Весёлая дорога

— Они?.. Вы?!

На нас смотрели выцветшие старческие глаза, губы стариков были уныло опущены, они почти без любопытства смотрели на нас.

Вдруг открылся один беззубый, с белыми дёснами рот и что-то неторопливо сказал.

Да что же это случилось! Где наши старики? Глаза их вдруг налились лукавством, щёки зарумянились, по лицам поползли весёлые складки, и прокатился красивый полифонический смех.

— Что он сказал? — спросили мы одного аксакала. Но он вместо ответа что-то проговорил.

И снова затряслись старики в приступе смеха. Они смеялись так заразительно, что не сдержались и мы.

Через пять минут мы вместе со стариками валялись по ковру в судорожном веселье, приподымаясь лишь на короткий миг, чтобы отхлебнуть глоток чая.

Чему мы так радовались? Ведь мы не знали языка. Но, уверяю вас, нам было очень смешно.

Ведь мы были в солнечном Узбекистане! Ха-ха-ха!

А в Ленинграде шёл снег! Ха-а!

Мы так любили розы «Президент» — ха-ха!

Зелёный чай и месяц май — ха-ха-ха-ха!

Если б мы оставались в чайхане немного подольше, нам пришлось бы вызывать «неотложку».

Но меня чуть не хватил удар, когда мы уже вышли из чайханы. Молодой аскияч, видимо проходивший стажировку, спокойно сообщил нам, что темой этой неожиданной аскии были два молодых ленинградца, впервые приехавшие в Узбекистан.

Выходит, мы только что смеялись над самими собой?.. Сорок минут подряд?.. До боли в животе?.. Над самими собой?.. Это было так неожиданно, что мы посмотрели друг на друга и… засмеялись. Мы хохотали у входа в чайхану, а изнутри доносился здоровый многоголосый стариковский смех. И проходившие по базару узбеки весело махали нам руками: «Аския! Якши!»

На прощание молодой аскияч подарил нам пластинку. Ту самую, фирмы «Мелодия».

И теперь, едва только коснётся моей души слабая тень уныния, на диске проигрывателя зашуршит лаковая пластинка, и в неровном шуме притихшей толпы вдруг вспыхнет небрежно-наивное:

— Мирза-ака!..

— А?

Лётчики и хлопок

После того как умчались в космическое пространство тяжёлые корабли, после того как они достигли Луны и Венеры, кто будет восторгаться маленьким одномоторным самолётиком АН-2, «кукурузником», «этажеркой»?

Я! Буду воздавать почести, тёмный я человек, и ему, и его экипажу.

Что за славный самолёт АН-2! Лёгкий, нежный, так что даже на некоторых его плоскостях есть надписи: «Руками не трогать!»

Мы и не трогаем. Мы грузим в его чрево семнадцать ящиков атлантического карася для геологов далёкого Мурантау.

В кресло слева садится командир корабля Эдуард Ибрагимов. В кресло справа — второй пилот Владимир Васин. Между ними на какой-то тоненькой жёрдочке — сопровождающий груз, то есть я.

Вот они надели наушники, взревел мотор, и связь между ними и мной прекратилась. Я остался один.

К чему я буду описывать, как самолёт выруливал на взлётную дорожку, как бежал по ней, отрывался и набирал высоту? Вы уже, наверное, и сами неоднократно летали.

Но наверняка вы не видели, как два пилота, отрешившись от мира, повторяют движения друг друга, как трогают одновременно десятка четыре каких-то тумблеров, ручек и кнопок, качают ногами педали, в общем, ведут себя как два пианиста, играющие на одном рояле в четыре руки.

Вот они всё включают, выключают, беззвучно шепчут губами и улыбаются друг другу, как заговорщики.

А впереди, за стеклом, в двух метрах от нас дрожит диск пропеллера, видимый только с солнечной стороны.

Володя считает что-то на логарифмической линейке и заполняет лежащий у него на коленях штурманский журнал.

Эдик держит штурвал, напоминающий бычьи рога, и глядит прямо.

А я гляжу вниз.

Я вдоволь гляжу на лежащую под самолётом грязновато-жёлтого цвета пустыню, на все её прямые и ломаные линии, солёные озёра, при виде которых хочется пить, на плавные волны барханов и на рваные тени от облаков.

