Во имя человека

Еще одна подобная история. Юношу оперировали, устранили непроходимость кишечника. Все шло хорошо, начиналось выздоровление, и неожиданно наступило ухудшение. В полости живота прощупывается вздутие, симптомы указывают, что устраненная непроходимость возникает вновь. Единственный выход – повторить операцию. Сотрудники Вишневского, бывшие в то время случайно в больнице, где находился больной, предложили испробовать новокаиновый блок. Новое средство проявило себя во всем блеске: спустя полчаса состояние больного улучшилось, а еще через час симптомы болезни исчезли.

И в первом случае и во втором блокада сделала излишним вмешательство хирурга. Но как это понимать? Были ли страдания юноши и молодой женщины напрасны и на совести хирурга, оперировавшего их, без пользы пролитая кровь?

Есть строгий закон медицины: всякое лечение, будь то лекарственное или оперативное, лишь до тех пор успешно, пока в организме не возникли необратимые последствия. Терапевтическое средство, вчера еще способное спасти жизнь больного, может сегодня стать бесполезным. Хирурги могут поведать немало скорбных историй о том, как несколько часов и минут решали судьбу человека.

«Новокаиновый блок, – подумал Вишневский, – видимо, бессилен оказать свое действие, когда в организме возникли такого рода последствия. Допустим, что это так, – возражает себе тут же ученый, – но что толку из этой формулы, какая в ней польза больному? Наука требует ответа, в каких именно случаях лекарство целебно и когда применение его бесполезно».

Вишневский штудирует истории болезней, ищет ответа на волнующий вопрос. Первые проблески закономерности явились взору ученого у операционного стола. Он заметил и зарегистрировал, что всякий раз, когда блокада была бессильна повлиять на непроходимость кишечника, причиной оказывались механические препятствия. Хирург в таких случаях обнаруживал опухоль, сужение или закупорку просвета кишки. Новокаиновый блок устранял лишь такую непроходимость, которая возникала в результате спазмы кишечника или явления паралича.

Выступая на съезде немецких хирургов, профессор Гейденгайн однажды сказал, что в течение всей жизни он тщетно пытался отличить до операции спазматическую непроходимость от механической. Новокаиновый блок безошибочно решал задачу. Новая методика отделяла обратимое состояние от труднообратимого, требующего вмешательства ножа.

Вишневский мог поздравить себя: он сделал большое открытие. Блокада избавляла больных от напрасных страданий, предотвращая операции, нередко влекущие за собой смерть.

Ученого волновал уже новый вопрос. Новокаиновый блок изменяет тонус кишечника, устраняет спазмы и параличи. Но влияет ли он всюду, где возникает состояние подобного рода? Выравнивает ли он также кровяное давление, устранив спазмы и параличи кровеносных сосудов? Поднимает ли тонус парализованного желудка, который утратил способность сокращаться?

Первые же опыты оправдали самые дерзкие предположения ученого.

Больная умирала. Ей было всего двадцать лет. Измученная рвотами, истощенная до крайних пределов, она ждала смерти. Организм сдавал, исчерпав в две недели последние силы. Наука не могла ей помочь. Как, в самом деле, заставить желудок сокращаться, вернуть упругость тканям? Расслабленная мышца не удерживала его больше на месте, и он, безжизненный, лежал между кишками. Казалось, ничто не Могло уже изменить положение, восстановить нарушенный тонус. Можно было попытаться вскрыть брюшную полость, подшить желудок выше, но жизнь девушки не удалось бы спасти.

Новокаиновый блок еще раз себя проявил. Там, где хирургия с ее опытом и техникой оказалась бессильной, блокада сумела вернуть умирающую к жизни. Три недели спустя девушка ушла из больницы здоровой.

Ученый обрел средство вопрошать организм, обращаться к глубинным процессам, протекающим в нем, и получать от них ответ. Новокаиновый блок определял природу самого заболевания, обрывая воспаление, рассасывал отеки и выравнивал тонус различных систем организма. Метод поражал своей определенностью. У больного после удаления почки началось неожиданное кровотечение. Открылся, видимо, сосуд, плохо перевязанный после операции. Единственный выход: снять немедленно швы и проверить состояние раны. Проведенная блокада остановила кровотечение. Это был местный паралич кровеносных сосудов.

