Преступники

— Что же, товарищи, прикажете мне делать, если вашего «Бауроса» хватает только на пятьдесят человек в день? — Он обвел руками вокруг. — К чему тогда пишут в газетах и книгах, по радио рекламируют?

Орлова и Соловейчик растерялись. Мужчина протянул ладонь. На ней химическим карандашом было выведено 2321.

— Это номер моей очереди! — с вызовом сказал мужчина. — Выходит, до зимы здесь куковать будем? Я, между прочим, из Караганды приехал…

— А я из Нарьян-Мара, — откликнулся темноволосый узкоглазый парень. — Плохо организовано. — Он осуждающе покачал головой. — Очень плохо… Люди недовольны…

— Жаловаться будем! — высоким фальцетом выкрикнула вдруг худая женщина с измученным лицом. — Найдем управу! У меня зять — журналист! Фельетон напишет…

На нее зашикали.

— Молчите!.. Вы что?.. Еще хуже будет!..

— Совсем закроют торговлю…

Соловейчик пыталась объяснить, что к реализации «Бауроса» они никакого отношения не имеют. Но ее не слушали.

Они с трудом освобождались из плотного кольца людей. Один из мужчин, лет семидесяти, вежливо поинтересовался:

— А участники войны имеют льготы на право получения «Бауроса» вне очереди?

Его тут же кто-то перебил:

— Мы проверяли у него документы: он имеет только медаль «За оборону Кавказа»!.,

— Да, он не имеет права! Так решил общественный контроль за очередью! — безапелляционно заявила представительная женщина в костюме ярко-оранжевого цвета.

Завязался спор. Воспользовавшись этим, Соловейчик и Орлова выбрались из толпы.

— Черт знает что! — возмущалась Аза Даниловна. — Готовы растерзать друг друга…

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Людмила Иосифовна. — Когда дело касается здоровья…

Они обогнули торговую палатку. Дверь сзади тоже была заперта. Орлова постучала. Никто не ответил. Тут вынырнул откуда-то невысокий молодой человек.

— Послушайте, — сказал он тихо с кавказским акцентом. — Может, договоримся, а? Тридцать рублей за бутылку…

— Че-е-го-о? — протянула Орлова.

— Хорошо, сорок даю! — произнес парень, оглядываясь по сторонам.

Орлова не успела ответить ему — дверь чуть приотворилась.

— Привет, Азочка! — высунулась в щель продавщица.

— Здравствуй, Ванда, — сказала Орлова. — Мы к тебе.

Продавщица пропустила работников клиники, тут же закрыв дверь на тяжелую щеколду. Орлова представила ей Людмилу Иосифовну. Ванда провела их в подсобку.

— «Бауроса» нет, — сразу предупредила она.

— Сколько сегодня получили? — поинтересовалась Соловейчик.

— Тысячу литров… Капля в море!.. Видите, что творится?

— Сумасшедший дом! — сказала главная медсестра.

— Не то слово! Там куда спокойнее, уверена! А тут… — Ванда махнула рукой.

— А по скольку вы отпускаете в одни руки? — продолжала спрашивать Соловейчик.

— По требованию. Одни берут пять-шесть бутылок, другие — канистрами… Мне ведь везут и фасованный «Баурос», и разливной.

— Странно, — удивилась Людмила Иосифовна. — Надо бы установить какую-то норму на человека…

— А я тут при чем? — пожала плечами продавщица. — Пусть Банипартов решает. Мне лишь бы продать. Получаю с количества… А вообще — надоела вся эта нервотрепка… Знали бы, чего только не наслушаешься за день!

— Ну, положим, ты не внакладе, — усмехнулась Аза Даниловна.

— Уж чья бы корова мычала… — вдруг обозлясь, огрызнулась Ванда.

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказала Орлова, — не лезь в бутылку… Действительно, работенка у тебя — не позавидуешь!

Людмила Иосифовна переглянулась с Орловой: выяснять вроде бы больше нечего, и так ясно.

Уже возле машины их догнала женщина средних лет. Так же тихо, как и молодой человек, она предложила в обмен на «Баурос» черную икру.

— Свеженькая! — уговаривала женщина. — Из Астрахани, своего посола!

— Я сейчас милицию позову! — возмущенно сказала Орлова. — Узнают, откуда у вас икра своего посола!

Женщина поспешно ретировалась.

— Действительно, — покачала головой Соловейчик, усаживаясь в «Жигули», — следует навести порядок в продаже «Бауроса». И как можно скорее. Надо, чтобы Евгений Тимурович пошел к Банипартову.

— Сегодня у нас второе июля? — спросила Орлова.

— Второе, — кивнула Людмила Иосифовна.

— Так ведь послезавтра шеф летит в командировку.

— Ах, да, — спохватилась Соловейчик. — Совсем забыла… Ну, значит, возьмется за Попово, когда вернется…

Разговор с заместителем главврача Рудиком состоялся у Баулина в конце рабочего дня. Евгений Тимурович находился под его впечатлением до самого вечера.

Зайдя в свой домашний кабинет, он припомнил нелицеприятную беседу с Владимиром Евтихиевичем. Профессор чувствовал себя совершенно разбитым, хотя успел до прихода домой поиграть в теннис, попариться в сауне, что обычно взбадривало его. Обычно, но не сегодня.

Он взял с полки книгу одного современного публициста, пишущего с философским уклоном, и устроился за письменным столом.

Сумерки наступили неожиданно рано. Баулин глянул в окно — небосвод затянуло тучами.

«Быть дождю», — подумал Евгений Тимурович, зажигая настольную лампу. От ее света на улице стало как бы еще темнее. Зато в комнате — уютнее.

Автор поучал читателя, как добиться нравственного самоусовершенствования. Причем довольно скучно, казенными фразами. Баулин хотел было поменять чтиво, как наткнулся на цитату своего любимого Монтеня.

«Только вам одному известно, — писал французский мыслитель, — подлы вы и жестокосердны или честны и благочестивы; другие вас вовсе не видят; они составляют себе о вас представление на основании внутренних догадок, они видят не столько вашу природу, сколько ваше умение вести себя среди людей; поэтому не считайтесь с их приговором, считайтесь лишь со своим».

Эти слова Монтеня Евгений Тимурович уже читал когда-то, но сейчас они поразили его, особенно слово «приговор».

Баулин машинально перелистал несколько страниц. И опять его остановила фраза. На этот раз американского мыслителя Г. Д. Торо:

«Между добродетелью и пороком не бывает даже самого краткого перемирия».

Евгений Тимурович взял шариковую авторучку и подчеркнул цитату, как делал это обычно, заинтересовавшись чьей-то мыслью.

«Конечно, — подумал профессор, — все на самом деле есть борьба добра и зла. Мы просто иной раз закрываем глаза на то, что творим. Чтобы заглушить вопль совести. Или специально нагружаем себя сверх меры ненужной суетой, чтобы оправдать нечестные, жуткие поступки…»

Словно в подтверждение этому он нашел в книге заинтересовавшее его высказывание Льва Толстого. Великий русский писатель признавался в письме одному из своих корреспондентов:

«Я сорок лет работал над собой, чтобы из тумана философских воззрений и религиозных ощущений выработать ясные и определенные взгляды на явления жизни — моей самой близкой, ежедневной моей жизни для того, чтобы знать, что хорошо и что дурно. А вы хотите меня уверить, что гораздо выгоднее напустить опять того тумана, от которого я сорок лет освобождался, — тумана философии и любви вообще, возвышенной христианской любви для того, чтобы не видеть опять различия между добрым и злым и спокойно пользоваться трудами других людей, есть плоть и кровь людей, утешаясь возвышенными словами. Нет, это не годится».

Евгений Тимурович смежил веки. Толстой бил, что говорится, не в бровь, а в глаз. Ему, Баулину…

— Не годится, — произнес профессор вслух, — есть плоть и кровь людей… Да, у писателя были свои взгляды на жизнь. А есть ли они у него, Баулина? Если есть, то в чем их суть? Может быть, в том, что…

За окном качались деревья, слышались таинственные шорохи. Поскрипывал флюгер на коньке крыши, будто царапал по сердцу. Форточка тоже качалась, негромко хлопая. Профессор встал, чтобы прикрыть ее, и застыл. В глубине сада мелькнула мужская фигура. Спряталась за дерево. Человек, видимо, заметил в окне хозяина особняка.

«Кто бы это мог быть?» — подумал Баулин.

Страх, который ощутил он сегодня утром там, на речке, снова охватил его. «Неужто опять они?..»

