Тиберий. Преемник Августа

Первое сражение состоялось за овладение проходом. Германцы направили в болото все местные ручьи с окружающих холмов и сильно повысили уровень воды. В этих условиях херуски имели все преимущества. Римлян спасло только наступление темноты. Для них это была ужасная ночь, германцы же находились на возвышенности и готовились продолжить сражение с наступлением утра. Цецина понимал, что следует оттеснить их и отогнать на высоты, если удастся пересечь местность. В этом случае на окраине останется достаточно места, чтобы построить легионы. Когда он наконец уснул, ему явился дух Вара, зовущий в болото, протягивая к нему страшные ладони, он за ним не пошел и оттолкнул его руки.

Большая работа, начатая с рассветом, сопровождалась ужасающей путаницей. 5-й и 21-й легионы, направленные на фланги, чтобы вытеснить германцев с прохода, вместо этого пошли вперед. Не было никакой возможности их отозвать. Обоз надо было провести через проход как можно лучше. Это понимал Арминий и всеми силами сдерживал прохождение, пока наконец, как он и ожидал, обоз не превратился в массу поломанных повозок и рассредоточенных людей, не выполняющих приказы. Тогда германцы пошли в наступление с криками «Еще один Вар! Мы снова их разбили!».

Отборный отряд всадников разрезал колонну в центре, охотясь на лошадей, которые вскоре рассыпались, сбрасывая всадников и топча копытами все, что встречалось на их пути. Пал конь под Цециной, и он был бы отрезан от своих и взят в плен, если бы воины 1-го легиона не прорвались к нему и не вступили в рукопашный бой, придя ему на помощь. Оставшиеся в живых оторвались от противника, отдав на разграбление транспорт, к которому тотчас устремились германцы. К ночи легионы преодолели болото, собравшись на твердом участке земли.

Ситуация не обнадеживала. Большая часть шанцевых инструментов была утрачена, однако они собрали остатки, чтобы провести земляные окопные работы, как того требовали правила. Не было палаток и не было помещений для раненых, их рацион ясно показывал, что они находятся на германской земле в окружении врага. Кажется, даже мужество оставило их. Когда один конь отвязался и сбил кого-то с ног, легионеры, нервы которых были на пределе, кинулись к воротам.

Однако Цецина не был Варом.

У него был авторитет, и он сумел остановить возникшую панику. Он лег у ворот, ведущих из лагеря, вынуждая людей перешагивать через его распростертое тело. Он рассчитал верно. Тем временем его офицеры обошли своих воинов, убеждая их в том, что тревога была ложной. Дисциплина была восстановлена.

Это произошло не столь быстро. Цецина собрал людей и обратился к ним с речью. Он не отрицал, что ситуация серьезная. Их единственное спасение было лишь в них самих и в их умении. Затем он отдал распоряжения и добавил несколько ободряющих и сочувственных слов, которые обычно трогают души простых людей. Собрав уцелевших коней, своих собственных и своих офицеров, он создал импровизированный конный отряд из лучших воинов. Затем он стал ожидать дальнейших событий.

Германцы разделились во мнении. Арминий был за то, чтобы блокировать лагерь. Его дядя Ингвиомер выступал за то, чтобы напасть на лагерь и захватить его, и в конце концов это мнение перевесило. С рассветом они заполнили рвы, снесли ограждение. Как только они оказались на стенах, Цецина разыграл свою карту. Ворота были распахнуты настежь, и легионеры предприняли вылазку. Арминий, как и прежде, ускользнул целым и невредимым. Ингвиомер также бежал, но тяжело раненный. Вплоть до ночи победоносные легионеры преследовали неприятеля и возвратились в лагерь, весьма ободренные успехом.

Тем временем в Кастра-Ветере уже разнесся слух о том, что случилось наихудшее и что Цецина и его люди стали последней жертвой германцев. Поступили даже предложения разрушить мост через Рейн на случай внезапного нападения германцев. Агриппина, не верила, что Цецина погиб, и не позволила трогать мост. Говорят, что она стояла на нем до тех пор, пока не показалась колонна Цецины, которая сумела прорваться. Она распределила одежду для тех, кто в ней нуждался, и позаботилась о раненых.

Самому Германику не повезло. Его корабли сели на мель на Фризийской отмели. Чтобы снять лишний груз, он высадил Публия Вителлия со 2-м и 14-м легионами, и те, продвигаясь вдоль берега, были застигнуты равноденственными приливами, к которым римляне никак не могли приспособиться. Они с трудом выбрались на берег и провели ужасную ночь. Разнесся слух о том, что вся флотилия погибла, в то, что она цела, поверили, лишь когда появился Германик с войском.

Завоевание Германии, очевидно, шло не в соответствии с намеченным планом. Эта кампания имела весьма сомнительный успех. Она представляла, в сущности, лишь карательные экспедиции, ни пяди новых земель не было завоевано, ни одно племя не было подчинено на длительное время. Цена была слишком велика, а результаты — ничтожны.

Тиберий тем не менее не считал нужным вмешиваться. Если Германик и его войска все еще хотели доказать, что не в состоянии покорить Германию, то пусть они проведут этот эксперимент до конца. Он выступил с похвальной речью перед сенатом, и сенат постановил предоставить Германику триумф. Люди были достаточно умны, чтобы сомневаться в его искренности.

Чтобы политика военного завоевания, которую выражал Германик, была успешной, ее следовало проводить более последовательно. Третья кампания была тщательно подготовлена и спланирована. Целью было сокрушить херусков и привести римскую армию прямо к Эльбе. Херуски, похоже, имели полную информацию об этих планах, поскольку подготовились к сопротивлению с такой же тщательностью. Гай Силий начал кампанию, пересекши середину Рейна с целью сдержать хаттов. В низовьях Рейна Германик вышел вверх по долине Липпе из Кастра-Ветеры с шестью легионами. В самом устье флот, пополненный до тысячи кораблей, направился через Фосса-Друзиана к Эмсу, где стал на якорь и высалил войска. Оставив корабли под охраной, легионы двинулись на юго-восток, а Германик вышел им навстречу в северном направлении. Они встретились на берегах Везера, где и столкнулись с объединенными силами херусков и их союзников.

Эта кампания имела целью не только завоевание Германии. К этому времени война превратилась в политическое противостояние, от исхода которого многое зависело. Завоевание Германии означало бы превосходство Германика, как в свое время завоевание Галлии означало превосходство Гая Юлия Цезаря. Тиберий выжидал. Он нисколько не сомневался в участии в этом деле Агриппины. Однако лишь поражение или победа самого Германика могли решить исход дела.

