Разведка уходит в сумерки

— Ну держись, Сашок, — скомандовал Дробот. — Я буду действовать справа, а ты слева. И прикрывай. Главное, поменьше шума: село близко.

Машина приближалась. Перед мостом она опять блеснула фарами. Заскрежетали тормоза, и машина, проехав мимо разведчиков на несколько шагов, остановилась, Дробот кивнул головой и вышел из кустарников. Сашка последовал за ним, а когда догнал командира возле багажника, Дробот уже успел заглянуть в заднее окно. Он показал два пальца — в машине двое — и жестом приказал Сиренко зайти на левую сторону машины, чтобы расправиться с шофером, а сам двинулся вправо.

Тут случилось непредвиденное. Едва Сашка выглянул из-за кузова, дверца машины открылась — и на дорогу вышел шофер. Как все шоферы мира, он, прежде чем идти вперед, оглянулся назад, посмотрел на задние скаты — ведь шоферы всегда ставят назад самую ненадежную резину. Так сделал и немец: присел и посмотрел под машину. Он не мог не видеть Сашку и не мог не заметить ног Дробота.

Сашка оцепенел. Вот когда требовалось самостоятельное решение, вот когда нужно было действовать мгновенно, не раздумывая. А он колебался и не знал, что делать, — стрелять? Но это значило поднять шум, которого так боялся Дробот. Навалиться на шофера и подмять его под себя? Но Дробот еще не вышел к дверце.

И все-таки Сашка решил навалиться — черт с ним, если второй немец заметит его бросок и даже выстрелит ему в спину, — Дробот успеет открыть дверцу и разделаться с фашистом: ведь его внимание будет отвлечено Сашкой.

Сиренко уже отодвинул автомат, когда шофер выпрямился и жестом — вытянутой вперед рукой — попросил не волноваться. Он был совершенно спокоен, как будто ждал появления разведчиков. Сашка мог поклясться, что на его лице была даже улыбка. Немец повторил свой жест, круто повернулся и пошел к мосту.

Дробот только теперь заметил немца и тоже остановился, не зная, что предпримет Сиренко, не понимая, как тот мог упустить «своего» фрица. А Сашка в эти секунды стоял и смотрел в сутулую знакомую спину и неожиданно для себя поверил этому длинному немцу и понял, что убить этого, почти знакомого человека ему не под силу. Того человека, который валялся на капоте машины и с неприязнью относился к своему начальнику.

Длинный немец нагнулся, поковырял пальцем дорогу, осмотрел снежную кляксу, вернулся к машине и, опять сделав успокаивающий жест, коротко доложил своему начальнику;

— Минен.

Махнув рукой, словно приглашая Сашку подойти поближе, немец сел в машину, оставив дверцу открытой.

Сам не понимая почему, Сиренко шагнул вперед, и Дробот, стоявший по другую сторону машины, увидел его голову. Обходя открытую дверцу, Сашка опять взял автомат на изготовку.

В это время Дробот рывком открыл дверцу и коротко приказал:

— Хенде хох!

Сашка отозвался эхом:

— Руки вверх!

Длинный шофер мгновенно поднял руки.

Сосед шофера, офицер в шинели с волчьим воротником, рванул навстречу Дроботу руку из-за отворота теплой шинели, но, услышав Сашкин оклик, на какую-то долю секунды растерялся. Эта растерянность могла бы погубить его: Дробот уже выхватил из-за пояса нож и занес его для удара. Требовалось мгновение, и офицер не успел бы выстрелить.

Тут опять случилось непредвиденное. С заднего сиденья метнулась стремительная, молчаливая тень и сильно ударила Дробота в плечо. Он ощутил пронзительную боль в левом плече, услышал, как внутри него что-то заскрежетало. И, уже не думая, инстинктивно, как мгновение назад сделал это офицер, он посмотрел на левое плечо — на нем висела рыжая собака. В темноте ее выпуклые глаза горели мрачным, багровым огнем.

И в это же мгновение офицер оправился от растерянности и поднял пистолет. Выстрелить он не успел. Сашка, не думая, перевалился туловищем через шофера, схватил офицера за горло и сжал пальцы. Не то пьянея, не то проваливаясь в пустоту, Сашка, скрипя зубами и суча от напряжения оторвавшимися от дороги ногами, жал и жал это дергающееся клокочущее горло, заодно вырывая пушинки из шикарного волчьего воротника.

Дробот, выронив нож, боролся с собакой. Она впилась в плечо, как клещи, слабо урчала. Ему удалось оторвать собаку и шмякнуть ее сытое, лоснящееся промытой и вычесанной шкурой тело о дорогу. Собака не пискнула. Секунду она полежала и, поднимаясь, опять сделала попытку броситься на сержанта. Он ударил ее ногой в пах, потом поднял и с маху впечатал в дорогу.

Все кончилось. Тихо, но не так, как было задумано.

Сашка словно нехотя отпустил офицера, и его тело мягко соскользнуло на бок.

Сползая с шоферских колен, Сашка услышал вопрос;

— Мне тоже капут? Или я могу быть полезен?

