Помоги проекту - поделись книгой:
Может, ЦРУ, и вообще, происки американского империализма?
У-у, как бы тогда протестовала французская общественность! Какая бы разгневанная толпа штурмовала американское посольство!
Такого не происходит. Значит, не ЦРУ. И даже не советская экспансия в Африке, в результате которой на Черный Континент было заброшено столько оружия… Правда, против агрессивных демаршей Советского Союза Франция никогда особо не протестовала. Ну так, лениво били стекла агентства «Аэрофлота» на Елисейских Полях.
Давно нет Советского Союза, а нынешней России, слава Богу, не до Африки.
Тогда кто же? Кто виноват?
Вопрос политически не корректен. Вопрос провокационен. Вопрос ставит в неловкое положение всех уважаемых политиков — от левых, правых, красных и зеленых партий, всех модных интеллектуалов, журналистов, писателей, профессоров, которые формируют во Франции общественное мнение. Они славные и милые люди, эти мадам и месье, они бесстрашно обличали Пиночета и не стесняются называть дураком и неучем президента Буша. Более того, некоторые из них (клянусь, сам был свидетель) в конце семидесятых годов отваживались критиковать (правда, с вежливым полупоклоном) аж самого генерального секретаря ЦК КПСС товарища Брежнева. Но вот в данном случае назвать вещи своими именами — у них рот не раскроется. Может, лишь с трудом выдавят из себя — дескать, все это последствия колониализма.
Последствия колониализма! Какая элегантная формулировка! Однако вот уже сорок лет как колонизаторы покинули Африку. А у последствий есть конкретные имена. Кто в революционной Эфиопии требовал у семьи расстрелянного плату за истраченные на казнь пули? Кто в Уганде сбрасывал тела своих соперников крокодилам? Кто в Руанде вырезал целиком население деревень, от младенцев до стариков? Кто в Центрально-Африканской республике набивал холодильники своего дворца расчлененными телами детей? Кто на долгие годы обратил Либерию, демократическую республику, созданную американскими неграми, в кровавую кашу? Кто умудрился из Родезии, некогда хлебной житницы всей южной Африки, сделать голодающую страну? Короче, кто эти людоеды, убийцы, бандиты с большой дороги, которые любой ценой пробиваются к власти, чтобы потом, нажившись на крови и горе своего народа, сколотить себе капитал в швейцарском банке или купить себе «шато» во Франции? Не хотите называть, не можете? Хорошо, я назову. Это…
…Но я кожей чувствую, что услышав мой ответ, все французские газеты, радио и телевидение зальются в истошном крике: «Расист! Расист! Расист!» От этого ярлыка никогда не отмоешься, что бы я потом ни говорил и не доказывал.
— Это… это, — испуганно бормочу я, — марсиане. Конечно, марсиане! С неба свалились.
За политкорректность меня награждают благожелательным аплодисментом.
Бомба замедленного действия
Из всех бывших африканских колоний, которые давно уже стали свободными и независимыми государствами, люди бегут в Европу. Назовите мне любую африканскую страну, из которой бы люди не бежали. Может, всему виной африканская жара? Впрочем, существует негритянская республика, которая добилась независимости аж 200 лет тому назад. Все недавно видели, как торжественно Гаити отмечала свой славный юбилей. Трупы лежали на улицах, в городе бесчинствовали молодежные банды. Все двести лет Гаити была, есть и остается несчастнейшей и самой бедной в мире страной. Из Гаити люди готовы бежать даже в Африку (как сбежал бывший гаитянский президент Аристид). Может, дело в том, что земля в Гаити бедная? Хорошо, возьмем другой пример: Алжир. По природным запасам нефти и газа — богатейшая страна в мире. Жители ее должны были бы купаться в золоте. Что сейчас происходит в Алжире, всем известно. И алжирская молодежь, в массе своей безработная, жутко недовольна… Францией. Когда ребята попадают в поле зрения французских телеобъективов, они кричат: «Почему нас не пускают во Францию? Почему нам не дают визы? Это расизм!». То есть как надо разговаривать с французами, ребята выучили с малолетства. А мне запомнилось интервью с одним алжирцем, который не выстреливал политкорректными клише, а говорил искренне. Говорил примерно следующее: «Здесь, в Алжире, работы нет и не будет. Государство прогнило, мы все сгнием. Да, говорю честно, во Франции меня никто не ждет. У меня нет там родственников. Знаю, что во Франции свои безработные, но я найду работу. Сначала по-черному, а потом мне оформят документы. Почему я рвусь во Францию? (Тут он мило улыбнулся.) Но ведь Франция — это почти моя родина!»