Вся эта история с завоеваниями Германии была раздута политической пропагандой, призванной оправдать их. Она была превращена в роман с главным героем, пылким юношей, и его военной славой, в то время как Агриппина играла там роль его вдохновительницы, знатной женщины, притесняемой и гонимой чудовищем с Капри. В течение почти двух тысяч лет эта пропагандистская история жила на страницах Тацита, и до сих пор Германик предстает в ней в таком магическом блеске, в котором он якобы оставался в общественном мнении Рима. Однако римское общественное мнение со всеми его ошибочными представлениями не могло не чувствовать выгод от политики, проводимой Тиберием, который никогда не ввязывался в войну с сомнительным успехом и никогда не потратил лишнего денария, если его можно было сохранить.

Рассказ о сражении при Идиавизо открывается с переговоров между Арминием и его братом Флавом, который служил офицером во вспомогательном римском отряде. Стоя на противоположных берегах реки, они представляли римскую цивилизацию и независимую Германию. В конце концов братья устремились в воды, чтобы сразиться друг с другом, но были остановлены товарищами. Рассказ кажется правдивым, но в нем явно присутствует рука литератора, хорошо знающего вкусы публики, падкой до подобных драматических столкновений.

Вот пролог закончился, началось героическое противостояние. Германцы заняли место на нижних склонах холмов. Дремучий лес охранял их тыл. Херуски составляли резерв, который должен был ударить в решающий момент сражения.

Пехота Германика предприняла фронтальное наступление на их позицию. Всадники, как только битва приняла решающий оборот и все внимание было сосредоточено на сражающейся пехоте, вышли во фланг германцам и погнали тех, что скрывались в лесу, тогда как наступавшая пехота теснила в том же направлении своих противников. Херуски отступили и потерпели сокрушительное поражение. Победа Германика была полной, а потери незначительными.

Так, во всяком случае, планировалось и излагалось, однако, как часто случается, события разворачивались по другому сценарию. Германцы, похоже, избежали полного поражения, как намечалось по первоначальному плану римлян. Коварному Арминию снова удалось ускользнуть. Саксонские вспомогательные отряды узнали и пропустили его. Часть германцев была оттеснена к Везеру, другие, зажатые между конницей и пехотой в лесу, забирались на деревья, откуда их впоследствии постепенно вылавливали. Значительная часть войска отступила. Говорят, преследование продолжалось несколько часов на протяжении десяти миль, где происходили непрекращающиеся стычки; из этого можно заключить, что они отступали в значительной степени в боевом порядке.

Такое предположение подтверждается и последующими событиями. Легионы уже приветствовали Тиберия как императора после своей победы, а Германик воздвиг трофей, когда стало ясно, что германцы выступили вновь. Это объясняли тем, что трофей вызвал их ярость, однако, сколь бы велико ни было их негодование, оно не могло в столь короткий срок способствовать созданию новой армии, если бы их поражение, как утверждают, было полным и окончательным.

Германик вынужден был принять вызов и провести решающее сражение. Быстрые результаты были для него очень важны, он не мог ждать и полагаться на время. Поэтому германцы могли действовать с выгодой для себя на заранее подготовленных позициях. Они выбрали место, защищенное лесами и болотами, а с третьей стороны они построили земляные укрепления.

Главная атака Германика была направлена против этих земляных насыпей. Наступление легионеров было отбито. Тогда были задействованы копьеметатели и пращники при поддержке катапульт, и преторианские гвардейцы заняли позицию германцев. Оборонявшиеся оказались в том же положении, что обычно бывали кельты, скапливающиеся на ограниченном пространстве, не позволявшем эффективно применять их оружие. Тем не менее героический план римлян сработал не в полную меру. Сражение оказалось не решающим, и результат, на который рассчитывал Германик, не вполне был достигнут.

Была лишь середина лета, оставалось время для проведения дальнейших операций, но он предпочел отойти. Он возвел второй трофей с надписью о том, что армия Тиберия Цезаря, покорив народы между Рейном и Эльбой, посвящает этому событию сей памятный знак.

Армия возвратилась без потерь. Однако флот постигло несчастье. Он отплыл в прекрасную погоду, но вскоре после отплытия был застигнут ужасающим штормом в устье Эмса, море вздыбилось и послало вдогонку шквалистый ветер, который вызвал панику среди войска. Попытки прийти на помощь морякам лишь мешали последним. Погода ухудшилась. Страшный юго-восточный шторм стал гнать корабли в море к островам. Были брошены якоря, чтобы переждать шторм, однако в этот момент ветер поменял направление, и отлив, усиленный ветром, потащил якоря. Кони и вьючные животные, даже военные запасы были выброшены за борт, чтобы облегчить суда, однако многие из них пошли ко дну, а другие унесены к Фризийским островам. Сам Германик был разделен с флотилией и выброшен на берег на территории хавков, где ему пришлось оставаться до окончания шторма. Он жестоко винил себя за случившееся, и его друзья (по-видимому, сильно влиявшие на его поведение) вынуждены были удерживать его от того, чтобы в раскаянии он не утопил себя.

С возвращением хорошей погоды рассеянный флот стал понемногу собираться. Первые прибывшие суда были осмотрены, починены и посланы на поиски остальных. Были спасены многие из пропавших. Некоторые умерли от голода и истощения на необитаемых островах, другие выжили, питаясь останками вьючных животных, выброшенных морем. Племя ампсиваров вело поиски людей на внутренней территории и нашло многих, погибших от руки германцев. Говорили даже о том, что некоторые из пропавших были выброшены к берегам Британии и отосланы обратно вождями бриттов. Они привезли с собой много невероятных рассказов, которые римские историки справедливо относят к сомнительным.

Результаты этой великой кампании вызвали не слишком много энтузиазма. Некоторое удовлетворение принесли успехи в сражениях против марсов и хаттов, а также возврат трех орлов, утраченных Варом. Германик полагал, что пострадавшие от шторма должны получить компенсацию за утраты. Расходы на это мероприятие, видимо, были немалыми.

Теперь настало время, когда Тиберий счел нужным вмешаться. Германик полагал — или говорил, что он уверен, — что в следующих кампаниях он достигнет желаемой цели. Тиберий, видимо, иначе смотрел на ситуацию. В письме, написанном тогда, он заметил, что всегда более полагался на дипломатию, чем на оружие. Он предложил Германику консульство на предстоящий год, что при необходимости его нахождения в Риме сильно смахивало на отставку из армии, и Германик принял это с кротостью, показывающей, что он вовсе не сожалеет о том, что его освобождают от невыполнимой задачи. Тиберий воспользовался возможностью произвести важные перемены. Командующий рейнской армией был отделен от управления Галлией, и эти два поста более никогда не занимал один человек. В тот же год, что Германик возвратился с Рейна, Друз принял командование над иллирийской армией.