Повреждения головы вызывают часто набухание мозга и его оболочек. Изнутри черепа нарастает давление, возникают опасные для жизни симптомы. Близится грозный момент. Кто подскажет хирургу, что скрывается за внешней картиной болезни: кровотечение ли сосудов вызвало внутричерепное давление или это преходящий отек? Как быть хирургу? Приступать ли к операции, чтобы перевязать кровоточащие сосуды, или не трогать больного, дать ему необходимый покой? Раздираемый сомнениями, врач теряется в догадках, не зная, что предпринять.

Вишневскому неведомы эти терзания – новокаиновый блок выровняет у раненого кровяное давление, рассосет отек мозга или не окажет никакого влияния и подскажет, таким образом, необходимость операции.

Случается нередко, что боль внезапно возникает в правой части живота. Хирург по месту страдания определит болезнь как «аппендицит» и предложит больному операцию:

– Не будем испытывать судьбу, зло надо выдергивать с корнем. i

Врач не может сказать, что случилось с отростком: воспалился ли он и болезнь не сегодня-завтра исчезнет, идет ли там нагноение или злокачественная опухоль грозит всему организму?

– Мы не знаем в этих случаях сомнений, – утверждает Вишневский, – новокаиновый блок дает нам точную картину поражения. Под его действием исчезнет начавшееся воспаление и отпадет необходимость в операции, небольшой отек – инфильтрат – рассосется и уже, возможно, не повторится. Там, где блокада не окажет влияния, хирург либо обнаружит гнойник, либо опухоль слепой кишки.

Таков новокаиновый блок – чудесный «рентген» Вишневского. Ни одно лекарственное средство, ни одна хирургическая манипуляция не откроет взору врача перспективу такой широты и глубины.

В жилах Вишневского, видимо, течет горячая кровь физиолога. Его мысль все чаще возвращается к вопросу: что же происходит в нервной системе под влиянием блокады? Неужели все объясняется тем, что, выключая пострадавшие нервы, лишая их чувствительности, новокаин избавляет их от раздражения и дает им столь нужный покой?

Когда наблюдения и расспросы не дали ученому ответа, он обратился к своей памяти. Ему вспомнилось одно обстоятельство из недавнего прошлого. Его противники в свое время утверждали, что заживление операционной раны после анестезии идет порой ненормально. Это было верно лишь отчасти. Края раны действительно иногда изъязвлялись, и возникал струп – свидетельство о местном отмирании тканей. Откуда бы это? Новокаин весьма дружествен нервам и тканям, поваренная соль, которая входит в раствор, имеет свойство сохранять клетки от распада, никаким прямым влиянием, ни физическим, ни химическим, нельзя было объяснить возникновение струпа. Так логическим путем ученый сделал любопытное открытие: в гибели клеток была повинна единственно нервная система. Раздраженная солью, она изменяла питание тканей и вызывала их отмирание. Вишневский ослабляет концентрацию соли в растворе, и заживление ран идет без осложнений.

«Нервная система, – говорит он себе, – на сильное раздражение отвечает поражением – реакцией, вредной для организма, а на слабое – действием, исцеляющим его. В слабом раздражительном действии новокаинового блока – целебное свойство его».

* * *

У каждого открытия своя судьба, своя история взлетов и падений. Весть о лечебных достоинствах новокаинового блока облетела страну. Отовсюду посыпались сообщения об удачном его применении. В Тульской области блокада излечивала язвы невиданных размеров; в Саратовской – болезни уха и дыхательных путей. Блок предохранял от всяких заболеваний, изменял состав крови, излечивал сифилис и водобоязнь. Благодетельный новокаин изгонял бруцеллез у коров, поднимал их удойность – одним словом, творил непостижимые дела. Фантастические сообщения сменялись претензиями: посыпались жалобы, что панацея сдает, не всегда проявляет свое спасительное действие. Легкомысленные люди, разочарованные в своих ожиданиях, спешили возвестить, что достоинства открытия преувеличены. Повторилось то же, что с анестезией: метод был скомпрометирован, едва он явился на свет.

Горячо возмущались ученые.

