Два человека

Тетя Лиза перестала смеяться.

— Кто ж тебя с ним впустит?

— Как?

— А так, не поросенка в дом несешь. Сроду в том дому не бывало бесполезной живности, в том дому уважают замки — их кормить не надо.

Валька стоял пораженный. Тетя Лиза была права. Как он об этом не подумал?.. Что же теперь делать? Во-первых, Валька к Джульбарсу уже привык; во-вторых, полюбил его на всю жизнь и с первой же минуты считал своим.

Валька сел обратно на скамью, покачивая на руках спящего щенка, и думал, думал… А выхода никакого не было. Из комнаты солнце уже ушло. Маленький клинышек его оставался еще на подоконнике.

Тетя Лиза разрешила сидеть у нее столько, сколько Валька хочет. И он сидел. А она готовила обед. Приготовила. Убрала картофельные очистки, сняла с себя фартук и взялась за вязанье. Они решили, что пока Джульбарс побудет здесь. Валька смирился, потому что, в сущности, его овчар только будет ночевать у тети Лизы, а днем…

За окном Вальку кто-то звал настойчиво и тревожно. Голос доносился издалека. Еще до конца не узнанный, он входил тяжелым холодом в Валькины ноги, руки, а в тот момент, когда Валька узнал, чей это голос, сердце его стукнуло громко и твердо, как железка.

Он еще ни о чем не успел подумать, а уже какая-то посторонняя сила подбросила его на ноги, вытолкнула на крыльцо, в густые сумерки.

Его звала Ксюша. Они чуть не столкнулись на крыльце.

— Где он, а?.. Говори, когда видал, а?

Вальке казалось, что он отвечает. Ксюша трясла его за плечи. Поняв, что он ничего не знает, Ксюша метнулась прочь и завыла:

— Юу-ухим!.. Юу-у-хим!..

Валька бежал за ней, просил остановиться. Но она его не слышала, оглушенная собственным криком.

Только уже у самого дома Валька наконец понял, что Ксюша ранним утром уехала в город за семенами и час назад вернулась. Когда она уезжала, Ефим еще спал. Больше она его не видела, и соседи говорят — никто его не видел…

Заикаясь и повторяя одно и то же по нескольку раз, Валька рассказал ей все как было.

— Господи! — всплеснула руками Ксюша. Валька даже оторопел, увидев отчаянную радость на ее лице. — Заблудился! Господи, чего же ты молчишь?!

Она замоталась по комнате, нашла фонарь, зажгла, и они побежали в лес.

Свет фонаря только понизу раздвигал темноту, а шум хвои катился где-то очень высоко, делая гигантскими деревья. Ксюшин голос, кликавший брата, уходил в далекую черную пустоту и не возвращался откликом. Только хруст да звон бьющегося под ногами льда. Они оба слушали этот звон, пока Ксюша опять не затягивала невыносимо долгого: «Ю-у-у-у-хи-им!» Этими однообразными звуками ей удавалось, выкричать все, что творилось в Валькиной душе, — от жуткой надежды до полного отчаяния.

Прогудел паровоз, коротко и равнодушно. Потом долетел перестук колес. Приближаясь, он становился жестче и оборвался вдруг, словно поезда и не бывало.

Шли все медленнее. Бился под ногами лед; казалось, шаги жуют, жуют растущую тревогу, а когда она уже мешала дышать, темноту снова раздирал Ксюшин голос.

Они останавливались и долго слушали. Поблизости — ни шороха, лишь по высокому весеннему небу ветер нес грустный шум еловых игл.

На просеке не было никаких следов. В желтом круге света лежал нетронутый ломкий лед.

Ксюша то и дело приподнимала фонарь, чтобы видеть дальше. Валька сейчас понимал больше, чем она, и следов не искал. Ефим прошел здесь по воде. Его следы затянуло льдом.