26 мая 17 г. Германик справил великолепный и приветствуемый народом триумф. Тем не менее чувствовалось, что Германика отстранили от власти. Тиберий одержал большую политическую победу и зарекомендовал себя непререкаемым хозяином римского мира. Впервые он был свободен от постоянно висевшей над ним угрозы, когда его приемный сын и предполагаемый преемник сосредоточил в своих руках огромную силу, командуя рейнской армией.

Провал военной кампании в Германии был провалом военной теории римской армии: поразительно, что эти кампании, столь тщательно и четко спланированные, столь успешно проведенные, были неудачными, в то время как кампании Цезаря в Галлии, хотя и были дилетантской импровизацией, достигли своей цели. Причины тем не менее не столь таинственны. Покорение Галлии Цезарем было оплачено самими участниками и принесло в дальнейшем большую выгоду. Германская кампания оплачивалась из источников имперской казны.

Ни Август, ни Тиберий не были людьми, которые допустили бы утечки из казны без всякой надежды на возврат средств. Неудивительно поэтому, что при первой же возможности проект покорения севера был отложен и никогда не возобновлялся. Для такого решения было множество причин. Сосредоточение командования рейнской армией в руках Германика стало политической угрозой существованию самого принципата. Сам Германик был орудием других, более опасных сил. Тиберий меньше, чем кто-либо, чувствовал потребность финансировать мероприятие, способствовавшее наследным претензиям дочери Юлии, которую поддерживала сенатская олигархия, считавшая, что от падения Тиберия она получит всевозможные выгоды.

Кроме того, остается вопрос, было ли завоевание Германии практически возможным. Опыт девятнадцати веков показывает, что сомнения Тиберия были не напрасны. Даже просто держать под контролем рейнские границы удавалось лишь при определенных условиях. Хозяевами этой границы были либо Британия, либо ее союзники. Во всяком случае, еще вопрос, признавал ли создавший эту границу Цезарь необходимость делить ее с Британией в качестве составной части плана. Лишь вмешательство надвигавшихся политических событий удержало его от его завершения. То, что он знал, он не преминул записать на благо тех, кто пришел после него. Август позволил убедить себя в необходимости другого подхода. Вторжение в Германию Друза и Германика стало экспериментом, от итогов которого зависели важные решения. Их провал показал, что Цезарь был прав. Решение отозвать Германика было возвратом ко взглядам Цезаря. Оно вызвало ряд исторических последствий, оказавших серьезное влияние на дальнейшее развитие Европы. Включение Британии в римские владения и исключение из них Германии надолго определило последующий ход европейской истории.

У Тиберия были свои планы. Договор, который он заключил с Марободом во времена иллирийского восстания, оказался прочным. Против свевского царя не было проведено ни единой военной операции. В них и не было нужды, если прекратилась политика, проводимая в отношении границы на Эльбе. Политика Тиберия заключалась в том, чтобы получить выгоды от новой ситуации в Германии и ослабить напряженность на северной границе, позволив, с одной стороны, развиваться антагонизму между рейнскими и свевскими элементами, а с другой стороны — способствуя росту внутренней напряженности между старыми племенными и новыми политическими группировками.[36] Эта политика оказалась успешной. Германцы были вовлечены в такие партийные разборки, которые не оставляли им сил и времени заниматься римскими границами. Это продолжалось и после правления Тиберия, который оставил своим преемникам задачу завершить планы Цезаря по завоеванию Британии.

Спустя год после сражения при Идиавизо антагонизм между Арминием и Марободом выплеснулся наружу. Тенденции, имевшие место в Германии, проникли далеко на север и привели к перераспределению сил, результат которых был неопределенным. Власть Маробода над свевами была поколеблена благодаря отступничеству самых грозных из северных племен — семнонов и лангобардов. Разногласия среди херусков, которые сказались гораздо позже, вылились в еще один раскол внутри правящей семьи. Подобно тому как Сегест переметнулся к римлянам, теперь Ингвиомер выступил на стороне Маробода. Однако для последнего это приобретение не компенсировало потерь. Принципы и идеи, задействованные там, можно видеть в речах, которые Тацит вкладывает в уста Арминия и Маробода. Первый называет Маробода прихвостнем Цезаря: его маленькая власть зависит от большой власти Цезаря. Маробод противопоставляет свои нравственные нормы качествам Арминия, свою открытую и честную войну с римлянами с нечестной засадой на Вара. Тем не менее пострадавшие от римлян жители далекого севера выступили против Маробода. Он потерпел поражение, отступил к востоку в свои пределы и обратился за помощью к Тиберию. Тот отвечал, что Маробод едва ли имеет право требовать дара, которого от него самого добиться было невозможно. Тем не менее он послал Друза в Паннонию, для наблюдения за событиями. Молодого человека лучше было удалить из нездоровой атмосферы Рима, и кроме того, безопаснее иметь армии в руках человека, который слишком предан, чтобы устраивать заговоры и перевороты.

Через два года на сцене появляется некий Катуалда Котонский.[37] Он вторгся во владения Маробода, изгнал его оттуда, занял его дворец и торговое городище, построенное рядом. Маробод написал полное благородства письмо Тиберию, прося об убежище. Тиберий даровал ему позволение прибыть к нему и поселиться где он пожелает. Однако перед сенатом Тиберий произнес совсем другую речь. Маробод, говорил он, для Рима опаснее, чем Пирр или Антиох. Он настаивал на опасности, исходящей от народа, которым правил Маробод, и он может себя поздравить с тем, что устранил столь опасного и страшного врага.

В том же самом году перед внутренними врагами, выступавшими против идей и принципов политически устроенного государства, не устоял Арминий. Все актеры освободили сцену одновременно. Маробод находился в изгнании в Равенне; Арминий пал от меча в результате покушения в Германии, о судьбе самого Германика мы еще услышим.

Маробод прожил в Равенне восемнадцать лет. Он так никогда и не вернул трон. В глазах римлян он был унижен, потеряв свою славу и силу. Однако харакири никогда не было в привычках северных народов. Он удовлетворился тем, что его обидчик Катуалда также отправился в изгнание в форум Юлии. Север вновь погрузился в междоусобицы, от которых его на время отвлекла политика Друза и Германика. Много воды должен был унести Рейн, прежде чем север естественно и постепенно не пришел к объединению. Пока он этого еще не осознал. Борьба, начатая Марободом и Арминием, продолжалась.

Теперь предстояло найти для Германика занятие менее опасное, чем командование армией. Нельзя было позволить ему оставаться в Риме, он привлек всех, кто видел в нем надежду на возрождение олигархии.

Работа на достаточном расстоянии от Рима нашлась для него. Дела на востоке требовали присутствия могущественного человека высокого положения. Свержение Архелая, последнего царя Каппадокии, и его смерть в Риме убедили Тиберия в том, что Каппадокию следует превратить в римскую провинцию. В том же году скончался Антиох III, царь Коммагены, и стране требовалось прямое римское правление. Были волнения в Иудее. Были трудности с Парфией и Арменией. Вонон, которому Август помог взойти на трон Парфии, был свергнут. Ему предложили корону армяне, и легат Марк Юний Силан задержал его в Сирии, чтобы избежать недоразумений с новым парфянским царем. Серьезнее всего было великое землетрясение 17 г., когда пострадали двенадцать городов и был нанесен ущерб всей Малой Азии. Тиберий направил туда десять миллионов сестерциев для возмещения ущерба, а поскольку Азия была сенатской провинцией, он сам ввел налоги в пользу сената сроком на пять лет. Все эти события требовали внимания.

Однако причины, выдвинутые для назначения Германика и его удаления из Рима, вызвали протест его друзей. Они хотели, чтобы он оставался в Риме, но Тиберий категорически не желал этого. Негодование, которое они почувствовали, и ясное понимание политических причин его назначения доказали, что подозрения их были небезосновательны. Сам Германик, видимо слишком добродушный, похоже, не разделял опасений своих друзей. Что бы ни случилось, его положение было устойчивым. У него были превосходные отношения со своим суровым и прямолинейным кузеном Друзом. Большинство людей симпатизировали Германику. Таков был его природный дар.

Тиберий принял меры предосторожности. Он не собирался позволять друзьям Германика безнаказанно затевать политические интриги на востоке, как это они делали на Рейне. Таким образом, легат Сирии Силан, который был личным другом Германика, был заменен Гнеем Кальпурнием Пизоном, человеком совсем иного склада. Этот Пизон во многих отношениях был человеком неординарным. Он происходил из древнего плебейского дома Кальпурниев и являл собой прекрасный пример того, что древний республиканский характер далеко не изжил себя: резкий, гордый, несгибаемый, очень состоятельный, очень независимый, уверенный в себе холерик. Его кристальная честность была общеизвестна. Его жена Плакиния была подругой Ливии Августы. Вот кого Тиберий послал в Сирию в качестве противовеса Германику, это был человек, который не потерпит глупостей со стороны столичных молодых людей и толпы окружавших их льстецов.

Пребывание Германика на востоке было самым важным государственным событием с прошлых времен. Он посетил Афины и Лесбос, и везде его встречали с почетом. Все это очень отличалось от его жизни на Рейне. На Евфрате он вел переговоры с царем Артабаном. Царь был покорен величием и изящными манерами Германика, и дела уладились без особенных трудностей. Единственная проблема Германика заключалась в его отношениях с Пизоном, и здесь их несходство и взаимная антипатия усилились еще и антагонизмом между Агриппиной и Плакинией. Ни сама Ливия Августа, ни одна из ее подруг не могли нравиться дочери Юлии. Пизон занял весьма независимую позицию. Он попросту проигнорировал приказание вести сирийские войска в Армению. Если бы Германик донес об этом в Рим, Тиберий вынужден был бы наказать своего легата, но Германик, видимо введенный в заблуждение своими друзьями, воздержался от принятой процедуры.

Тем временем появились новые проблемы. Возникли неурядицы с наличием продовольствия в Египте, и Германик решил разобраться в проблеме лично. Выделив запасы зерна из правительственных хранилищ, он тем самым способствовал снижению цен. Эта акция, хотя и разумная, способствовала его авторитету, однако посягала на имперские прерогативы, которых непререкаемо придерживался Август. Ввиду определенных и хорошо известных запретов, которые ограничивали вмешательство в дела Египта людей в ранге сенатора без разрешения на то императора, со стороны Германика было неосмотрительным продлить визит, чтобы осмотреть знаменитые памятники старины. Пизон воспользовался ситуацией, чтобы обвинить Германика в отъезде из Азии навсегда, и, когда тот возвратился, он обнаружил, что Пизон отменил его распоряжения и сделал свои.

Эти события и стали причиной довольно серьезной ссоры. Германик настаивал на том, чтобы воспользоваться своей властью, и Пизон вынужден был уступить. Он приготовился, хотя и неохотно, отправиться домой. До сих пор у него был непререкаемый авторитет. Однако в Антиохии Германик заболел настолько серьезно, что его друзья утверждали, будто его отравили. Пизон не воспользовался ситуацией. Услышав эту новость, он прервал свое путешествие в антиохийском порту Селевкии, послал нарочного с выражениями соболезнования и приказанием расследования. В ответ он получил от Германика — или якобы от Германика — письмо, в котором тот отвергал его дружбу и приказывал покинуть Сирию. Пизон продолжил свой путь. Прибыв на Кос, он услышал о смерти Германика.

Смерть Германика стала сенсацией и затронула все римские владения. Ее обстоятельства составляют историческую тайну, которая никогда не выйдет наружу. С момента, как болезнь приняла опасный характер, Германик практически исчезает из вида, и мы погружаемся в туман преднамеренных противоречий и неприкрытой пропаганды, и нам остается лишь гадать об истинных причинах его болезни.

В Антиохии ходили слухи, будто Германик во всеуслышание объявил о том, что его отравили, и на смертном одре поручил своим друзьям наказать убийц.[38] Он не говорил прямо, что Плакиния — преступница, и не заявлял, что Ливия и Тиберий заставили ее совершить преступление, однако дал понять, что можно сделать такой вывод. Его друзьям было приказано позаботиться о его жене и детях (дочери Юлии и внуках Юлии), и все намеки были направлены против Тиберия. Таковы были слухи.

Гней Кальпурний Пизон меньше всего походил на человека, которого можно обвинить в отравлении. Он скорее мог открыто пронзить врага мечом. Намеки, которые витали в Антиохии, наконец стали до него доходить. На Косе он созвал совещание, чтобы обсудить ситуацию. Офицеры, прибывшие из Сирии, уверяли его, что его будут встречать и приветствовать при возвращении. Его сын Марк полагал, что его возвращение в Рим было бы самым мудрым решением. Домиций Целер напоминал, что он — официальный правитель и что симпатии Ливии Августы и Тиберия на его стороне, даже несмотря на то, что их могут на этом основании заподозрить. «Никто, — сказал Целер, — так нарочито и напоказ не оплакивает смерть Германика, как те, кто от нее выиграл». Пизон в конце концов последовал совету Домиция.

Он написал Тиберию, что, по его мнению, его следует отозвать из Сирии, чтобы предотвратить распространение мятежных настроений, и уверял Тиберия, что примет любые распоряжения столь преданно, как и всегда. На пути он встретил корабли, на которых Агриппина возвращалась в Рим. Обе партии были готовы ко всему, однако ничего не произошло. Марк Вибий предупредил Пизона, что ему следует отправиться в Рим для разбирательства. «Времени достаточно, чтобы за мной выслали претора», — отвечал Пизон… Он все еще ничего не понял.

Он вернулся в Сирию и обнаружил, что его место занял Гней Сентий Сатурнин, опытный военный. Пизон попытался силой вернуть себе управление провинцией, но, потерпев поражение в бою, был вынужден иначе оценить ситуацию. Сатурнин приказал ему возвратиться в Рим и сдаться на поруки.

Пизон отправился, все еще уверенный, что поступает правильно.

В Риме Тиберий столкнулся со второй волной беспорядков.

Глава 9

ДОЧЬ ЮЛИИ

Прибытие Агриппины в Брундизий стало событием, способным привлечь внимание любого правительства во все времена. На несколько дней она остановилась на острове Коркира, «чтобы оглядеться», прежде чем продолжить плавание. Эта передышка была не самоцелью и предполагала множество иных, далеко идущих планов.

Тиберия предупредили о возможном повороте событий. Известие о смерти Германика застало всех врасплох. Деловая жизнь Рима замерла. Суды закрылись. Сенат осыпал посмертными почетными титулами наследника принцепса. Он так старался, что, когда поступило предложение занести имя Германика на мемориальную доску среди знаменитых писателей, Тиберий заколебался и отметил, что литературный стиль человека не определяется его статусом. Вполне достаточно включить имя Германика в число классических авторов. Итак, мемориальная доска сохранила прежний вид, но Германик, по крайней мере официально, стал числиться среди классиков, там, где мы теперь напрасно пытались бы его отыскать.

Если Тиберий не понял причины подобных выражений горя, другое событие смогло помочь ему осознать свою ошибку. К несчастью, жена молодого Друза Ливилла как раз в это время стала матерью близнецов. Тиберий не мог скрыть радости и чуть ли не единственный раз в жизни выразил свои чувства.[39] Он заметил на заседании сената, что никогда прежде не рождались близнецы у такого именитого отца. Сенат, уже истощенный своими прежними выражениями лояльности, очевидно, не разделял энтузиазма счастливого деда.

Это замечание Тиберия возбудило подозрения, которым лучше вовсе было не возникать. То, что теперь Друз становился наследником и преемником империи, было очевидно, однако это лишь усиливало раздражение Агриппины. Выражение эмоций, столь необычное для Тиберия, показывает, что он, как и Пизон, не вполне отдавал себе отчет в том, что происходит.

Задержка на Коркире позволила привести в готовность силы сторонников Агриппины. Вполне естественно, Тиберий выслал две когорты преторианцев встретить прах Германика и поручил городским властям оказать им официальный прием. Его представители обнаружили в Брундизии не только всех собравшихся друзей Агриппины, но и целую толпу, присутствие которой требовало отдельных объяснений. Офицеры, которые служили под началом Германика, естественно, прибыли сюда отдать последний долг своему командиру, другие оказались здесь из уважения к Цезарю. Третьи, у которых не было повода появиться, прибыли потому, что приехали другие, — причина обычная для всех времен и народов. Здания и улицы Брундизия были переполнены людьми.

Тщательно спланированное появление Агриппины было настоящим театральным представлением. Когда объятая горем вдова, медленно ступая и держа в руках погребальную урну, в окружении двоих детей появилась перед зрителями, толпа реагировала должным образом. Настроения, возникшие в Брундизии, сопровождали процессию весь путь до Рима.

Похороны Германика были бы обычными похоронами знатного человека, если бы не их некоторые особенности. На каждой остановке пути совершались религиозные церемонии и стекались толпы людей, чтобы отдать последние почести и выразить соболезнования в связи со смертью Германика. В Террацине дожидалась делегация из Рима во главе с Друзом и с участием брата Германика Клавдия (будущего императора) и его остальных детей. Их сопровождали консулы и сенаторы при огромном стечении людей. Хотя было совершенно ясным, что сама церемония явно служила интересам Агриппины, тем не менее она была официальной и отменить ее было невозможно, кто бы от нее ни выигрывал. Однако к тому времени не только Тиберий и Ливия, но и мать Германика Антония устранились от участия в ней.[40]

Германик должен был стать преемником не только по факту усыновления, но и путем прямого назначения. Теперь можно оценить, как прозорливо Август позаботился об интересах наследников по линии Юлии и насколько слабы были позиции кандидатов в императоры с точки зрения наследования власти. Тиберий наблюдал возрождение в новой форме коалиции между претендентами со стороны Юлии и сенатской олигархией, знакомой ему уже по первому году своего правления. Ни одна из партий коалиции не была достаточно сильной, чтобы добиться успеха в одиночку. Влияние фракции Юлии могло расколоть силы империи. Однако если бы Агриппина смогла победить, это означало бы первую стадию разрушения власти принципата, ибо ни один из ее сыновей не мог справиться с задачей контроля над римскими владениями. Власть, естественно, попала бы в руки олигархии, а затем наступило бы и полное безвластие в Риме.

День похорон стал кульминационным днем. Рим был взбудоражен. Город был на грани революции. Марсово поле заполнила толпа, раздавались крики, что с республикой покончено и всякая надежда пропала. Пробил час Агриппины. Симпатии к ней возросли до предела. Ее приветствовали как гордость государства, единственную представительницу рода Августа, образец древней добродетели. Это был очень своеобразный восторг, любительский или профессиональный, смотря как к этому подходить. Шли молебствия богам о пощаде ее детей и их спасении от происков врагов. Были развешаны лозунги «Верните Германика», а вечером их выкрикивали люди, скрывшие лица под покровом темноты.

Тиберий держался спокойно, что само по себе, если учесть накал этих страстей, было замечательно. В конце концов даже участники беспорядков мало пострадали от его реакции. Было замечено, что похороны прошли без особой пышности. Тиберий проявил себя лишь тем, что остудил слишком горячие головы. Он издал прокламацию, которая, может, и не ввела его в число известных римских авторов, однако некоторые ее фразы до нас дошли, и среди них следующая: «Принцепсы смертны, государство вечно»… Вероятно, это был его собственный символ веры.

Интересно, смогла бы Агриппина в более спокойной и разумной атмосфере выдвинуть те обвинения, что исходили от нее и ее приверженцев. Хотя имен не было произнесено, было достаточно очевидно, что Тиберий обвиняется перед всем римским миром в отравлении Германика. Обвинение было нешуточным. Учитывая обстоятельства, в которых он оказался — об этом позаботился не он, а Август, — легко было заявлять, что ему выгодна смерть Германика. Более того, Агриппина, вероятно, знала, что у Тиберия были гораздо более глубокие и сильные, чем у кого бы то ни было, причины для враждебности. Логика заговорщиков весьма своеобразна. И если бы Агриппина не участвовала в заговоре, то ее слова были бы бесполезны, а действия — бессмысленны.