– Мы знаем немало чудодейственных средств, – говорили они, – но к науке их не причисляем. Теория блокады ни патологией, ни физиологией не обоснована, и мы отказываемся поэтому ее обсуждать.

– Что такое «блокада»? – недоумевал один именитый профессор. – Кто легализовал это слово, из какого учебника взято это название?

Вишневскому отказывали в праве дать имя своему методу, защитить гипотезу, столь обоснованную практикой.

– Истина восторжествует, – утешали его другие, – независимо от того, будете или не будете вы отстаивать ее.

Он мог возразить им, что торжество истины – событие не столь уж частое. Утверждение Птолемея, что земля неподвижна, довольно долго мешало истине себя проявить. Пятнадцать веков эта ложная теория владела умами людей. Учение Галена о функции человеческого организма угнетало медицину пятнадцать веков. Ни Везалию, ни Сервету, ни Джордано Бруно истину не привелось отстоять.

– Наука строга и справедлива, – с серьезным видом вещали ученые мужи. – Научные факты должны быть до конца обоснованы.

Какая строгость! Так ли исчерпывающе объяснил им Пастер механику иммунитета? Много ли знают медики о природе гормонов? Что им известно о терморегуляции, о той самой «температуре», которой они придают такое значение у постели больного? Ни для кого не секрет, что благотворные факты являются в медицине значительно раньше, чем. их можно обосновать.

«Неизученный» новокаиновый блок, физиологией и патологией не обоснованный, имел все основания стать научной гипотезой, лечебным приемом и диагностическим методом.

Надо быть справедливым: противники блокады имели основание быть осторожными. Спор между ними и Вишневским не был перепевом давно забытых разногласий между рационалистами и эмпириками. Тут никто не утверждал, что врачу достаточно располагать известными фактами, почерпнутыми из опыта, и ничем больше. Настаивая на том, что опыт недостаточен без знания причин, вызывающих явление, без теории и системы лечения, противники главным образом имели в виду опыт истории медицины, печальное свидетельство прошлого.

Ни одна наука не знала так много несчастных увлечений, как хирургия. Раз возникшая идея, словно поветрие, овладевала умами врачей, вытесняя из практики опыт минувших столетий. Случайное изобретение, плод не в меру горячего воображения, принималось за панацею, становилось невольным бичом человечества.

В семнадцатом веке неведомо откуда рождается страсть к трепанациям. Свыше тысячи лет рука хирурга не смела коснуться инструментом мозга и его оболочек – и вдруг эпопея безумств. Трепанируют эпилептиков, меланхоликов, сифилитиков, душевнобольных, чтобы выпустить из черепа «губительный пар». Даже коронованные особы не могли уберечься от страшного увлечения хирургов. Филиппу Нассаускому просверлили череп двадцать семь раз, принц Оранский вынес семнадцать трепанаций. Один из врачей произвел над больным пятьдесят трепанаций в течение семидесяти дней.

В начале девятнадцатого века возникает учение, которое объясняет телесные и душевные недуги застоями в кровеносной системе. Начинается новый психоз. По любому обстоятельству у больного выпускают до двух фунтов крови. Страшное средство обращается в панацею против всяческих бед. Монахи ищут в нем лекарство против мирского соблазна, врачи и ученые – обоснование для новых идей в хирургии. Увлечение пускает корни в народе, местами уподобляясь ритуалу. В городе Павии в день святого Антония становится обычаем пускать на церковной площади кровь богомольцам. Француз Бруссэ за свою горячую приверженность к кровопусканию был современниками назван кровопийцей. Метод его насмешливо назвали «вампиризмус». В то время говорили, что «Наполеон опустошил Францию, а Бруссэ ее обескровил». Сумасшествие охватило Европу. «В военном госпитале, – писал Пирогов, – на каждом шагу раздавалось приказание: «Поставить больному десять пиявиц». Как можно было сомневаться в целесообразности пиявиц, раз еще Гиппократ свидетельствовал, что первыми поправляются те раненые, которые последними были подобраны, потеряв большую часть своей крови…

Современники Вишневского знали цену панацеям и имели основание им не доверять.

Увлеченные примерами из прошлого, суровые судьи не приняли в счет исторического пути хирургии и места блокады в этом развитии.