Вопрос был задан на русском языке, поэтому Сашка вначале не понял, кто его задал. А когда понял, растерялся: в самом деле, что делать с этим длинным немцем в тылу врага?

К нему подошел Дробот и, зажимая прокушенное плечо, прошептал:

— Нужно сматываться…

— А с ним что делать? — кивнул Сашка на все еще сидящего в машине шофера и, словно оправдывая немца, добавил: — Он по-русски говорит.

— Та-ак, — протянул сержант и спросил у шофера; — А ты сам-то как думаешь?

Тот пожал плечами и неожиданно улыбнулся:

— Я думаю, что пан партизан должен попасть домой. Зачем это делать ногами, если есть машина?

Разведчики тоже улыбнулись, но сейчас же посуровели; поедешь, а он завезет, куда ему будет нужно. Шофер словно понял их мысли;

— С мертвым начальником мне приезжать уже не куда.

Да, все было правильно. Немец решил свою судьбу раньше, чем о ней подумали разведчики, и это было так понятно, что всякие подозрения отпали. Своим бездействием шофер помог разведчикам, и теперь они как бы обязались помочь ему. А помощь могла быть единственной — протащить его в безопасное место. Таким местом мог быть либо партизанский отряд, либо советские войска. И Дробот напрямик сказал об этом.

— Хорошо, — ответил шофер. — Вы не партизаны. Мне больше нужны войска. Хорошо, через пять километров будет поворот дороги. Можно поехать назад, — немец заговорщически улыбнулся, — но я понимаю — вы разведчики. За вами охотились в лесу. Один из вас там и остался.

Отказываться не имело смысла.

— Хорошо. Я так и понял. Мой начальник не думал, что вы проберетесь в село. Он смеялся над своим товарищем обер-лейтенантом Шварцем. Говорил, что убитый русский был единственным экземпляром. Так думали и другие. Но Шварц очень умный. Он думал по-другому.

Дробот молчал, что-то соображая и прикидывая. Потом спросил:

— Твой начальник считал, что в лесу был только один разведчик?

— Да. Но он думал, что рядом бродят другие: вашу рацию пеленговали несколько раз.

— А больше… больше никаких следов разведчиков?.. Ну, трупов или раций не находили?

— О нет! Нет. Нашли только один труп. В лесу. И он очень смутил обер-лейтенанта Шварца. Мой начальник смеялся над Шварцем.

Дробот надолго замолк, затем решительно обогнул машину, кинул собачий труп на заднее сиденье и открыл дверцу.

— Садись, Сашок, поехали.

— А этого? — Сашка показал на офицера.

— Пусть проедется… последний раз, — усмехнулся Дробот и, как только машина двинулась, вынул карту и зажег верхний свет.

* * *

В машине было тепло. Зимняя укатанная дорога ложилась под колеса мягко, с успокаивающим шорохом.

Немецкий офицер на переднем сиденье казался уснувшим, и Сашку тоже потянуло в дрему. Каждый раз, когда он открывал глаза, перед ним маячила офицерская фуражка и он старался думать о человеке, которого лишил жизни.

Ничего не получалось: Сашка многого не помнил. Все произошло так просто и естественно, будто это была не боевая схватка, а случайная драка на переменке, когда не помнишь толком, почему она завязалась и с кем ты, собственно, дрался. Такие драки, если их не видел учитель, забываются через урок.

Сашка старался не забыть. Он надеялся найти в себе что-нибудь такое, что поразило бы его самого. И, к стыду своему, ничего не находил. Была удивительная путаница необыкновенно ярких картин, мгновенных снимков, уложить которые последовательно, строго он не мог. Яснее всего он помнил только ненависть и свои провалы в пустоту. Выходило, что убить можно только в том случае, если ты ненавидишь так, что забываешь обо всем. Даже о себе.

Сашка устало удивлялся самому себе, обстоятельствам, но мозг работал вяло, и он не старался его расшевелить.

Передовая приближалась. Уже виднелись ракетные неровные сполохи, слышались редкие орудийные выстрелы, и вскоре сквозь успокаивающий шум мотора пробилась далекая пулеметная трель.

Слева от дороги потянулись поля, справа — лес. Дробот приказал:

— Стой!

Шофер притормозил. Выходя из машины, сержант озабоченно бросил:

— На всякий случай — приготовиться к бою.

Шофер с недоумением посмотрел на него и не двинулся с места. Дробот сурово спросил:

— А тебя не касается?

— Да… но… — удивился и смутился шофер.

— Ты же сам говорил: с мертвым начальником ехать некуда.

Шофер смотрел прямо в глаза сержанту, потом встряхнулся, достал из-за офицера автомат.

— Хорошо, я все понял. Наблюдаю влево.

Дробот ушел и пропал. Было тоскливо и скучно. Чтобы как-нибудь скрасить эту грусть, Сашка спросил:

— Что же ты думаешь делать дальше?

Немец ответил не сразу:

— Не знаю… По-моему, войну мы проиграли — русских не сломишь, а мы уже где-то треснули. Если нажмете — сломаемся. А если так, то из плена я скорее дойду до семьи.