Тиберий становился тем более опасен, чем спокойнее он становился. Он мог быть, а мог и не быть человеком, виновным в отравлении Германика. Но допустим, стало бы ясно, что Германик вообще не был отравлен?

Теперь сцена была свободна для более серьезного дела — суда над Пизоном.

Агриппину представляли Квинт Сервий, Публий Вителлий и Квинт Вераний, которые выдвинули обвинение в отравлении Германика в Антиохии. Вителлий и его коллеги просили Сентия Сатурнина выслать им из Сирии некую Мартину, которую полагали отравительницей и подругой Плакинии. Мартина, однако, внезапно скончалась на пути в Рим. Яд нашли спрятанным в заколке ее волос, хотя очевидно, что она скончалась не от яда. Что стало причиной ее смерти, и как оказался яд в ее заколке, мы не знаем, но случай с Мартиной был убедительным доказательством непричастности Пизона к этому делу.

До Пизона между тем постепенно доходило положение дел. Он выслал вперед своего сына для встречи с Тиберием, и тот заверил, что не намерен обвинять Пизона, предварительно его не выслушав. Сам Пизон отправился на встречу с Друзом в Иллирии. Друз был слишком осторожен, чтобы встретиться с ним лично, однако публично выразил надежду, что слухи об отравлении не имеют под собой оснований. По прибытии в Рим Пизон не выказал никаких признаков нечистой совести. Он вновь открыл двери своего дома и занялся обычными делами, что вызвало возмущение его недоброжелателей.

Известный доносчик Трион сам начал дело. Он лично изложил информацию против Пизона перед консулами. Против этого Вителлий и его друзья высказали свои возражения, как в наше время делают депутаты, чтобы задержать прохождение закона в парламенте. Тогда Трион сменил тактику и обвинил Пизона в его прежних ошибках, требуя разбирательства в имперском суде. Пизон согласился на это разбирательство, и, если бы оно состоялось, все дело против Пизона было бы перенесено в имперский суд. Тиберий между тем решил, что имперского суда недостаточно, поскольку практически он сам обвиняется вместе с Пизоном, и перенес дело на суд сената.

Теперь Пизону требовался защитник в должности сенатора. Поиски такого защитника наглядно демонстрируют раскол в старой партии. Среди пяти сенаторов, которые отказались его защищать, были Азиний Галл и Луций Аррунций, с которыми мы уже встречались. Однако не все сенаторы принадлежали к партии олигархов. Наконец, Маний Лепид, Луций Пизон и Ливиней Регул, сторонники империи, взялись его защищать.

Тиберий, не ставший слушать дело в имперском суде, воспользовался своим правом председательствовать в сенате. Его речь на открытии заседания, которую полностью приводит Тацит, была образцом беспристрастности и законности, дающих представление о римском праве. «Ни один британский судья, — говорит профессор Рамсей, — не мог бы выступить перед жюри с большей четкостью и непредвзятостью». Трион открыл прения по обвинению, однако его речь была не очень важной. Настоящие события развернулись, когда поднялся Вителлий и стал говорить от имени друзей Агриппины.

Они не настаивали на обвинении в отравлении. Пизон обвиняется в том, что ослабил воинскую дисциплину, сквозь пальцы смотрел на незаконные действия, проводившиеся против союзников Рима, а также в несправедливостях в отношении невинных людей. Он, наконец, использовал военную силу против офицера, представлявшего государство.

Обвинение в отравлении Германика развалилось. Дело было столь неясно, что в данный момент на него нельзя было пролить свет путем официального расследования. Поступили заявления, что в доме Германика были найдены кости мертвого человека, а также свинцовые таблички с проклятиями, что вряд ли могло служить доказательством отравления Германика; что тело усопшего несло явные следы яда, однако здесь свидетельства расходились; о том, что Пизон послал своего человека наблюдать за ходом болезни Германика, но это могло быть лишь выражением его почтения. Говорилось также, что во время обеда Пизона видели подмешивающим яд в пищу Германика, однако никакого доказательства тому привести не смогли.

Если бы обвинения против Пизона заключались лишь в отравлении Германика, он покинул бы заседание суда свободным человеком, однако политические обвинения были более основательны, и здесь было много подтверждающих свидетельств. Его попытка вернуться в Сирию с применением военной силы была очевидна. Тиберий сумел сохранить беспристрастность и не воспользовался своим положением, чтобы отвести эти политические обвинения. Ливия, менее заинтересованная в этих делах, стала использовать свое влияние для защиты Плакинии, которая, естественно, была не причастна к политическим промахам своего мужа. Пизон стал понимать, что его изолировали и что он не сумеет очиститься от политических обвинений. Он предложил прекратить его защиту.

Его сыновья убеждали его не сдаваться, и он вернулся в зал заседания. Но поскольку Тиберий не воспользовался своей властью и не встал на защиту Пизона, оправдываться было бесполезно. Слишком многое было поставлено на кон для Тиберия, чтобы он мог действовать по своему усмотрению. Сенат наверняка нанес бы ему самый сокрушительный удар.

Пизон отправился домой, ничем не обнаружив своих намерений, и вел себя так, словно на следующий день собирался явиться на заседание суда. Он написал несколько писем и записок, запечатал их и отдал одному из своих слуг; совершив обычный свой туалет, он запер дверь. Его нашли на следующее утро с горлом, перерезанным брошенным рядом мечом.

Соответственно написанные им письма были доставлены к пораженному Тиберию. Он, видимо, чувствовал то же, что и король Чарльз при известии о смерти Вентворта. Он подробно расспросил слугу об обстоятельствах дела. Поняв, что он больше ничего не может сделать, он прочел перед сенатом трогательную и мужественную просьбу Пизона, чтобы его сын был освобожден от всяких обвинений, связанных с ним лично, а затем продолжил заседание, поскольку теперь был вправе это сделать, воспользовавшись своими полномочиями, и проследил, чтобы призыв Пизона не остался без внимания.

Молодой Марк Пизон был освобожден от политических обвинений, впрочем, и Плакинию освободили от всяких обвинений, хотя Тиберий и сказал, что он вмешивается в это дело по просьбе своей матери. Когда обсуждали приговор Пизону, Тиберий наложил вето на предложение освободить от наказания всех, кроме его сына, исключить его имя из консульских списков; он не согласился и с предложением о конфискации имущества Пизона; а когда Мессалин и старый Цецина предложили воздвигнуть золотую статую Тиберию в храме Марса Мстителя или у алтаря Отмщения, он отклонил не менее решительно и эти предложения. Памятников заслуживают победители над внешними врагами, те же, кто борется с врагами внутренними, заслуживают лишь безопасного убежища.