Я подивился: какая каша в голове у парня! И полное незнание истории! Хотя знает он сам это или нет, он прав вот в чем — Алжир никогда не был французской колонией. Алжир был французской территорией. И французов, которые поселились на этой территории в начале XIX века, называли «пье нуар», то есть «черные ноги»: в отличие от аборигенов, французы ходили в ботинках и сапогах. За 150 лет, совместными усилиями французов и арабов, был построен процветающий Алжир, который не только сам себя кормил, но и продавал излишки своей сельхозпродукции Европе. Потом Африка заболела эпидемией национально-освободительной борьбы. Объективно говоря, эту эпидемию тогда ничем нельзя было остановить. Часть Европы лежала в руинах или была ослаблена Второй мировой войной, а за спиной африканских революционеров маячил великий Советский Союз, новая послевоенная супердержава, снабжавшая прогрессивных африканцев деньгами, оружием и военными специалистами. Дошла очередь и до Алжира, но в Алжире произошло чудо. Французская армия разбила отряды революционных повстанцев, потому что ее, французскую армию, поддерживала часть коренного арабского населения. Однако эта победа оказалась не политкорректной. Она противоречила убеждениям французских леваков, которые требовали независимости Алжира. А с французскими левыми даже генерал де Голль не мог справиться. В Эвиане был подписан мирный договор. Согласно его положениям, французы имели право оставаться в стране, и их собственность гарантировалась новым правительством. Не успели просохнуть еще чернила на Эвианском договоре, как алжирские социал-революционеры, угрозами и шантажом, начали изгонять «пье нуар» из страны. Люди отдавали свои дома, свои земли, свои предприятия за бесценок и возвращались во Францию практически нищими.
А со своими братьями-арабами, которые поддерживали французов — так называемыми «арки», вообще не церемонились, их просто вырезали целыми семьями. Сколько их вырезали (сколько десятков тысяч?) не могу сказать, нет у меня такой статистики. Но тех, кого удалось спасти, то есть вывезти во Францию, встречали отнюдь не цветами.
Лишь спустя полвека президент Жак Ширак официально признал вину Франции перед арки. Но сколько к тому времени осталось их в живых, старых солдат, и какая обида накопилась в семьях арки!
А теперь смотрите, какая красивая картинка получается. Значит, сначала изгнали французов из Алжира, предварительно их ограбив. Потом вырезали или выбросили из страны всех арабских союзников Франции. Потом долго строили, с помощью Советского Союза, независимый социалистический Алжир. А теперь требуют: пустите нас во Францию, ведь Франция — наша родина! И то, что логика, мягко говоря, отсутствует, это никого не смущает. Главное, что требования — политкорректны.
Внешне эти районы производят даже приятное впечатление. Большие многоэтажные дома с балконами (не чета «хрущобам»); во дворах — детские площадки; хорошо заасфальтированные мостовые, которым позавидовали бы многие московские улицы; торговый центр; поблизости обязательно станция метро или пригородной электрички, курсируют автобусы… Правда, стены домов испещрены граффити, на дверях подъездов и лифтов — хулиганские надписи, некоторые почтовые ящики сломаны, а в торговом центре работает только супермаркет — витрины всех остальных маленьких лавочек, булочных, кафе, газетных киосков наглухо задраены железными шторами. Так выглядит французское предместье, которое называют «горячим». Они есть на окраине каждого крупного города.
Полиция старается сюда не заглядывать, коммерсанты отсюда бегут (им надоело, что их регулярно грабят), учителя жалуются, что дорогое оборудование в классных кабинетах подвергается вандализму, ну а когда перед праздниками начинается обычная «иллюминация», то есть поджигают автомобили (горят машины не заезжих миллионеров, а местных жителей), то пожарников, прибывших тушить, встречает град камней.
Кто же здесь бесчинствует? Татаро-монгольские полчища? Разбойники из темных лесов? Нет, это местная молодежь — на 95 процентов дети иммигрантов из арабских стран и Черной Африки — так своеобразно благодарят Францию за ее гостеприимство.
Неужели законопослушная Франция закрывает на это глаза? Что вы! Поджоги машин и торговых лавок, уличные баталии между бандами подростков и полицией — излюбленный сюжет французского телевидения. В газетах не прекращаются дискуссии по поводу того, как наладить быт «горячих пригородов». Заседают министерские комиссии. Устраиваются специальные конференции, с участием политиков, ученых-исследователей, муниципальных чиновников. О бедных ребятах из горячих пригородов пишутся книги, снимаются фильмы, модные певцы посвящают им песни.
…Каюсь, я тут неудачно выразился, написав: «Так они благодарят Францию за гостеприимство». Помилуйте, о какой благодарности может быть речь? Общий тон дискуссии таков: это несчастные дети, жертвы расизма, безработицы, классового неравенства, недостатков школьного образования, отсутствия развлечений, слабой интеграции французских семей во французскую жизнь. И т. д., и т. п.
Между прочим, здесь у каждой семьи — отдельная квартира, с цветным телевизоров, холодильником, стиральной машиной, ванной.
Извините, я опять вспоминаю мое послевоенное детство. Скученные коммуналки с одним туалетом на 20 семей, двухчасовые очереди в общественные бани, скудный пищевой рацион, ночные стояния за мукой и хлебом. А развлечения — игра в футбол самодельным каучуковым мячом и фильмы «Сказание о земле сибирской» и «Кубанские казаки». Мы в Москве видели помидоры и огурцы лишь по большим праздникам и не подозревали о существовании апельсинов и бананов, а тут это, извините, за еду не считают — настолько приелось.