Они долго молчали, и шофер процедил:

— А потом… потом… трудно быть лакеем. Но быть лакеем подлеца — страшно.

И Сашка, вспомнив все, понял: он бы не смог жить так, как жил этот длинный немец. Просто не мог — и все. Да, можно идти на смерть за свое дело, да, можно ненавидеть и убивать, но необходимо знать, во имя чего. Идти на смерть лакеем — невозможно. И Сашка впервые почувствовал превосходство над этим человеком, да и не только над ним. Это было не врожденное превосходство, а сознание человека, поднявшегося па более высокую ступень и видевшего благодаря этому дальше и яснее, чем другие.

Никогда он не думал, что вот это сильное и светлое, а главное, беззлобное чувство превосходства, гордости за страну, за свой народ может прийти к нему в такой необычной обстановке.

— Ты прав, — сказал он, — нужно знать, за что дерешься. На смерть за кусок лакейского хлеба не ходят. И за деньги — тоже.

Шофер стремительно повернулся к Сашке, и даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

— Вы меня поняли? Совсем поняли? — он говорил прерывисто, горло перехватывали спазмы. — И вы меня не расстреляете?

— Зачем? — искренне удивился Сашка. — Зачем? Ты же теперь… почти наш. А своим, ты сам знаешь, мы помогаем.

— О да! В это я верю. Я это знаю. Русские могут отдать свою жизнь другим и не пожалеть. Я видел это. Много раз. — Он отвернулся и совсем новым, озабоченным тоном старого знакомого спросил: — Почему задерживается командир? Это меня волнует.

Все было сказано так, что Сашка поверил: задержка Дробота его действительно волнует, и волнует по-хорошему.

Дробот вынырнул из темноты незамеченным. Сел на сиденье и приказал:

— Тихонько вперед.

Машина тронулась. Дробот остановил ее возле густых придорожных зарослей.

— Давай вылазьте, — вытащив собачий труп, он бросил его на дорогу и обратился к немцу: — Ты как? Думал, что будет, если найдут машину, твоего начальника, а тебя не обнаружат? Что тогда произойдет с твоей семьей?

Шофер обалдело смотрел на сержанта, но молчал: он не думал об этом.

— Тебе придется потрудиться. Рви на себе пуговицы. С мясом, — сказал Дробот с придыханием, выдирая шинельную пуговицу. — Погон… нет, погон не здесь. Та-ак. Теперь поваляйся по дороге… На обочине. Сашок, потопчись как следует… Только следы смазывай. Хорошо! Теперь вытаскивай пассажира… Снимай с него шинель. Вот его погон — долой, на дорогу… А теперь… Теперь достанем нашего товарища…

Дробот шагнул в кусты и подхватил промерзший, словно фарфоровый, труп того самого разведчика, который был убит возле телефонной линии. Он положил его на краю канавы, заботливо отряхнул от снега и снял бинт.

— Вот, картина проясняется. — Он вздохнул и обратился к немцу: — Теперь снимай свою шинель, надевай офицерскую: в плену она тебе пригодится… Пошли. Гуськом, след в след.

И они пошли в глубь леса по своим давним, уже запорошенным следам. Метрах в ста от дороги сержант приказал немцу поваляться в снегу, оторвать от шинели погон и бросить пилотку.

— Хорошо бы тебе вещь какую-нибудь уронить. — Немец с готовностью вынул портсигар, но Дробот остановил его: — Это пригодится. Может, письмо есть? Ага, есть. От товарища? Очень хорошо — сунь его в карман шинели, а свою шинель брось. Теперь, Сашок, самое трудное. Давай мне рацию, а его бери на закорки, — он кивнул на немца, — и задом выбирайся на дорогу.

Полторы сотни шагов с немцем на плечах оказались мучительно трудными, и, когда Сашка добрался до машины, нижняя рубаха его была сырая.

— Ну вот и справились. Теперь — домой. Я так думаю, что нашего выхода на участке, где нас трижды били, ждать никто не будет. — Дробот посмотрел на немца и неожиданно сказал: — Ты хоть голову повяжи.

— У него была шапка, — несмело сказал шофер.

— Вот и одевай… — И, пока шофер искал шапку, Дробот еще раз обшарил карманы офицера, прихватил его полевую сумку и строго спросил:

— Больше у него ничего не было? Портфеля, сумки?

— Нет, не было. Он аккуратный. Все важное носил при себе.

— Ладно! Двинули, ага…

— Минуту, — взмолился шофер, — одну минуту.

Он быстро открыл капот машины, вытащил трамблер и швырнул в поле, прикладом разбил бензонасос, потом вынул нож и стал резать шины.

— Ты слишком уж аккуратно… — покривился Дробот. — Не по-русски… У нас только строят так.

Они захватили гранаты с длинными ручками и пошли в ночь.

Шли по старой дороге. Шли спокойно, уверенно, словно век ходили по чужим тропкам в тылу врага, и Сашке уже не казалось это необыкновенным.

Глава одиннадцатая. ВЫВОДЫ ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТА