улыбнуться; он по опыту знал, что так угроза звучит наиболее страшно. — Hände hoch!

Да, незнакомец явно был профессионалом. Даже не вздрогнув, он застыл на месте как вкопанный и медленно поднял руки на уровень груди, слегка расставив локти, словно готовился к рукопашному бою. Не переставая целиться, Николай перешагнул через низкий подоконник. Выбираясь на улицу, он краем глаза взглянул на рюкзак на тротуаре и еще раз обругал себя за глупость. Это могло стоить ему жизни, такое случалось с теми, кто занимался их ремеслом, — погибнуть из-за какой-нибудь мелкой оплошности.

— Сними ремень и брось сюда, — приказал он все тем же грозным голосом. — Без фокусов, дружок. Я продырявлю тебя раньше, чем ты обернешься.

Тот подчинился медленно и неторопливо. Пояс с кобурой шлепнулся к его ногам. Николай шагнул вперед, соображая, что же ему делать дальше. Да, влип в историю. Проще всего было застрелить незваного гостя, чтобы раз и навсегда с ним покончить, но он знал, что не способен убить безоружного человека, даже если это человек Баумштеда. Значит, его надо связать и поискать местечко, где его можно будет запереть до утра. Целая куча проблем из-за одной оплошности. «Если бы не это, только б ты меня и видел», — подумал он, злой от беспомощности, сделав еще один шаг к пленнику.

— Так. Теперь снимай рюкзак и брось его рядом с ремнем.

— Не могу, — ответил хлюпик хрипловатым мальчишеским голосом. Говорил он по-немецки медленно, с сильным акцентом. — Там бьющиеся вещи.

Странно, но как приятно было слышать живую человеческую речь после двухдневного молчания. Несмотря на вражду и наличие оружия, обмен парой слов превращал их обоих в часть человеческого рода и перекидывал между ними шаткий мостик взаимопонимания. «Только этого тебе не хватало — нюни распустить, — подумал он. — А помнишь, что сделали с Валешинским? А с Диком Гароу, а с Китайцем? Такая вот мелюзга опасней всего, им хочется поскорей утвердиться на иерархической лестнице, прослыть крепкими орешками. Так что охлади свой пыл…»

— Ладно, — сказал Николай. — Тогда поставь его слева. Слева, я сказал, а не справа. И никаких резких движений, сам понимаешь.

Парнишка понял. Осторожно снял с плеч лямки рюкзака, поставил на брусчатку возле ног, потом выпрямился, застыв все в той же напряженной позе.

— Три шага вперед.

Теперь шаги юноши были совсем другие, по-кошачьи легкие и бесшумные. Он послушно шагнул вперед и опять застыл все в той же позе ожидания. Ждал чего-то — пули в спину или удобного момента для действия. Видимо, пауза показалась ему слишком долгой, потому что он кашлянул и с нарочитым вызовом бросил:

— Ну, обезоружил. А дальше что?

Николай улыбнулся. Хитрость была шита белыми нитками — пусть он подумает, что овладел положением. До сих пор юноша не делал попыток оглянуться, пытаясь успокоить его беспрекословным подчинением. Старый, испытанный трюк. Усыпить бдительность противника и молниеносно напасть, как только тот расслабится. «Не заставляй меня стрелять, дружок, — подумал он. — Будешь слушаться, и все будет в порядке. Ты уже, должно быть, понял, что мне не хочется тебя убивать, иначе зачем терять с тобой время понапрасну? Если ты, конечно, не думаешь… Нет! Вашу мать, недоноски вонючие, не все такие садисты, как вы! То, что вы сделали с Китайцем…»

Волна ненависти и отвращения накатила вдруг на него. Заставив себя подавить воспоминания о постигшем Китайца конце, он шагнул вперед. Ему хотелось сделать это бесшумно, но так ловко, как у мальчишки, у него не получилось. «Я тяжелее», — мысленно оправдался он и протянул руку. Пальцы моментально нащупали нож там, где ему и место, — на поясе сзади, надежно прикрытый одеждой. Обезоружил, как бы не так. Николай довольно усмехнулся, но внутри разлился холод дурного предчувствия, и он поспешил отступить назад.

Он еще не успел сделать шага, а только собирался, когда кепка у него на глазах приподнялась и из-под нее посыпалось что-то длинное, черное и блестящее. В первую секунду Николай недоуменно впился глазами в блестящий темный поток, бегущий по спине мальчишки. Его сознание отказывалось быстро реагировать на невероятное преображение, а когда наконец решило это сделать, удивление заблокировало реакцию — в этот момент он был совершенно беззащитен.

Фигура перед ним закружилась в вихре. Пистолет выстрелил, но парнишка уже успел отпрыгнуть вправо, и пуля улетела куда-то на противоположную сторону улицы. Что-то оттолкнуло руку Николая в сторону, и одновременно резкий удар в висок превратил его мозги в нечто похожее на шарик на резинке. Колокольня кувыркнулась вправо, потом взлетела в небо, а земля ушла из-под ног. «Ключ», — успел сообразить он, приземляясь на серую брусчатку. «Ну все, парень, ты меня достал!» Рука интуитивно выпустила пистолет, и он покатился вперед, но это было не страшно, это было в порядке вещей. Он приземлился на ладони, согнутые локти приняли на себя силу удара, развернули тело в левую сторону, словно управляемые все той же навязчивой мыслью — достал! Противник появился перед его затуманенным взором — вот именно — достал! — изворачиваясь в воздухе, как лишенная опоры кошка, с явным намерением подскочить и схватить пистолет. Но Николай, падая, уже разгадал его намерение — ах, раз так, вот тебе, он вдруг осознал, что сам наносит удар — вот так, мальчишка! — своим грубым башмаком поддел парня под ребра и перевернул на спину — стоп… Да какой же это парень, чтоб ему пусто было! Женщина!