В СССР было обязательное четырехклассное (потом восьмиклассное) образование. Далее не хочешь учиться — иди на завод. Во Франции тоже обязательное восьмиклассное образование, и пока ребенок учится (по 20 лет) семья получает на него денежное пособие. Мы донашивали старые отцовские пиджаки, молодежь «горячих пригородов» вся, как в униформе, щеголяет в фирменных кожаных куртках. Что же касается развлечений: до Парижа, где все можно найти, кроме «Кубанских казаков», — двадцать минут езды на общественном транспорте. Мне возразят: проезд стоит денег — однако платить в общественном транспорте нынешние «униженные и оскорбленные» считают буржуазным предрассудком. Если шофер в автобусе об этом заикнется — получит по роже. А контролера в электричке изобьют. В знак протеста водители автобусов и железнодорожники устроят забастовку. В ответ молодежь «горячих пригородов» забросает автобусы и электрички камнями. Полиция арестует хулиганов? Как бы не так! Полиции давалось негласное указание: без особой нужды не входить в «горячие пригороды», не провоцировать несчастных и обездоленных детей.
Лишь когда социалистов прогнали из власти, новый министр внутренних дел Саркози попытался изменить ситуацию. Что из этого вышло, я уже рассказывал. Вдохновленные победой на выборах, правые провели через парламент закон, запрещающий в подъездах домов «сборища молодежи, мешающие свободной циркуляции движения». Переводится эта юридическая абракадабра так: если в вашем подъезде беснуются подростки, курят гашиш, распивают спиртное, задирают жильцов, которые возвращаются с работы домой или просто отважились высунуться на лестницу, — так вот, отныне жильцы имеют право вызывать полицию. С момента принятия закона прошло два года. За это время по этой статье во Франции осудили одного человека, на один месяц тюрьмы, причем его адвокат, показанный по всем каналам телевидения, пообещал подать на апелляцию. Какая была реакция прессы? Вы еще не догадались? Единодушный вопль: полицейский произвол!
Пропустим банальную фразу, что дескать, не все в горячих пригородах такие: отсюда вышли известные футболисты, актеры, музыканты и даже Бернар Тапи, бывший министр и миллионер. Постараемся лучше понять психологию подростка.
«Итак, меня зовут Мухамед Али, я трижды оставался на второй год, я плохо читаю и не люблю этого, и вообще, всю науку в гробу видал. В квартире у нас тесно — видимо, маму под дулом пистолета заставили родить 12 детей (или принять своих родственников из Африки, которые приехали во Францию нелегально и поэтому живут у нас). Отец меня лупит и говорит, что если я не буду ходить в опротивевший мне колледж, то нам уменьшат денежное пособие. В ответ я луплю своих хилых одноклассников-французов, которые слишком высоко о себе думают (мол, они хорошо учатся), но драться не умеют. И белые девки нам дают, ибо каждая знает: если она с крутым парнем, черным или арабом, ее никто не тронет. И пусть французы не скулят, они сами виноваты, что не могли мне обеспечить нормальную жизнь. Что такое нормальная жизнь? Я ее видел в кино. Нет, не в кино, честно говоря, мне кино смотреть скучно, а в телевизионной рекламе: вилла на берегу моря, загорелая блондинка, спортивный „мерседес“, часы „Ролекс“, путешествие в каюте первого класса на океанском лайнере. Конечно, я могу пойти работать, всюду требуются грузчики и строительные рабочие. Но что мне будут платить? СМИГ? (СМИГ — официальный минимальный заработок. —
Вполне допускаю, что в рассказе о трудных подростках в «горячих пригородах» я несколько утрирую, схематизирую и упрощаю. Себе в оправдание приведу такой факт: три или четыре года назад мэрия одного из пригородов постановила: «Всех родителей тех подростков, которые хулиганят на улицах, лишить денежных пособий». Специально разъясняю: лишить не заработка, а денег, которые выдаются родителям на воспитание детей. В результате в этом пригороде воцарилась тишина, спокойствие и порядок, как в Монте-Карло. Увы, ненадолго. По всей стране прокатилась волна возмущения: «Это не гуманно, антидемократично, это расизм!». Постановление отменили.
Вполне допускаю, что я не очень объективен к французской прессе. Да, конечно, телевидение как коллективный агитатор и организатор, диктует правила политкорректности. Однако вот я прочел в «Либерасьон» серьезную статью, где утверждается, что все бесчинства молодежи в «горячих» пригородах происходят по приказу наркодилеров. Это они, наркодилеры, управляют пригородами и, естественно, они не хотят, чтоб к ним совалась полиция. И дескать, раньше, до Саркози, в некоторых районах существовало негласное соглашение между полицией и наркодилерами: вы нас не трогайте, а мы сами следим за порядком. Не знаю, отважилась бы правая «Фигаро» забыть про социальную несправедливость и валить все на наркодилеров, но у «Либерасьон» прочная репутация газеты левой и бунтарской. «Либерасьон» может себе позволить выпасть из общего хора.
Но вот когда выясняется, что кто-то из пригородных шалунов воюет в Чечне, в Афганистане, в Ираке на стороне исламских экстремистов, то это каждый раз для французской общественности — как гром с ясного неба. Между тем ни для кого не секрет, что во французских пригородах появились новоявленные мусульманские имамы, которые, мягко говоря, не испытываю недостатка в материальных средствах. А меня удивляет политическая грамотность французских наркодилеров. Когда в городе обыкновенная демонстрация, скажем, против повышения цен, то «кассёры» тут как тут, бесчинствуют на улицах. А вот на манифестациях против американской оккупации Ирака «кассёры» блистательно отсутствуют. Видимо, наркодилеры дают указания: «Ребятишки, сидите дома и смотрите мультфильмы по телевизору». Неужели для наркодилеров организовали специальные курсы по политкорректности?
Я подозреваю, что Франция давно стала запасным аэродромом исламских экстремистов, просто пока они стараются не высовываться. Пока. И то не всегда. Например, участились случаи нападения на специальные бронированные пикапы, перевозящие деньги. Правда, на пикапы с деньгами нападали и раньше, но теперь грабители действуют, как профессиональные отряды спецназа. Интересно, где и в каких военных лагерях их тренировали?
…Сами понимаете, что мне со своими опасениями и подозрениями надо сидеть тихо во Франциии молчать в тряпочку. А то ведь осудят за разжигание расовой и религиозной вражды. Или засмеют — мол, это все возрастные страхи, у нас много таких пенсионеров. А мне, между прочим, жалко их, французских пенсионеров. Именно они, бедняки и пенсионеры, больше всех страдают от наплыва иммигрантов. Они всю жизнь вкалывали, строили благосостояние Франции, с трудом, в кредит, купили себе маленькую квартирку в пригороде, и вдруг патриархальный пригород превращается в «горячий район», и им, старикам и беднякам, некуда деваться. Ведь как только пригород «почернел», цены на жилье резко упали, продать квартиру, конечно, можно, но что взамен купишь? Становиться в очередь в «ашелем» (государственные дома с дешевыми квартирами)? Так там будет соответствующая публика: все иммигранты, узаконив свое пребывание во Франции, сразу пишут заявления на жилье в «ашелеме». Но интересы французских стариков и бедняков вступают в противоречие с государственной политикой. Ведь Франция защищает права человека вообще, а принимать во внимание какие-то досадные мелочи стыдно и некорректно. Политика Франции диктуется только благими намерениями. Теми самыми, какими вымощена дорога в ад.
Слово о жертвах
При всем соблазне свалить все на современные нравы (а мы этому соблазну явно поддаемся, не тот уж возраст, чтоб устоять перед соблазнами), заметим все-таки, что видимо, в самой человеческой природе заложено преклонение, чуть ли не восхищение перед насильником и почти полное забвение его жертв. И так было испокон веков. Аттила, Чингиз-хан, во главе варварских орд, с огнем и мечом прошли континенты, разрушили цивилизации. Кто-нибудь вспомнит хоть имя из миллионов погибших? А Атилла и Чингисхан увековечили себя в истории человечества. Историческая наука в сущности изучает деяния жестоких правителей, военачальников или революционеров, проливших море крови. Конкретный пример. Имя Ивана Грозного известно любому человеку в России. Даже за границей, в цивилизованных странах, вам охотно объяснят, что это был за человек. Вопрос на засыпку нашим читателям: кого из русских царей звали Тишайшим?
С научных небес спускаемся на темные улицы. Вот идут двое навстречу друг другу. Через тридцать секунд один будет лежать на земле, другой — бежать с места преступления. В большинстве случаев убийца заранее знает, что он убьет, а тот, кому суждено быть убитым, пока про то не догадывается. Однако бывает, что случай меняет ситуацию. Убийца промахивается, поскользнувшись, теряет равновесие, ошалевшая от страха жертва бьет его по голове хозяйственной сумкой, в которой консервные банки, и нападавшему каюк. Повторяю: слепой случай — и роли переменились. Так вот, если б у вас была возможность выбора (а такой возможности, как правило, не бывает), так вот, при всей аморальности, бесчеловечности и неправомерности такого вопроса, все-таки спрашиваю: что бы вы предпочли — быть преступником или его жертвой?
Увы, как это ни печально звучит, как это ни коробит благородный слух, но опыт, история человеческих отношений показывает: быть преступником предпочтительнее. Правда, может, во времена темного Средневековья, когда преступников казнили зверскими способами, сжигали живьем, четвертовали, само ожидание казни устрашало. Но я пишу эту книгу из современной, просвещенной Европы, где смертная казнь повсеместно отменена. Конечно, сидеть в тюрьме тоже не сахар…
Тут мне вспоминается знаменитый эпизод, происшедший на конференции правозащитников в Женеве. Значит, холодная война была в разгаре, советских диссидентов держали в лагерях и психушках, Пиночет лютовал, в Южной Африке чернокожих ужасно обижали — словом, собрались в Женеве правозащитники и бывшие заключенные со всего мира, чтоб обсудить, осудить, призвать общественность и так далее. И вот один из докладчиков, клеймя проклятых тюремщиков, уточнил, что, может, не всюду так плохо, он, например, никогда не сидел в швейцарской тюрьме. И весь зал единодушно, мечтательно выдохнул: «Швейцарская тюрьма…».