В течение своей многовековой истории хирургия прошла через три замечательных этапа. Между первым и вторым прошло четырнадцать веков, третий наступил в девятнадцатом столетии. В первых веках нашей эры утвердилось убеждение, что ампутировать можно только омертвевшую конечность. Лучше всего выждать, когда она сама отпадет. В тех случаях, когда больному угрожает опасность изойти кровью, рану следует прижечь раскаленным железом. С появлением огнестрельного оружия переломы, вызываемые его применением, приводили, как правило, к смерти, а врачи, отчасти из неумения останавливать кровь, не изменяли общепринятой практики.

Таков был сберегательный принцип в древности и в эпоху средневековья.

В шестнадцатом веке во Франции возникает идея перевязывать сосуды раненой конечности и останавливать таким образом кровотечение. Средство, оставленное в эпоху Перикла, вновь возродилось при Бурбонах. Вмешательство хирурга стало менее опасно, и к нему начали все чаще прибегать. Легкость, с какой стала возможна операция, настроила врачей на легкомысленный лад, случаи ампутации множились. Практика выжидания была решительно изгнана из клиники. Благодетельное средство, таким образом, не снизило, а повысило смертность среди больных. «Неприятельское оружие, – сказал Людовик, – менее опасно для французских солдат, чем ножи полевых хирургов».

Началось отрезвление – и новый поворот к принципу сберегательности.

Перелом был настолько решителен, что Пирогов, который в Кавказской войне высказывался за немедленное удаление поврежденной конечности, семь лет спустя, во время Крымской войны, говорил, что «ранняя ампутация принадлежит к самым убийственным операциям хирурга».

Принцип сберегательности снова взял верх, чтобы не уступать своих позиций. Сложнейшая аппаратура современной науки, рентгеновские лучи и биохимические лаборатории охраняют больного от поспешных решений врача. Арсенал этих средств непрерывно растет, и не видно предела его дальнейшим успехам. Тем более странно, как могли современники Вишневского об этом забыть, не увидеть в блокаде новое сберегательное средство. Из ста восьмидесяти случаев спонтанной гангрены сто семьдесят семь были блоком предупреждены; в ста случаях из ста непроходимость кишечника, возникающая на почве спазмы, и отек мозга, как результат тяжелого ранения, проходят без вмешательства ножа. Пятьдесят процентов больных аппендицитом выписываются из больницы, не подвергаясь операции. Это ли не сберегательность? Как могли хирурги это забыть?

Хирург-гуманист

Великое счастье – намечать себе цели и добиваться их. Не многим дано, обернувшись к далекому прошлому, увидеть во мгле былую мечту, ныне блистательно осуществленную. Исполнились чаяния Вишневского, он не стал одним из тех, «которые холодной рукой повторяют заученные манипуляции», никому не удалось из него сделать «ремесленника». Каждодневная практика не ожесточила его, не ослабила горячей любви к хирургии и чувства сострадания к больному.

Перед ним лежит оперированный ребенок. Глубокий остеомиелит[i] привел к тяжелому шоку. Мальчика сняли со стола в плохом состоянии. Потрясенный профессор все время был у постели ребенка. Когда пульс ослабел и замерло биение сердца малютки, хирург со стоном поднялся с места, и все увидели слезы у него на глазах.

– Что ты медлишь, – кричит он сестре, которая вовремя не дала больному мужчине морфий, – ведь ему больно! Вдумайся хорошенько – болит!

Кажется, он ощущает физические муки больного.

– Я не могу разговаривать о чепухе, – отворачивается он от собеседника, – когда у меня лежит больной с пробитой уретрой.

Чего только не сделает он, каких средств не применит, чтобы избавить человека от излишних страданий!

– Придется оперировать, – исчерпав все надежды, с грустью скажет профессор и добавит: – Не беспокойтесь, выбудете здоровы.

Никаких объяснений, расспросы бесполезны, на них не последует ответа.

С утра в операционной начинаются приготовления. Вокруг стола собираются люди в белых халатах, и точно сгущаются напряженная тишина и безмолвие. Торжественно моет руки профессор, строги движения сестры и ассистента. Больной уже здесь, под низко нависшим рефлектором. В напряженном молчании, едва прерываемом шепотом, идет операция. Ни одного ненужного слова: оперируемый не спит, и ничто не должно уязвить его чувств.