Евгений Тимурович невольно прислонился к стене, спрятавшись от тех, кто пробрался в его двор отнюдь не с добрыми намерениями. Ему вспомнился рассказ Соловейчик о трагедии, происшедшей по вине этой несчастной женщины. А в конце рабочего дня Людмила Иосифовна взволнованно сообщила главврачу, что Кленова не являлась ни на обед, ни на ужин. И вообще ее не видели в клинике с утра.

— Еще философией занимается! — раздался с улицы голос Рогожина. — А что он понимает в добре и зле?..

Главный зоотехник произнес это злобно, с язвительной интонацией.

— Он любит только себя, свою дочь! — вторил Рогожину женский голос. — А жизни других совсем не ценит! Спросите моих детей…

Но голос этот принадлежал не Кленовой и был Евгению Тимуровичу очень знаком. Голос, от которого он просыпался по ночам, когда ему снились кошмары…

Профессор дотянулся до настольной лампы, нажал кнопку выключателя. Свет в комнате погас. Евгений Тимурович осторожно, одним глазом посмотрел из-за оконного косяка на улицу.

Волосы встали дыбом — совсем рядом с домом стояла Гридасова. Но, помимо нее, Кленовой и Рогозина, в саду находился еще кто-то. И кажется, это были женщины.

Баулин отпрянул от окна.

— Безжалостный, алчный человек! — донеслось снаружи.

— Ему нет места среди живых! — зловещим шепотом, однако совершенно отчетливо проговорила Гридасова.

— В тюрьму его! — прозвенел высокий девичий голосок.

На сей раз Евгений Тимурович не мог предположить даже отдаленно, кто это.

«Может быть, позвонить в милицию, сообщить? — промелькнуло в голове профессора. — Нет, ни в коем случае!»

Евгений Тимурович, пригнувшись, чтобы его не было видно из окна, выбрался из кабинета. На цыпочках, тихо, совсем тихо прошел в прихожую, проверил запоры — дверь была закрыта на ключ и задвижку. Затем он ощупью поднялся на второй этаж, в спальню. Закрыл дверь на замок. Не зажигая огня, добрался до постели и залез в нее, укрывшись с головой пледом.

Его била дрожь. Некоторое время он лежал, боясь высунуться. С улицы — ни звука.

Сколько так пролежал в постели, он не помнит. Голоса больше не слышались. Бешено колотилось сердце, казалось, оно вот-вот выскочит из груди.

«Надо выпить настой валерианки, — подумал профессор. — Снимет тахикардию».

Но флакон находился в аптечке на кухне.

Евгений Тимурович подождал. Сердце не успокаивалось. Тогда он, все еще боясь зажигать свет, стараясь не шуметь, спустился вниз. Электрический фонарик лежал на привычном месте. Баулин отыскал настойку, дрожащей рукой накапал нужное количество и выпил. Присел на табурет. Минут через пять тахикардия прекратилась. Он забылся, облокотившись на стол.

И вдруг его словно подбросило от звука дверного звонка. Инстинктивно схватив за ножку табуретку, он медленно двинулся в прихожую.

Евгений Тимурович зажег свет, повернул ключ в замке, отодвинул задвижку и рывком отворил дверь.

На пороге стояла Кленова. Одна. С цветами в руках. Он не мог оторвать глаз от кроваво-красных роз.

— Женя, дорогой! — протянула ему букет пациентка Людмилы Иосифовны Соловейчик.

— Марш в палату! — закричал Баулин. — Сейчас же!

Голос у него сорвался, и он закашлялся.

Кленова от испуга выронила цветы.

— Я что сказал!.. Немедленно!.. — словно в истерике продолжал профессор. — Иначе завтра же выпишу вас из клиники!..

Женщина отпрянула, повернулась и быстро исчезла. По дорожке простучали ее каблучки, затем хлопнула калитка.

Он выглянул наружу. Никого. Затем, не выпуская из рук табуретку, обошел вокруг дома, всматриваясь в темноту сада. Там тоже как будто никого не было.

Баулин пошел в дом, поднял у порога цветы, уколовшись о крупные коричневые шипы, и отнес их на кухню.

В гостиной зазвонил телефон. Профессор прошел в комнату, машинально посасывая уколотый палец, снял трубку.

— Не спишь?

Это был генеральный директор «Интеграла» Аркадий Павлович Ростовцев.