Я тоже не имел счастья побывать в швейцарской тюрьме, однако подозреваю, что сидеть в ней не так приятно, как в пятизвездочном отеле на берегу Средиземного моря. Вообще, тюрьмы в Европе разные, на всех не угодишь. Во французских постоянная напряженка: то заключенные буянят, то тюремщики бастуют. И все равно, даже если во время трансляции футбольного матча сломался цветной телевизор, даже если псы-тюремщики вытащили из домашней посылки спрятанный в пирог наркотик, даже если поцапался с соседом по камере, даже если к вам двоим в камеру подселяют третьего (дежурная тема возмущения во французской прессе: третий в камере, тюрьмы переполнены, это жестоко, бесчеловечно! Для справки сообщаю, что в такое же по объему помещение в России в «обезьяннике» набивают 29 человек) — так вот, все равно отбывать срок в европейской тюрьме предпочтительнее, чем лежать на кладбище. Более того, вся наигуманнейшая мораль современной западной цивилизации, со страниц многотиражных газет, с миллионов телеэкранов, ежедневно подсказывает выбор — бесспорно, без всяких сомнений лучше быть убийцей, чем убитым. Убитому — гнить на кладбище, а его родственникам — униженно обивать пороги разных учреждений, чтоб получить (если получат) жалкую материальную компенсацию. Зато какие роскошные перспективы раскрываются перед убийцей! Во время судебного процесса он становится героем дня, его имя не сходит со страниц газет, о нем трубит радио, его портрет мелькает на телевидении чаще, чем портреты кинозвезд. Разбираются, обсуждаются малейшие перипетии его жизни, чтоб найти какое-то объяснение (читай — оправдание) его преступлений. Если не было тяжелого детства, то обязательно найдут какого-нибудь троюродного дедушку-алкоголика или душевнобольную двоюродную бабку. К смягчающим обстоятельствам добавляется социальное или расовое неравенство (как же без них!), и преступник вызывает всеобщее сочувствие.
Слышу протестующие вопли французов: понятно, куда клонит этот русский — к восстановлению смертной казни. Консерватор! Ретроград! Националист! Фашист! Правый! Если б дело ограничивалось только воплями…
Для справки сообщаю, что в Америке, где во многих штатах сохранена высшая мера наказания, к приговоренным смертникам приезжают дамы из Европы, добиваются свиданий и утешают душегубов не только моральной и материальной поддержкой, но и интимными услугами. И такие, с позволения сказать, комсомолки-доброволки встречают понимание и сочувствие у политкорректного Запада. И нигде я не слыхал и ни разу не читал, чтоб кто-нибудь из этих энтузиасток пришел бы на могилу убитой жертвы и поставил хотя бы свечку…
А как охраняют душегубов! Когда убийцу везут на суд, то принимают меры предосторожности посерьезней, чем при встрече президента иностранной державы. Не дай Бог, если родственник убитого притаился где-то с винтовкой! Не позволим ему вершить самосуд, жизнь человека священна! Уточняем: жизнь убийцы священна. Если б хотя бы десятую часть того усердия полиция проявила, чтоб охранить жертву, когда убийца выходил на дело!
Ладно, я консерватор, ретроград, правый и т. д. Возможно, я заслуживаю упреков со стороны политкорректного общественного мнения, но в свою очередь хочу уточнить, что все-таки я не совсем обычный ретроград и консерватор. Все-таки я принимал участие в работе Комиссии по помилованию при Президенте Российской Федерации. На мой взгляд, зря упразднили Комиссию по помилованию, которую собрал Анатолий Приставкин. Люди там работали из разных общественных структур, но абсолютно честные, неподкупные. А теперешние Региональные комиссии зависят от местного начальства. Как и почему закрыли Комиссию Приставкина — особый разговор, мы уйдем в сторону от нашей темы…
Так вот, не уходя от темы, отвечу из вопрос, которой мне пока еще не задавали, но обязательно когда-нибудь зададут:
— Принимала ли Комиссия в моем присутствии решение о помиловании заключенных, осужденных за убийство? И если принимала, то почему я не протестовал?
Отвечаю. Да, принимала. И неоднократно. Я не имел права голоса, так как не был официально утвержден. Тем не менее полагаю, что если б я высказал свое несогласие с решением Комиссии, ко мне бы прислушались. Но я ни разу, повторяю, ни разу такого несогласия не высказал. В той травле, которую организовали в российских СМИ, Комиссию обвиняли в том, что она выпускала на волю тысячи опасных преступников и рецидивистов. Считаю своим долгом засвидетельствовать, что Комиссия весьма сурово отвергала ходатайства, связанные с разбойными нападениями, хищениями в особо крупных размерах, торговле наркотиками и убийством детей. Бывали случаи, и я тому свидетель, когда Комиссия отвергала ходатайства, поддержанные администрацией тюрьмы, лагеря или депутатами Думы.
Перелистнута страница. Резюме следующего дела.
«Пили (девяносто процентов дел, поступающих на Комиссию, начинаются с этого глагола). Муж с женой и сосед (тут могут быть разные варианты — брат с сестрой и приятелем, жена с любовником, старые товарищи и т. д.). Мужу показалось, что жена наливает соседу больше, чем ему (опять же разные варианты: жене показалось, соседу показалось, жена отказалась пить, сосед отказался пить и т. д.). Началась ссора. Муж схватил чугунную сковородку (варианты: молоток, кухонный нож, гвоздодер — словом, что под руку попалось) и убил жену (варианты: жена схватила и убила мужа, муж убил соседа, сосед убил мужа — на выбор).» Что дальше? «Вытащили из кухни еще не остывшее тело, чтоб не мешало и… продолжали пить!»