Тяжело дыша, он поднялся на ноги. Незнакомка лежала на боку, прижимая руки к животу, и, похрипывая, пыталась перевести дух. Николай поморщился, как при зубной боли, и поднял пистолет с земли. Только бабы ему не хватало! Он сделал несколько шагов назад, сел на рюкзак и попытался размять затекшие мышцы. Женщина! Его наполняло какое-то непонятное, обидное чувство несправедливости. «Да ведь она запросто могла меня убить глазом не моргнув, — с возмущением подумал он. — и что сказал бы на это Мишин? Ника Бенева пришила какая-то фифа. Вот так вот, годами завоевываешь репутацию, а потом первая встречная… Ладно бы мужик, еще куда ни шло…»

Понемногу мутноватый взгляд девушки прояснился. Она убрала руки с живота, приподнялась на локтях и села. Ей было около тридцати, лицо овальное, удлиненное, слегка обветренное и загорелое. Длинный тонкий нос со слегка расширенными ноздрями, тонкие губы и заостренный подбородок — все говорит об отвратительном характере, решил Николай. Глаза были нефритовыми — зелеными в крапинку — и сейчас смотрели на него сосредоточенно и хмуро, словно хотели просверлить дыру между его ключицами.

— Вставай давай, — грубо приказал он. — И без выкрутасов. Чуть было не убил тебя, дуреха!

Незнакомка презрительно скривила губы и встала медленно и как-то вызывающе. Никакого страха она явно не испытывала, и ситуация от этого становилась еще более обидной.

— Снимай куртку, — велел Николай.

Ее нефритовые глаза стрельнули вопросительно, потом она все с такой лее нарочитой медлительностью расстегнула куртку и дала ей самой сползти с рук. Под ней была надета бордовая шерстяная рубашка, полинявшая от стирки.

— Теперь снимай ремень.

— Собираешься меня трахнуть? — В ее голосе не было тревоги, лишь удивление и брезгливость, словно она разговаривала не с человеком, а с какой-то скользкой тварью. — Сначала тебе придется связать меня, дорогуша. А то как бы я тебя без наследства не оставила!

Да за кого она его принимает, эта мерзавка? Николай невольно привстал было с рюкзака, но, встретив ее испытующий взгляд, сел обратно. Конечно, она только и ждет, что он замахнется… чтобы опять начать старую карусель. Нет, дорогуша, этот номер больше не пройдет!

— Свяжу, если понадобится, — пообещал он. — Но если придется выбирать, то и палкой до тебя не дотронусь. Снимай ремень!

Злой блеск в ее глазах полностью его удовлетворил. Это было так по-женски — отталкивать и одновременно обижаться на отсутствие интереса. Резкими, гневными движениями она расстегнула пряжку, вытащила ремень из шлевок и швырнула его в сторону. Нож шлепнулся возле ног сзади. Женщина собралась расстегнуть пуговицы на брюках, но Николай поднял руку.

— Брось! На этот товар желающих нет, я уже говорил. Кидай сюда железо и можешь надевать ремень.

Она испепелила его взглядом, но подчинилась. Николай подтолкнул ногой нож к пистолету, встал и склонился над рюкзаком. Не выпуская девушку из прицела, он расстегнул ремешок левой рукой и откинул язык рюкзака. Сверху была какая-то провизия, завернутая в измазанную старую салфетку. Он выложил ее на брусчатку и залез поглубже. Потертый бежевый свитер… огниво… белье… Ага, а вот и что-то интересное! Коробочка из тоненьких дощечек с металлической застежкой.

— Эй, кто тебе позволил там копаться? — осведомилась высокомерно незнакомка. С тех пор как он перестал принимать ее за парня, голос ее стал как будто звонче.

— Заткнись, — обрезал ее Николай, ставя коробочку на рюкзак и пытаясь ее открыть. — Давно надо было грохнуть тебя для собственного спокойствия.

— Вот и я дивлюсь, почему ты этого не сделал? — заявила она. — Я слышала о вас много гадостей, но ты, вижу, превзошел всех негодяев Баумштеда. Поосторожней, дурак! Уронишь!

Он машинально придержал коробочку. С застежкой справился, но открывать крышку не торопился. Нужно было время, чтобы переварить услышанное. Слишком многое за последние несколько минут перевернулось с ног на голову. Во-первых, мальчишка, который оказался вовсе не мальчишкой, а теперь оказывается, что и не из людей герра Баумштеда. На кого тогда она работает? Не на Мишина и не на кого-то из посредников мсье Луи. Уж не в одиночку ли она крутит бизнес? Хотя с таким мерзким характером вряд ли ее станут терпеть в организации.

Ну, да что тут гадать. Скоро все прояснится само собой. Он поднял крышку коробки. Внутри лежала вата, под ней с десяток стеклянных ампул с грубо запаянными кончиками. Пальцы скользнули глубже, но кроме ваты ничего не обнаружили.

— Морфий? — он поднял глаза на девушку.

— Морфий, — поспешила согласиться та. — Надо же как-то жить.