Как мало похоже это на то, что можно было видеть порой в прошлом в операционной иной знаменитости.

– Какой у нас сегодня материал? – спросит такой хирург ассистента.

– Грыжа, камень почки и язва желудка, – выложит ему помощник на выбор.

– Готовьте язву желудка.

Он не знает больного и впервые увидит его на столе. В операционной стоит гул оживления. Хирург смеется и шутит, не жалеет ни выдумки, ни остроумия. Сейчас он – артист, операционная – подмостки, а окружающие – ценители его дарования. Глядя на этого весельчака, кто бы подумал, что рядом больной человек? Его вкатили уже спящим, судороги и крики отгремели далеко, в предоперационной, не омрачили самочувствия хирурга.

Одним росчерком ножа, изящным и легким, как бросок акробата, брюшная полость раскрыта. Дальше неожиданно следует заминка, досадная мелочь сковала оператора по рукам. Не совсем рассчитав движение руки, хирург ранил сосуд селезенки. Ассистент едва успевает отсасывать из полости кровь, время уходит, а артисту отпущено минимум его. Не поладив с капризной селезенкой, хирург отхватывает ее целиком. Ничего страшного – организм без нее обойдется. Еще пятнадцать минут, и молниеносная операция окончена. Швы и прочие недоделки завершает ассистент. Завтра хирургу доложат о состоянии больного, а три дня спустя он забудет о нем…

С Вишневским подобное не может случиться. Он до операции истомит ассистента расспросами, сам осмотрит больного несколько раз. «Материал» должен раньше его убедить. Никаких исключений из этого правила.

– Нет значительных и незначительных операций, – настойчиво твердит он себе и другим, – симптомы обманчивы, хирург должен быть всегда ко всему готовым.

Он одинаково готовится к разрезу на пальце и к операции на головном мозге. Кто может поручиться, что вскрытые ткани не обнаружат картины, которую никто не ожидал? Мысль хирурга должна видеть препятствия, готовиться к ним, когда их еще нет. Ассистенты не раз убеждались, как легко их профессор выходит из таких затруднений. Ни капли тревоги, но какая озабоченность! Уверенная рука замирает, ученый напряженно разглядывает рану, короткое раздумье – и операция уже идет по другому пути. Нож спокойно скользит, точно заминка была давно учтена и обдумана. Ему легко принимать внезапные решения, тем более легко, что каноны хирургической практики обычно не связывают его. Он недавно поразил ассистентов неожиданным решением труднейшей задачи. Больной нуждался в трех операциях: на желчных путях, на почке и червеобразном отростке. Трижды подвергнуть человека испытаниям, снова и снова травмировать психику – на это Вишневский не может пойти. Он решился на то, чего никто до него не посмел: одним разрезом одновременно хирург удалил камни из почки и желчного протока и вырезал отросток слепой кишки.

Вишневский никому не доверит «доделки», не оставит больного, пока не наложит последнего шва. Потом лишь начнется обсуждение операции, пойдут расспросы помощников, гостей. Хирург охотно расскажет детали болезни, вспомнит о том, что предполагали и что оказалось на самом деле. Он говорит полушепотом, точно операция длится еще. Похоже на то, что он не отделался от пережитого чувства, напряжение еще не сменилось покоем. Но это не так. Тот, кто знает его, уже разглядел перемену. Умиротворенный удачным исходом, он, обычно взыскательный, строгий, теперь промолчит, простит даже то, чего в другой раз прощать не умеет.

Операция точно связала Вишневского узами крови с больным, он уже не забудет о нем. Ночью раздастся его взволнованный голос в телефоне: «Как больной? Что с ним?» Тревожная мысль не даст покоя в постели, и, полуодетый, чуть свет он снова побежит к телефону.