Мессалин и Цецина, разумеется, ожидали такого вето, ведь эти предложения, разумеется, имели целью вынудить сенат заявить в специальном постановлении то, о чем нельзя было сказать в ходе судебного процесса, — что Германик был убит. Резолюция Мессалина имела целью привлечь Тиберия к этой декларации. Потерпев неудачу, он предпринял другую попытку и предложил вынести благодарность Тиберию, Ливии Августе, Агриппине и Друзу за их попытки отомстить за смерть Германика. В этом списке были лишь те (за примечательным исключением Агриппины), кто не склонялся к идее о том, что Германика убили; здесь также была еще одна попытка привлечь их на позицию Агриппины. Затем поднялся Луций Аспрена и вежливо поинтересовался, было ли исключение из списка имени Клавдия намеренным. Мессалин вынужден был включить имя Клавдия, что, естественно, сильно исказило смысл резолюции. Тиберий отклонил и это предложение.

Победа Тиберия была полной, хотя и была достигнута за счет поражения Пизона. Тем не менее Пизону следовало винить лишь себя за то, что его действия позволили выдвинуть против него обвинения, которые в противном случае никогда не были бы ему предъявлены. Поскольку было очевидно, что Тиберий не препятствовал вынесению обвинительного приговора, поползли слухи, будто Тиберий был соучастником преступления и приказал убить Пизона, чтобы убрать свидетеля. Сплетники верили в слухи, не рискуя быть привлеченными к ответственности.

Ясно, что вина Пизона и замешанность Тиберия в смерти Германика никогда не были доказаны, подтверждений этому не было и впоследствии.

Смерть Германика и суд над Пизоном стали поворотным пунктом в той волне обвинений, которые начались для Тиберия после военных восстаний на Рейне и Дунае. Конечно, Тиберий выиграл от смерти Германика, но лишь в отношении тех сил, в чьих руках Германик был марионеткой. Во всех других отношениях она ничего не добавляла к его власти, кроме того, что теперь он мог спокойно назначить Друза своим преемником.

О значении смерти Германика можно судить по силе ненависти, которую она вызвала. Ни одно обвинение, которое гнев и отчаяние могли выдвинуть против Тиберия, не было подтверждено, а когда все эти безосновательные и противоречивые обвинения превратились в слухи, те, поскольку не были разумно изложены, не могли быть и разумно отвергнуты. Столь большой гнев имел под собой и немалое основание, а причиной было то, что с уходом Германика исчез единственный полководец, имевший положение и популярность, чтобы возглавить армию и поднять ее против Тиберия.

Сам Германик, естественно, ничего не получил бы от такой революции. Наследование империи им было предопределено. Однако он в немалой степени был орудием в руках Агриппины, имевшей в этом свои интересы. Неприятности начались после объединения претендующей на власть Агриппины и сенатской партии. Для этой коалиции Германик был незаменим. Он усиливал ее вдесятеро. Его смерть означала, что армия оставалась единой, а Агриппина и партия олигархов могли рассчитывать лишь на интриги и обращение к общественному мнению.

На этом пути они встретили определенные трудности, и эти сложности поучительны, поскольку связаны с самой ситуацией. Мощь принципата, созданного Августом, покоилась на реальном компромиссе. Он был силен, поскольку сознательно опирался на фантастические возможности, предоставляемые реальной действительностью, а не на тщательно выверенную симметрию абстрактных теорий. Он никогда не одобрялся и искренне не принимался партией, у которой было собственное представление о прежнем римском политическом устройстве и которая стремилась восстановить Римскую республику, в том смысле, как они ее понимали, никогда не существовавшую. Республика была когда-то, но уже все забыли, каковой была эта республика в дни своего могущества.

Если бы представительские институты и не имели иных привилегий (а у них их множество), то они могли бы учитывать и определять общественное мнение и формировать те или иные партии. В отсутствие показателя общественного мнения люди склонны играть в азартные игры, чего в противном случае они делать не стали бы. Поэтому, если сила власти Тиберия оценивается достаточно точно, невозможно верно оценить реальную силу олигархии, постепенно начавшую оправляться после поражения в гражданских войнах. Новое поколение, которое не испытало морального урона поражения, видело старую политическую традицию в романтическом свете, принимаемом ими за истинную ее природу.

Глубочайшая слабость сенатской оппозиции заключалась в том, что они ничего не могли предложить людям в политическом смысле, они даже не понимали, что политическая власть основана по большей части на общем благе. Они молча ожидали поддержки, за которую не могли заплатить. Старые республиканские олигархи принесли Риму гегемонию над Средиземноморьем, они распространили внутренние торговые связи и финансы на весь современный им цивилизованный мир. Это послужило огромным толчком для развития благосостояния и богатства человечества. Но, когда они не сумели реализовать свои возможности, принципат обошел их, предложив людям порядок, безопасность, равенство перед законом, возможность мелкого предпринимательства. Политическая опасность для олигархии настала лишь тогда, когда она не смогла предложить равных ценностей, конец ее настал тогда, когда она не сумела предложить никаких ценностей вообще, кроме слов о «правах».

Она забыла, что имеет власть не за счет неких абстрактных «прав», но за конкретные заслуги, которыми теперь она могла бы похвастаться. В свое время она преодолела правление и власть древней знати, имевшей гораздо больше оснований говорить о правах, чем у нее. Наконец, олигархия по странной забывчивости впала в детство и рассеялась по столь многим политическим партиям, что стала бесполезной, и, как мошенник, уже не способный продать шиллинг за соверен, она предлагала своей аудитории продать соверен за шиллинг. Ряды ее сторонников постепенно таяли.

Сущность оппозиции сенатской олигархии можно понять, проследив за ее деятельностью. Наряду с важными событиями военных мятежей были и другие направления развития заговора. Особенно серьезным был ряд событий, связанных со смертью Агриппы Постума.

О смерти Агриппы обычно рассказывают как об отдельном факте, не связанном с другими обстоятельствами. Действительность показывает, что все обстояло вовсе не так. Сразу после смерти Августа была предпринята попытка освободить Агриппу из Планазии. Один из слуг Агриппы по имени Климент с группой сообщников отправился на остров. Его корабль опоздал, Агриппа был убит одним из охранников, и эта попытка провалилась. Не достигнув цели, Климент предпринял действия настолько удивительные, что они заслуживают отдельного рассказа.