Неожиданно… Это я представил себе, как неожиданно начинает кашлять мотор, дёргаются стрелки приборов, и мы полупадаем, полупланируем вниз… Выходит из строя радиоаппаратура, мы в песках, крутятся горячие вихри, а мойщица тётя Дуня забыла наполнить бачок…

Но к чему все эти фантазии, когда по обе стороны от меня сидят такие красивые и уверенные в себе парни, на них такие модные пуловеры, и они так лихо держат сигареты в зубах.

— Не своим делом занимаемся! — кричит мне в самое ухо Эдик и кивает в сторону мелкого карася.

А я уже знаю, что истинно своим делом Эдик и Володя считают бреющий полёт над хлопковым полем, когда за самолётом стелется тяжёлый и влажно дымящийся след.

Представьте себе знойный день, когда температура плюс сорок, а в кабине, прокалённой солнцем, ещё больше, так вот, сидя в этой кабине, нужно совершить тридцать — сорок полётов в день на высоте пять метров, то есть вдвое ниже обыкновенного телеграфного столба.

Самолёты подкармливают молодые побеги хлопка всякими питательными веществами, уничтожают вредителей, одним словом, выращивают урожай.

Казалось бы, не авиаторское это дело — хлопок, а Эдик и Володя ждут не дождутся, когда их туда отправят.

Нет, прекрасный самолёт — АН-2! Чудо техники, вызов природе! Какие-то полтора часа, и мы уже в горах.

Командир делает вираж и заходит по ветру. Через минуту под фонарём быстро бежит сухая растрескавшаяся земля.

Нас встречают какие-то люди, приехавшие на автофургоне, они влезают в самолёт, разглядывают и нюхают карася, а потом один из них будто обиженно говорит:

— А рамки?..

— Какие рамки? Ах, рамки!

Эдик достаёт из-за ящиков пачку связанных свежевыструганных рамок, каждая из которых предназначено на для фотокарточки победителя социалистического соревнования.

Обрадованный человек берёт их под мышку и говорит:

— Ну вот.

Ящики грузят из самолёта в фургон, а Эдик посматривает на часы.

— Успеем, — говорит он Володе и мне.

Это он о матче «Кайрата» с «Динамо».

Мы рассаживаемся в кабине, красивые и уверенные, а люди возле автофургона курят и смотрят на самолёт.

Как хорошо, думаю я, когда мы взмываем в воздух, что геологи вечером будут жарить рыбу, как хорошо, что мы успеем на репортаж, как хорошо, что тот человек получил свои рамки, и как хорошо, что под нами плывут прозрачные облака!

Солнечный старик

Отец Данилы Ефремовича Музыкантова был музыкантом. Он играл на скрипке в пехотном полку и не задумывался над устройством мира.

Сам Данила Ефремович, напротив, музыкантом не был, а был изобретателем и печником.

Его постоянно мучила какая-то неустроенность и несовершенство жизни, когда всё время чего-то недостаёт. Например, нет такого велосипеда, который катился бы вперёд от одной лишь тяжести человека, а хорошо бы! Или, к примеру, нет вечного двигателя, который бы двигался вечно от самого лишь себя.

И ещё много чего недоставало для полного спокойствия ума и для уяснения способности человека царствовать в мире камня, железа и вещества.

Отец завещал Даниле Ефремовичу крестьянствовать на пожалованной царём земле близ Самарканда.

Данила Ефремович усердно сеял хлопок и пшеницу и, однако, полученный крестьянский продукт продавал, а на деньги там же, в городе, покупал железа, инструментов и шестерён.

Что он делал там у себя во дворе, мало кто видел, но все соседи прозвали его «мудрецом».

Между тем Данила Ефремович распознал грамоту. И с одного урожая он у городского учителя выменял за двадцать пудов пшеницы пять толстых книг. Все они назывались одинаково: «Вселенная и человечество». Это были именно те слова, которые он искал, желая выразить давно уже распиравшую его торжественную и непонятную боль.

И Данила Ефремович надолго уселся читать.

Постепенно перед ним раскрывалась тайна как Вселенной, так и человечества.

Особенно ему нравился древний мудрец Архимед. Тот был до того смышлён, что грозился с помощью рычага перевернуть весь мир. Одного лишь он просил у царя — точки опоры. Но даже царь не мог ему её дать.

Однажды Данила Ефремович прочёл, как Архимед, обороняя свой родной город Сиракузы, сжёг римские корабли. Для этого, он созвал женщин, дал им в руки по металлическому зеркалу и велел наводить зайчики в одну точку, на просмолённый борт корабля; неприятель вспыхнул и потонул.