И вдруг сердце снова ударилось, как железка. Валька увидел расщепленный конец Eфимовой палки, вмерзшей в лед у края просеки…

Он ничего не сказал Ксюше, но после этого хотелось попросить, чтобы она больше не кричала. Она сама перестала почему-то. Только раз еще надорвал душу Ксюшин крик, когда они уже подходили к дому. Это был уже не крик, не зов, а плач по умершему. Он словно разбудил Вальку от кошмара и тут же подтвердил, что кошмар этот наяву, что он — Валька — виноват во всем. Он ушел из леса. Он оставил друга одного… Он забыл, он нн разу не вспомнил о нем.

Когда они уже дошли до Ксюшиных сеней, Валька решил, что войдет с нею и скажет, что это он виноват. И пусть она еще сильнее заплачет, пусть она его ударит, пусть она что хочет…

Ксюша толкнула дверь. В комнате стояла бурая муть табачного дыма. На полу отплясывали отсветы огня топившейся печи. Гришка сидел подле нее. На топчане в углу, укрытый поверх одеяла ватником, лежал Ефим.

— Живой! — вскрикнула Ксюша и кинулась к нему.

И Валька повалился Ефиму на ноги и, обняв их через одеяло, заплакал.

Счастливыми слезами плакала Ксюша и все допытывалась: что с ним было? Где нашли? Кто да как? Ефим молчал, отвернув лицо к стене. За него отвечал Гришка, от неловкости бренчавший кочергой: нашел его железнодорожный обходчик в трех километрах от станции… Сам, говорит, заблудился. Ну, замерз. Привезли его на санях добрые люди. Ну, лежит, напоить его надо, чем зря реветь…

И Ксюша, измученная до невозможности, в мгновение поднялась, ожила — и за дело! Вещи как будто сами бросались ей в руки. Ветер ходил по комнате от нее.

Гришка был послан за водкой. На печке закипала в чугунке картошка. Ефим лежал переодетый в сухое и теплое. Сама она умчалась куда-то за козьим салом, чтобы натереть ему ноги.

Наконец они с Ефимом остались вдвоем; у Вальки кружилась голова от тепла, от голода, от табачного дыма. Он дышал, и было приятно дышать, потому что теперь можно спокойно дышать — из-за тебя никто не умер!..

Валька сунул руку под одеяло, отыскал Ефимову руку. Ефим ответил на пожатие и медленно повернул к Вальке лицо. Оно было сейчас совсем другое — маленькое, бедное какое-то и некрасивое…

Он лежал, полуприкрыв веки; губы шевелились. Валька наклонился и расслышал: «Не смог, даже этого не смог…»

Ефим выпростал из-под одеяла руку, обнял Вальку за шею, притянул к себе и пробормотал, задыхаясь:

— Не смог я себя порешить.

— Что порешить? — шепотом спросил Валька и тоже обнял Ефима за шею.

Кожа на голове у Вальки съежилась и стала колючей, хотя понимал он пока очень смутно.

— Ну, чего дрожишь? — раздраженно проговорил Ефим, услышав в сенях Ксюшины шаги. — Тут я… цел. Ты только молчи — слышишь? Не ихнее дело. Пусть думают, что заблудился…

Валька затих, испытывая теперь только тяжесть от руки Ефима, но высвободиться из-под нее было почему-то неловко. Он терпел некоторое время и все-таки высвободился.

Вошла Ксюша и стала шуметь. Как будто даже нарочно, как будто приятно ей с треском кидать на пол дрова, передвигать ведра так, чтобы от них шел гром.

Скоро пришел Гришка и тоже так стукнул бутылкой, когда ставил ее на стол, что со дна к горлышку полетели пузырьки. Потом он стал снимать с себя ватник. Делал это очень медленно и торжественно. Можно подумать, сейчас будут Новый год встречать.

Потом Гришка пошел к плите, поднял крышку с чугунка, исчез в картофельном пару, отшатнулся и с влажной довольной мордой сел к столу, на котором, кроме водки, ничего еще не было: вот, мол, я, а вот она, голубушка! Гришка бесстыдно поглядывал на бутылку, потирал руки, потом переводил благодушный взгляд на Ксюшу.