Пользуясь некоторым сходством со своим хозяином, он отбыл в Этрурию, отрастил волосы и бороду и стал появляться, главным образом ночью, в различных городах, распространяя слух, что Агриппа жив. Об этом донесли в Рим. Предполагаемого Агриппу приветствовала толпа народа в Остии. Тиберий раздумывал, оставить ли это дело без внимания или нет. Наконец он отдал распоряжение Саллюстию Криспу, который однажды ночью выкрал Климента.[41]

Теперь, по всей вероятности, нельзя согласиться с тем, что этот эпизод был лишь действием отдельного авантюриста. Агриппа был внуком Августа и братом Агриппины; одно время он также был кандидатом в преемники принципата вместе с Тиберием, и то, что его права на престол были уничтожены решением Августа исключить его из списка претендентов, достаточно спорно. План Климента заключался в том, чтобы доставить Агриппу в армию на Рейне, где мятеж был в самом разгаре. Агриппа смог бы возглавить поход рейнской армии на Рим, если бы Германик отказался это сделать.

Действия Климента[42] нельзя объяснить лишь его авантюризмом. Они требовали таких средств, которых у него не могло быть. Разумеется, за ним стояли люди — сенаторы, и всадники, и даже члены императорской фамилии, все это задумавшие и обеспечивавшие финансовую поддержку.[43] На допросе он не назвал никого из сообщников. Говорят, что на вопрос Тиберия, как это он сподобился выдать себя за Агриппу, Климент отвечал: «Точно так, как ты выдаешь себя за Цезаря». Такой ответ сам по себе может многое прояснить. Тацит передает, что смерть Агриппы уничтожила последние надежды Юлии. Тиберий понял намек. Против него выступали претенденты на принципат — Юлия и ее дети, которые были исключены Августом из числа преемников. Когда дочь Юлии Агриппина вернулась в Рим с прахом Германика, они еще раз попытались возложить ответственность за смерть ее мужа на Тиберия.

Однако наследование, хоть и важный аргумент, был недостаточно силен в императорском Риме того времени, чтобы объяснить все обстоятельства дела. Нерушимость наследственной власти была приобретением более поздних веков. Да и вряд ли была известна корона как символ власти в те времена, когда Тиберий взял на себя труд управлять империей, в то время как императором он вроде бы и не был. Импульс исходил от людей, за которыми стояли Юлия и ее дети. Идея короны была на подходе, но еще не пришла.

Почти одновременно с этим, вскоре после сражения при Идиавизо и последнего вторжения в Германию, происходили и другие события. Луция Либона Друза после некоторой слежки обвинили в колдовстве, то есть в подозрительных и незаконных действиях, требующих объяснения.

Суд был необычный. Одним из найденных при обыске документов был список с именами Цезарей и сенаторов с таинственными значками против некоторых имен. Не последовало никаких вразумительных объяснений относительно смысла этих значков. Сам Либон оказался безвредным чудаком, любительски занимавшимся тем, что называют оккультизмом, однако занятия оккультными науками вряд ли нуждаются в списке политических деятелей — во всяком случае, не тогда, когда этому нет объяснения. Сам Либон отрицал авторство этого документа. Надеялись, что его домашние могут предоставить ценную информацию, причем не из оккультной сферы. Законно запрещалось заставлять рабов обвинять своих господ. Когда Тиберий предложил обойти этот правовой казус, поодиночке выкупив рабов, Либон покончил с собой. Он мог поступить так, чтобы спасти их от следствия, однако исход дела выглядел неудовлетворительным.

Но у Либона были связи. Он не был человеком неизвестным или безродным и представлял определенный интерес. Он был правнуком соратника Помпея Луция Скрибония Либона, на сестре которого был некогда женат Август, и, следовательно, двоюродным братом Агриппины, и также, возможно, братом того Луция Скрибония Либона, что был консулом в 16 г. — в год, когда схватили Климента. Отсюда и интерес Тиберия к этому делу.[44]

Тиберий, судя по всему, пришел к выводу, что Либон был пешкой в руках людей гораздо более коварных, и, хотя тот был признан виновным, собирался вступиться за него, если бы Либон не покончил с собой. В чем именно был признан виновным Либон, так и не выяснено, однако сам эпизод указывал на существование заговора и политических разногласий внутри сенатской партии.

Сенатская оппозиция, таким образом, прибегла к одной из самых неприятных форм оппозиции — скрытому сопротивлению, молчаливой враждебности людей, не имевших конструктивных предложений и желавших не лучшего, но перемен. Их тактика была разрушительной. Подобная оппозиция, хотя и не всегда безуспешна, почти всегда зловеща. Она не исправляет ошибки партии власти, она просто препятствует деятельности других, и ее бесплодность дает повод оправдывать суровые и столь же нерациональные репрессии. Плохая оппозиция может быть таким же злом, как плохое правление, порой даже способствуя ему. Сенатская партия наверняка усилила опасность военного принципата, отравив атмосферу слухами, предательством, сомнениями и недоверием.

Тиберий не мог допустить попыток восстановить республиканские порядки. С его точки зрения — а так считал и Август, — республика как политическая форма все еще существовала. Их же целью было уничтожить принципат и восстановить олигархию. Они действовали осторожно и тайно, их деятельность всегда маскировалась, единственное обличье, в котором они никогда не появлялись, было их собственное. Против этой оппозиции Тиберий и начал выстраивать свою оборону, не вовсе невидимую, но столь же скрытную и в то же время действенную. В ходе этого процесса республика, раздираемая двумя силами, и в самом деле была уничтожена.

Двумя бастионами его обороны стали закон об оскорблении величества и система доносов. В понятие оскорбление величества входило любое преступление, которое грозило государству — республике, — учитывая общественные интересы граждан, это понятие охватывало не только нанесение материального ущерба государству, но и (что, разумеется, было естественным логическим расширением идеи) все, что угрожало его престижу и оскорбляло его величие в глазах людей. Закон об оскорблении величества, в том виде, как он применялся при Тиберии, основывался на этой концепции и призван был оградить личность принцепса как представителя и держателя власти государства.

Несомненно одно. Это был не воинский закон и не единственный акт. Он приводился в действие официальными судами и соответствующими магистратами. Он никогда не привел бы к тому, к чему привел, если бы Тиберию не пришлось искать особые способы для защиты своего положения, и, будучи осторожным и осмотрительным, он, во избежание проявления произвола или деспотизма со своей стороны, поручил сенату осуществлять этот закон. Но разумеется, это был не совсем обычный закон. Он давал возможность начинать судопроизводство еще до того, как вина доказана: обидные или враждебные слова или жесты подпадали под закон об оскорблении величества, даже если их смысл был неясным или имел характер намека. От некоторых политических акций следует либо принципиально отказаться, либо применить их определенным образом, ибо, как только они приобретают конкретные очертания, становится невозможно их остановить.