Вернемся к резюме. «Убийца (муж, жена, сосед) получил 12 лет, отсидел половину срока. Замечаний от лагерной администрации не имеет, участвует в художественной самодеятельности. Семья, дочь и внуки поддерживают его ходатайство о помиловании (бывает, когда семья категорически против). Администрация лагеря поддерживает ходатайство о помиловании. Болен…».
— Юлий, что это за болезнь? — спрашивает Приставкин Юлия Крелина, известного писателя, работавшего врачом в больнице Кунцевского района.
— Это плохо, — отвечает Крелин. — Это отказывают почки.
— Ну и как решим? — спрашивает Приставкин. — Типичная бытовуха. Он с 1934 года, старик, никому не опасен. Отпустим умирать домой! Есть кто-нибудь против?
Против никого нет. И я, если б обладал правом голоса, руки бы не поднял.
Правда, однажды я возмутился. Комиссия с ходу помиловала тетку, 1942 года рождения, которая за то, что украла четыре кочана капусты (!!!), получила соответственно четыре года и отсидела два. Я возмутился, я спросил: «Как можно было давать за четыре кочана капусты четыре года тюрьмы? Российской тюрьмы?».
— А ты внимательно прочти дело, — ответил ироничный Марк Розовский (театр и сцена занимали у Розовского массу времени, однако заседания Комиссии он не пропускал). — У нее повторная судимость. Предыдущая была тоже за кражу. Видимо, в первой раз злоумышленница украла мешок картошки, а то и еще хуже — кусок колбасы. Значит, рецидивистка. Вот судья и отвесил ей полный срок.
Фиксирую внимание политкорректных читателей: на моих глазах Комиссия по помилованию предложила Президенту России выпустить на волю воровку-рецидивистку. И я не возражал.
Когда я, по выражению советской журналистики, «клеветал» на «Свободе» и поэтому активно интересовался политикой, у меня была идея (как всегда гениальная, других не бывает) — как положить конец холодной войне и предотвратить горячую. Надо было заключить соглашение, по которому изнеженный Запад посылает своих особо опасных преступников и рецидивистов отбывать наказание в советских тюрьмах и лагерях. Разумеется, не бесплатно. Деньги, которые должны были быть истрачены на содержание заключенных в западных тюрьмах, переводились бы на счет соответствующего управления советского МВД. Я прекрасно понимал, что часть денег милицейское начальство разворует по дороге, но все-таки хоть что-то дойдет до лагерей. Ведь неудобно будет перед иностранцами, иначе иностранцы перестанут переводить деньги. Глядишь, и нашим заключенным послабление: заткнут щели в бараках, потеплее оденут, посытнее накормят. Что касается Запада, то там просто будут молиться на Советский Союз, ведь благодаря этому эксперименту, на Западе исчезнет уголовная преступность.
Как бы ни хорохорились американские гангстеры и итальянские мафиози, но после мордовских лагерей они бы всерьез задумались (если бы вышли живыми), как жить дальше.
Не послушались умного человека. Мир предпочел другой сценарий. Советский Союз рухнул, диссидентов и политических выпустили на волю, но по общему количеству заключенных — уголовников, бытовиков, — Россия опять же, как и в области балета, впереди планеты всей. И бытовые условия содержания в российских тюрьмах и лагерях не улучшились. Анатолий Приставкин, убежденный противник смертной казни, как-то мне признался (после очередной инспекционной поездки по лагерям), что, по его мнению, люди, приговоренные к большим срокам за тяжкие преступления, наверно предпочли бы смерть, чем такую, с позволения сказать, жизнь.
Так вот, граждане, господа и товарищи, я это к тому, что моя идея по-прежнему актуальна. Академики-экономисты утверждают — и я им верю, что когда цены на нефть упадут, то в России не будет иного источника дохода. Как не будет? А тюрьмы? А лагеря? Если заключить соглашение с Соединенными Штатами и Европой, если расширить и перестроить нашу пенитенциарную систему и приспособить ее для приема иностранцев (а вот тут опыта нам не занимать, у нас по части тюрем и лагерей б-а-а-льшой опыт!), то ведь золотые реки потекут в Россию. Запад тратит на содержание своих преступников головокружительные суммы. На Западе, по традиции, всегда и всего перепроизводство, а уж такой товар, как преступники, точно не оскудеет. Значит, с одной стороны, Россия поможет Западу выжить, а с другой стороны, при разумном распределении денежного потока, и нашим пенсионерам увеличат пенсию, и матерям-одиночкам подкинут на молочишко…
Между прочим, без всяких шуточек, я считаю, что Россия обязана помочь Западу. Ведь нынче вот какая ситуация в мире: Советский Союз умер, а дело его живет. Кто первым начал требовать свободу Африке? Советский Союз. И вот заварили кашу, а расхлебывать ее приходится Европе. Еще Владимир Ильич, презиравший западную интеллигенцию, проницательно заметил, что она, эта интеллигенция, будет помогать нам разрушать капиталистический мир, и называл западную интеллигенцию «полезными идиотами». Откуда пришла на Запад эта самая пресловутая политкорректность? Детище советской пропаганды! Ведь как обстояло дело? В стране победившего социализма правил строжайший полицейский режим, а на Запад выбрасывались самые что ни на есть передовые, гуманные идеи о всеобщем равенстве и братстве. В Союзе даже районные пропагандисты в них ни на грош не верили, а на Западе их принимали за чистую монету. И вот, повторяю, советский режим рухнул, а в Европе к власти пришли «полезные идиоты» (или полезные идиоты диктуют власти правила поведения). И они, из самых лучших побуждений, развалят европейскую цивилизацию и, боюсь, что та же Франция через несколько десятилетий превратится в современное Косово. Банды воинственных исламских экстремистов всевозможных национальностей и окрасок будут силой вытеснять жалкие остатки французов куда-нибудь в Бретань и Эльзас-Лотарингию. И сдерживать этот напор придется ооновскому континенту, составленному из американских и русских военных. Ну да, французскому представителю в ООН удастся доказать, что когда-то территория Франции принадлежала французам… А что пытались доказать сербы в Косово?