Одни учёные в это верили, другие — не верили и называли легендой, третьи сомневались и предполагали, что «Архимед должен былъ иметь въ своемъ распоряжении особенный зажигательныя зеркала, о которыхъ теперь мы не имеемъ ни малейшего представления…».

Проверим, подумал Данила Ефремович. Он нарезал из лужёного железа кругляшей и прикрепил их к деревянной дуге. Зайчики сошлись в одной точке, но железо скоро потемнело и оказалось к дальнейшим опытам непригодным.

Тогда он пошёл в галантерейный магазин.

«Я покупал маленькие зеркала, — писал впоследствии Данила Ефремович, — резал на четырёхсантиметровые и выпиливал метровые дуги, и делал метровую раму, в которую укреплял двадцать пять дуг, а на каждую дугу ложилось двадцать пять зеркалец, вот и посчитайте…»

Сжигать Данила Ефремович, разумеется, ничего не хотел.

Просто он задумал соорудить для человечества такую плиту, которая бы пользовалась бесплатной энергией Вселенной.

Конечно, он не знал, что на один квадратный километр самаркандской земли в полдень падает столько солнечной энергии, сколько даёт Днепровская ГЭС.

Не знал он также, что если бы все стали употреблять такие приборы только для нагревания воды, то сэкономили бы три миллиона тонн угля в год.

Но зато он видел, что вот у него во дворе без угля, без саксаула, без керосина в кастрюле варится борщ.

Об этом написала «Комсомольская правда», и вот на бывшую Бадамскую улицу в Самарканд стали приносить со всей страны письма.

«Прошу Вас разъяснить о Вашем использовании Солнца на службу Человечества» — просили его.

И Данила Ефремович разъяснял. Он рисовал чертежи, давал описания, а в конце обязательно прибавлял: «Это всё, что я мог написать, остальное додумайте сами, заставьте поработать свою голову».

Вот какой был мудрец Данила Ефремович Музыкантов.

Жаль, что я его живым не застал.

Путешествие в Нурату

Если вы хотите попасть в Нурату, разыщите в самаркандским аэропорту лётчика Федю и спросите у него:

— Федя, Нурата принимает?

И хотя будет ясная солнечная погода, и видимость свыше десяти километров, и ветер четыре метра в секунду, лётчик Федя подумает и ответит:

— Знаешь, что-то у них там грунт мягкий… Но ты посиди.

Наконец объявят посадку в Нурату. Вы пойдёте в кассу, спокойно и неторопливо, так как вслед за тем, как вы купите билет, радио ещё долго будет выкрикивать: «Есть оставшиеся билеты на Нурату!»

Два оставшихся билета так никто и не купит, поэтому вы держитесь поближе к лётчику Феде и почаще поглядывайте на часы. Тогда через несколько минут он скажет:

— Ну, не хотят — и не надо!.. Полетели!

И вы с ним пойдёте и сядете в самолёт.

Если АН-2 похож на большую, упитанную стрекозу, то ЯК-12 — на комарика. В нём впереди два места и сзади два.

Лётчик Федя проследит, хорошо ли вы закрыли за собой дверцу, а то ведь это ему придётся отвечать, если вы вдруг вывалитесь на вираже в пустыню.

Он возьмёт в руки рычаг, выслушает необходимые команды, скажет еле слышно «вас понял», и вы не заметите, как подниметесь в воздух.

Ветер будет дуть во все щели, но ничего не попишешь — скорость есть скорость, вас будет болтать и трясти во всех измерениях, но ничего не поделаешь — турбулентное движение воздуха есть турбулентное движение воздуха…

Но утешайтесь и крепитесь: не пройдёт и часа, как покажутся плавные, шоколадного цвета горы и около них — пунктиром — ряды светлых крыш.

* * *

Нурата — это один из древнейших посёлков, которому Советская власть дала полную радиофикацию, электричество, пять школ, две библиотеки, одну районную газету, Дом культуры и ещё много чего.

Раньше в Нурате грамотных было из ста человек — двое, а теперь мне рассказали, что из нуратинских отличников уже получилось шесть кандидатов наук: философ, востоковед, химик, историк, археолог, биолог и почвовед. А живёт в Нурате всего-то пятнадцать тысяч человек — столько, сколько, скажем, в одном высотном московском доме.

Но, конечно, не только учёных растит и воспитывает Нурата.

Району нужны сотни зоотехников, агрономов, врачей, учителей и просто грамотных и культурных работников.