Ксюша собирала на стол. Она все подлетала к брату и, отведя в стороны руки, испачканные картошкой, наклонялась к нему, как птица. Ефим каждый раз говорил ей «спасибо». А раньше он никогда не говорил «спасибо» и не улыбался так — частой, короткой, незнакомой Вальке улыбкой, как будто сейчас заладит: «Спасибо, люди добрые, помогите кто чем, люди добрые, простите меня, люди добрые.»

Валька сидел на краешке постели торчком, и было ему неудобно сидеть, и было неприятно и странно оттого, что они все улыбаются.

— Я пойду, — сказал он и поднялся. — Спокойной ночи.

— А ты сначала поешь с нами, — ласково попросила Ксюша.

— Я не хочу есть.

— Ну, тогда иди спи. Спасибо тебе большое.

Сутулясь от холода и усталости, он медленно шел домой. Люди спали уже. Только у Кирюшкиных светились окна. На черной земле вяло отсвечивали промерзшие лужи. Ели стояли прямые и неподвижные.

Он шел и все время испытывал тяжесть на плечах и шее, как будто их продолжает давить Ефимова безвольно лежащая рука. Мыслей никаких не было. Они задеревенели от усталости и ужаса, сидящего в этом новом для Вальки слове «порешить».

У себя во дворе он остановился. Не хотелось никого видеть. Стоять тоже не мог. Он сел на верхнюю ступеньку крыльца, натянул пальто на колени, руки запрятал в рукава, и от этого очень холодно стало спине. Как будто за шиворот сыпали песок и он по крупинкам скатывался вниз.

Уйти бы и лечь в постель, но Валька сидел, уставясь в темноту, слушал ее настороженно. Казалось, все кругом знает страшную тайну Ефима. И сама темнота, и земля, и каждая доска в заборе. Знает и молчит.

Валька заставлял себя думать о том, как хорошо, что Ефим сейчас дома, и Ксюша дома, и у них тепло и спокойно. А тревога все равно почему-то не проходила.

На станции коротко свистнул паровоз — наверно, набирал воду. У Вальки от одного этого звука заколотилось сердце. Он поднялся и пошел на свет кирюшкинских окон.

Дверь ему открыла Ленка. Он шагнул в тепло комнаты и дальше не пошел. Его остановил свет, необычно белый, шедший отовсюду — от множества чистых постланных постелей. На двух постелях приподнялись головы и опять погрузились в подушки.

Тетя Лиза еще не спала. Увидев Вальку, она села в своей огромной кровати.

— Отвернись, — сказала она ему.

— Зачем ты встаешь, мама? — рассердилась Ленка. — Заходи. Что случилось?

Валька понял, что не сможет ничего сказать, когда так светло и все на него смотрят. Он охотно отвернулся к двери и отдыхал от смущения. Тетя Лиза оделась быстрее, чем он ожидал. Взяла его за плечо и повела к своей постели, уже застланной чем-то темным.

Они сели рядом.

Осмотрев Вальку быстрым придирчивым взглядом, тетя Лиза вздохнула и спросила:

— Со своими поругался?:. Ничего, поди, не ел? Зазяб?

Валька отрицательно мотал понурой головой, соображая, что ему сейчас делать. Осторожно огляделся. Увидел, что сестры занялись своими делами. Одна Ленка торчит посреди комнаты и ждет, что он скажет. Валька разозлился даже на нее, и это очень помогло. Он поднял голову и сказал тете Лизе:

— Ничего он не заблудился — он нарочно туда пошел…

— Погоди, ты про что? — Тетя Лиза не поняла и смотрела растерянно.

— Он не хочет жить — я знаю, — нервно и громко сказал Валька. — Он нарочно прогнал меня из леса, а сам пошел туда… к поезду… и теперь я боюсь. А Ксюша совсем не понимает.

— Бог ты мой! — вскрикнула тетя Лиза, поднялась и пошла к плите. Выгребла из золы живые угольки, которые у нее никогда не потухали, и стала шумно дуть на них.

Дочери молчали.

Вальке велено было вымыть руки и сесть к столу. Он послушался, как будто затем сюда и пришел.

Тетя Лиза молча поставила перед ним полную миску горячих щей и осталась у него за спиной.

Вальке очень хотелось есть, но от запаха еды почему-то мутило. Болела голова.

— Стыд-то какой! — проговорила вдруг тетя Лиза. — Люди еще называемся!

Ничего пе понимая, он замер с ложкой в руке.

— А ты ешь, не тебя касается, ешь все!

Валька почувствовал теплую руку у себя на плече,

— Вот кто человек!.. Вот в ком душа, — продолжала тетя Лиза и тихо и укоряюще. — А мы? Узнали, что жив, и ладно!

Клава пододвинула матери стул:

— Сядь, успокойся!

— Куда уж спокойнее быть. Человек у нас на глазах пропадает.

— Ну что ты, мама! — зачастила Ленка. — Как это пропадает? Пенсию ему дали? Бесплатно лечили лучшие врачи — чего же еще?

— В самом деле, — подхватила Надя.

Клава хмуро взглянула на одну, потом на другую:

— Вот, вот! Вы вроде Варвары Ивановны — та тоже купила внуку драную козу и успокоилась. Думает, в этом и вся забота!..

— Ну, пожалуйста, не успокаивайся! — задиристо выпалила Ленка. — От твоих слов Ефим не прозреет. Что же еще можно сделать, ну что?

— Как это «что»? — пристукнув ладонью по столу, возмутилась тетя Лиза. — На что человеку пенсия, когда ему жить незачем? Не старик ведь — молодой, здоровый парень!

Внимательно оглядев дочерей, тетя Лиза остановила взгляд на Вальке:

— Малый и то понял, а вы? Молчали б уж!. Одна протоколы переписывает, другая лозунги малюет, у третьей от великих дел голова кверху закинута до того, что подле носу ей уже ничего не видно…

— Мама, конечно, опять за свое, — проворчала Надя.

— … На самый край земли сумели долететь! Москву-реку дотянули до Волги, а коснись малости какой — это нас задача!

— Например, ведра не купить? — зло спросила Ленка. — Или мыла почему на всех не хватает?!

— Сердца! — закричала тетя Лиза. — Сердца нам всем друг для дружки недостает… Человек человеку все равно что бревно! Вот про что я толкую…

Валька с тревогой смотрел на взрослых и не понимал, зачем они обо всем этом говорят и какое это имеет отношение к Ефиму.

Он ждал, что здесь поймут его и помогут увезти Ефимa на Волгу, а Надя вдруг сказала:

— Давно надо было устроить его куда-нибудь. В городе есть школы для слепых, есть артели, а так сидеть день и ночь без всякого дела — действительно свихнуться можно.

— Это зависит от человека, — резко заметила Ленка. — Кто свихивается, кто попрошайничает на улице, а кто становится ученым. Я недавно читала про одного слепого…

И Ленка пошла рассказывать о каком-то химике, который ослеп у себя в лаборатории, но не упал духом, наоборот. Через каждую фразу она кричала про силу духа, и Валька опять с тоской отметил, что разговор все больше отдаляется от Ефима. А сидеть ему становилось все труднее — ломило спину, ныли коленки. «Черт с ним, этим химиком, — думал он, — лечь бы». А Надя с Клавой орали про канцелярские души, которые убивают живые дела: одному наплевать, другому некогда, а чаще всего — никому неохота думать собственной башкой!

К столу подсели сонные Вера и Сима. Теперь вокруг того большого квадратного стола все места были заняты. Сидели тесно — локоть к локтю. Само собой получилось так, будто Вальки только и недоставало, чтобы плотная живая стена сомкнулась. Он очутился между тетей Лизой и Ленкой. Через стол, как раз напротив, сидела Клава. Она замолчала наконец и, подперев кулаками щеки, мрачно смотрела на скатерть.