Бредовые опасения? Господи, как хотелось бы ошибиться! Да ведь не только я кричу, что Третья мировая война уже началась. И действительно, мировая! И жертвами ее будут не столько армейские части, сколько мирное население.
Конечно, великое счастье России, что она лежит далеко от Африки, что она, в отличие от США и Франции, белая страна. Надеюсь, что в своей иммиграционной политике Россия возьмет пример не с политкорректной Европы, а с разумной Австралии, которая ни одного африканца к себе на порог не пускает. Дескать, друзья, у вас свой континент, вот там и разбирайтесь между собой.
Правда, если быть откровенным до конца, то не спокоен я и за судьбу России. Догадливые журналисты сразу спросят: война России с Китаем? Вот чего, господа-товарищи, точно не будет, так это войны. Просто в один прекрасный день дальневосточную границу разом форсируют 100 или 200 миллионов китайцев (причем, все пройдет политкорректно, без всякого оружия — впереди женщины и дети). И займут они опустевшую Сибирь. Братцы, ну не может так долго продолжаться, что на одном берегу Амура бескрайний человеческий муравейник, а на другом, на тысячи километров вглубь, — лишь волки воют! Все-таки есть законы природы, законы физических тел.
Как говорится, чур меня, чур! Забудем кошмарные видения. Всё. Возвращаемся в любимую Францию и закругляемся.
Когда первый министр юстиции при Миттеране, Робер Бадантер, произносил свою знаменитую речь в парламенте против смертной казни, ее транслировали по телевидению с начала до конца. Бадантер — умница, замечательный оратор. Он добился того, что вопреки общественному мнению, парламент Франции отменил смертную казнь.
Извините, отвлеклись от Бадантера. Продолжаю. Так вот, слушая Бадантера и отдавая ему должное как оратору, я, помнится, подумал тогда, что с этого момента все будущие вдовы полицейских, все их дети-сироты будут иметь полное право плевать Бадантеру в рыло, ибо он и есть настоящий убийца их мужей и отцов. До Бадантеровского закона во Франции за убийство полицейского при исполнении служебных обязанностей автоматически полагалась смертная казнь. Ныне преступнику выгоднее убить полицейского и уйти от погони, чем быть арестованным. В конечном итоге, если его арестуют, он получит одно и то же. После Бадантера во Франции полицейских отстреливают как зайцев в охотничий сезон. И лишь года два тому назад, когда терпение полицейских лопнуло и полиция вышла протестовать на улицу (где, в какой еще стране такое было?), правительство почесалось и выделило средства на… покупку каждому полицейскому бронежилета.
Можно сказать, что с юридической точки зрения, в Европе существуют два полюса: Россия и Франция. В России самая жесткая судебная репрессивная машина, доставшаяся в наследство от СССР. Во Франции судебно-исправительная система — самая мягкая, а полиция парализована страхом совершить ошибку. Ничего хорошего не получилось ни там, ни там. Как пел Окуджава: «Надо б что-то среднее, а где ж его взять?». Продолжается вековой спор двух юридических школ. Для одной важен приоритет закона, другую больше интересует человек, который этот закон нарушил. Но ни та и ни другая школа не интересуются жертвами. То есть жертва существует сама по себе, как судебная улика, не больше. При мне во Франции прошло несколько шумных процессов так называемых «серийных убийц». Я уже рассказывал, каким вниманием во Франции окружается суд над простыми убийцами, а уж серийный убийца — это телевизионный сериал. Телевидение принесло убийцам общенациональную славу. Их имена французы произносят без запинки (а у меня впечатление, что по улицам шляется большое количество индивидуумов, готовых перерезать полгорода, лишь бы потом покрасоваться на голубом экране). Специалисты-психологи единодушны: если серийный убийца выйдет на волю, он опять начнет убивать. То же самое характерно для убийц-педофилов. Таким образом, сохраняя жизнь убийце, судья приговаривает к мучительной смерти еще несколько безымянных жертв (в случае с педофилами к смерти приговариваются ни в чем не повинные маленькие дети). А убийца обязательно выйдет на волю — или в результате судебной ошибки, или сбежит из тюрьмы, или когда кончится срок. Напоминаю: во Франции самый суровый приговор, максимальное пожизненное заключение — это 22 года.