Утром профессор спросит первого встречного врача: «Что с оперированным больным? Как стул? Аппетит?» Напрасно стал бы ассистент говорить, что больной не находится под его наблюдением. Никаких оправданий! Ему нет дела до того, в чьей палате лежит Иванов или Сидоров. Судьба больного касается всех. Он ничем не гнушается ради больного. Чем менее опрятна область перевязки, тем больше шансов, что хирург сам проделает ее. Вернувшись в кабинет, он выльет на себя флакон одеколона, чтобы полчаса спустя, после новой перевязки, вновь повторить процедуру. Никто не удивится, если профессор на обходе возьмет со столика больного одеколон и обильно польет себе на руки. Эта слабость к изысканным запахам, к аромату духов легко уживается с отсутствием всякой брезгливости к неопрятному больному.

– Терпение, – учит Вишневский помощников, – величайшая добродетель хирурга. Не так важна операция, как умение выходить больного, вынянчить его, как ребенка.

Он собирает больных, которым неохотно дают в клиниках место, и поручает их своим ассистентам. Пусть учатся терпению, проявляют инициативу. Неприятно возиться со свищом промежности. Многократные операции могут результатов не дать, и дурно пахнущий больной на месяцы застрянет в палате. Неприятно, конечно, но хирургию постигают терпением…

Прошло много лет с тех пор, как Вишневский оставил казанскую клинику. Прежние помощники давно стали учеными, но никто из них без волнения не может вспомнить вечерние обходы профессора.

Он приходил в сумерках и отправлялся к больным. Никогда в эти часы под сводами старой факультетской больницы не бывало так оживленно. Он шел от кровати к кровати, из палаты в палату, не забывая никого из больных. В голодные годы, кроме слов утешения, он приносил с собой хлеба и яиц для тяжелых больных. Между профессором и дежурным завязывается беседа. Непринужденно и просто они выкладывают друг другу свои мысли и сомнения. В сумрачной тиши звучат взволнованные речи. Многое в ту пору было переговорено. Никто не спрашивал, что приводит его в больницу в столь поздний час, все знали причину: ему просто не спится дома, он скучает по палатам, по оперированным больным. Пусть эти приходы не всегда помогают больным, зато они утешают его.

Повесть о мазевой повязке

Когда бывший студент Казанского университета Вишневский много лет назад попал в сибирскую больничку врачом, он порядком всех удивил: хирург неохотно брался за инструменты, положительно избегал ножа. Придет больной с открытой раной, просит, умоляет его:

– Разрежь, сделай милость, скорей бы, не канителиться.

Врач выслушает его и поступит по-своему. Зальет рану йодоформной эмульсией, наложит повязку, пропитанную раствором, и забинтует.

– Подождем, – уговаривает он больного; – может быть, обойдется. Уж очень эта штука хороша, должна помочь обязательно.

Врачам он так объяснял свои взгляды:

– Нельзя по каждому поводу браться за нож. Наш долг – щадить организм.

– Верно, допустим, – не возражали они. – Но кто вас учил класть на открытую рану йодоформную повязку?

Никто его этому не учил. В страстном порыве помочь тканям оправиться от перенесенного удара он окружает их маслянистой эмульсией. Ему кажется, что это не так уж плохо.

Молодой человек не переставал вызывать удивление. После операции он кладет в рану тампоны, пропитанные йодоформом, льет в осумкованную полость раствор.

– Помилуйте, – удивляются окружающие, – тампоны кладутся для отсасывания гноя, а вы их смачиваете эмульсией. Хирург должен стремиться осушить полость, а вы заливаете ее.

– Пусть я ошибаюсь, – отвечал Вишневский, – но когда я заливаю рану маслянистым раствором, у меня ощущение, что я оказываю тканям величайшее благодеяние.

К нему на прием явился охотник. Больной снял тряпку с руки и обнажил развороченную кисть. Простреленная дробью, залитая кровью и гноем, она несла уже следы гангрены.

– Что, доктор, пропала? – спросил он тревожно. – Семья – пятеро душ, охотник без руки – не работник…

Уже с двенадцати лет питал Вишневский влечение к охоте. Заброшенный в Сибирь, он здесь подружился с соседом-охотником, стрелял с ним дичь на болоте, зайцев в лесу. Теперь тот стоял перед ним, плакал от предчувствия бедствий, ожидающих его семью.

– Может, спасешь? – взволнованно ждал он ответа.

Надо было спешить, пока распад не зашел далеко. Законы хирургии предписывали немедля ампутировать кисть, отнять ее, не теряя минуты. Хирург призвал на помощь йодоформную повязку, потрудился немало – и спас охотнику руку. Нет, что бы ни говорили, он не откажется от средства, которое приводит к таким результатам.

Годы практики и испытаний указали Вишневскому на недостатки раствора. Слишком медленно шло заживление, слишком долго выделялись лимфа и гной. Это свидетельствовало об известной грубости лекарственного средства. Он стал искать другую эмульсию, с таким же свойством уничтожать микробов и с большей способностью заживлять раненую ткань.

Не слишком легко решать такие задачи, но, одержимый своей идеей, безудержной верой, Вишневский ее разрешил. Место йодоформа занял перуанский бальзам.

О своей новой эмульсии хирург рассказывал удивительные вещи. Ей, во-первых, присущи лучшие свойства антисептического средства: ока убивает гноеродных микробов, не подавляя при этом клеточную ткань, и, что самое главное, бальзам не разлагается в ране. Им можно залить открытую полость, оставить в ней тампоны, пропитанные эмульсией. Смоченный тампон одновременно успокаивает боли, отсасывает гной и содействует заживлению раны. Но это не все. Подобно новокаину, бальзам дружествен нервам и воспаленной ткани. В тех трудных случаях, когда язва или рана не выносят никакого прикосновения, бальзамическая повязка точно обезболивает их. Очаг страдания затухает, и наступает успокоение. При остром аппендиците, когда удаление отростка невозможно, мазевый тампон, оставленный в полости, меняет картину процесса – вспышка воспаления угасает.

Легко себе представить тревогу Вишневского, когда он однажды убедился, что спасительный бальзам способен также наносить жестокие удары организму. От соседства с ним раздражается серозная оболочка, селезенка, брыжейка. Ткань покрывается лимфой, поражение ширится, принимая нередко острый характер. Одинаковая эмульсия одному больному приносит выздоровление, а другому – внезапное обострение болезни. Как эту двойственность понять? Допустить, что бальзам действует неодинаково на различные ткани? По-одному – на плевру и на легкое и по-другому – на селезенку? Но это не так. Вишневский убедился, что мазь в одном случае излечивала печень, а в другом – глубоко уязвляла ее.

Казалось, хирург попал в тупик. Затруднение грозило обратиться в одну из многих не разрешенных медициной задач. Мало ли какие причины обусловливают разлад между лекарством и организмом. В одном случае бальзам вызывает благотворную реакцию, а в другом – не расположенный к эмульсии организм отвечает усилением страдания.

Кто знает, как долго продолжались бы эти сомнения, если бы не способность Вишневского видеть и обобщать. Затруднение объяснилось очень просто: бальзам проявляет свою целебную силу лишь там, где идет воспаление и гнойный процесс. В нормальной плевре он вызовет шок, на здоровой почке или печени породит отек и страдания.

Тысячи людей испытали благотворное влияние эмульсии, но особенно разительно было ее действие в случае с больным Иваном Семеновым.

Больного привезли с незаживающим свищом плевры легкого. Свыше года назад он заболел и перенес операцию. Теперь его ждали новые испытания. Надо было удалить несколько ребер и открыт доступ к пораженному месту. Истощенный минувшими страданиями, он не вынес бы такой операции. Вишневский решил отстоять жизнь больного. Вырезав одно ребро, хирург добрался до полости плевры и удалил гной. Новокаиновая анестезия избавила оперируемого от физических болей. Полость плевры наполнили мазевыми тампонами, и на следующий день температура упала до нормы. В течение месяца Семенов носил в груди многометровую тампонаду из марли. На пятую неделю ее извлекли и убедились, что выделения прекратились. Жизнь больного была спасена.

Могут сказать, что нельзя тампоны надолго оставлять в ране, их надо менять, прежде чем они загнили. Пусть частая смена причиняет больному страдания и мешает ране зажить – но что делать, приходится…

Так было установлено еще одно достоинство бальзама: от долгого пребывания в ране он не загнивает и не образует пролежней сосудов и кишок.

Время и опыт внесли еще одну поправку в состав эмульсии. Она не содержит уже перуанского бальзама. Его с успехом заменяет деготь, можжевеловый деготь.

Нашлись хирурги, которые не преминули высмеять «дегтярную клинику», подтрунить над Вишневским.