…Мои доводы заглушаются дружными воплями со всех сторон: «Смертная казнь — это архаично, это негуманно, это — недемократично!» И хоть кол им на голове теши…
Лет пять тому назад одна судебная история возмутила даже ко всему привыкшую Францию. Группа хулиганов остановила молодую девушку в переулке и под угрозой того, что спустят с поводка разъяренного питбуля, заставила спуститься в подвал. В подвале девушку хором изнасиловали. Обычно жертвы таких преступлений крайне редко обращаются в полицию: и стыдно, и страшно. Девушка показала характер, и несмотря на апатию полиции и угрозы хулиганов (ее преследовали на улице, звонили домой, всячески оскорбляли), довела дело до суда. И французский гуманный суд вдруг забыл про тяжелое детство хулиганов, про то, что они безработные и поэтому вынуждены разъезжать на ворованном БМВ, и — редчайший случай — приговорил их к тюрьме, причем не на условный срок, а на действительный. Видимо, разъяренный питбуль на поводке произвел впечатление. Главный хулиган (владелец питбуля) продолжал посылать девушке из тюрьмы угрожающие письма, а его адвокат подал на апелляцию, просто так, для проформы. Ну а дальше… Какая-то судебная чиновница что-то забыла подписать или подписала не там, или не в тот день. В результате адвокат воспользовался судебным промахом, и главный хулиган вернулся к своему питбулю свободным человеком.
Несколько газет напечатали интервью с девушкой. Она в отчаянии. Бросила свою квартиру, работу, сбежала из города, не знает где прятаться и у кого искать защиты.
Даже телевидение сподобилось спросить у судебной чиновницы, как и почему такое произошло и что теперь делать. Милая пожилая дама появилась в кадре и устало улыбнулась:
— Что теперь делать? Делать нечего. Закон есть закон. А от ошибок никто из нас не застрахован.
Оно, конечно, негуманно, архаично, реакционно, недемократично, и ни в какие политкорректные ворота не лезет, но будь у меня возможность, я бы сам, собственноручно повесил эту даму на первом же суку.
Преступление и наказание
Ну а если б я действительно повесил чиновницу французской юстиции? Что ж, рассмотрим вариант преступления и наказания, точнее, французскую градацию политкорректного наказания за преступление. Ваш покорный слуга готов провести эксперимент. Итак, в русской деревне я покупаю у ночного сторожа за поллитру дробовик, привожу его в Париж как коллекционное охотничье ружье (такое разрешается) и замышляю совершить громкое убийство. Бог с ней, с чиновницей, женщин обижать нехорошо. Я выбираю цель покрупнее. Я останавливаю свою машину у входа в парижскую мэрию и жду, когда в дверях покажется парижский мэр месье Дэляноэ. Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой, — в данном случае, бедный месье Дэляноэ, которому, между прочим, я искренне желаю здоровья и долгих лет жизни. Так как убегать я никуда не собираюсь, меня тут же арестовывают, надевают наручники. Теледикторы со скорбными лицами посвящают все вечерние новости убийству мэра, а французские газеты утром выходят с большими заголовками, типа «Страшное преступление в Париже» или «Русская мафия бесчинствует во Франции».
Между тем, меня допоздна допрашивают на Кэ д'Орфевр в том самом кабинете, где сидел легендарный герой Сименона комиссар Мегрэ. Допрос ведется корректно, я не увиливаю от ответов, меня угощают кофе, сигаретами, приносят сандвичи с ветчиной и с сыром. «Комиссары Мегрэ» проверяют мои ответы и очень быстро понимают, что я не имею никакого отношения к русской мафии и вообще почтенный господин, в жизни которого не было ни одного привода — ни в советскую милицию, ни во французскую полицию.
Вопрос: Что же вас заставило убить месье Дэляноэ?
Осторожно! От моего ответа зависит дальнейший ход судебного процесса, но ответ я приготовил заранее:
— Я убил господина мэра по экологическим причинам.
И я подробно объясняю, что месье Дэляноэ, выступая под популистскими лозунгами за чистоту парижского воздуха, на самом деле травил парижан. Он закрывал набережные и целые кварталы для машин, и тем самым создавал в соседних кварталах дикие автомобильные пробки, которые в конечном итоге еще хуже загрязняли атмосферу города. Построенные мэром в демагогических целях велосипедные дорожки, (по которым никто не ездит!) изуродовали парижские улицы и опустошили городскую казну. В поисках дешевой популярности мэр устраивал в Париже шумные праздники, для молодежи, которые травмировали и пугали стариков. И прочее, и прочее, о чем подробно пишут недовольные мэром парижские газеты.
Пока идет подготовка к судебному процессу (во Франции это процедура долгая, растягивается на год), страсти вокруг убийства мэра стихают и переходят в обычную политическую полемику между «зелеными», сторонниками строгой экологии, и их противниками, чьи доводы я уже высказывал на предварительном следствии.
Суд. Мой адвокат объясняет мои действия как неадекватный ответ пожилых парижан, замордованных волюнтаристскими акциями парижской мэрии.
Общественное мнение раскололось. У меня появляется много сочувствующих из числа парижских автолюбителей, которым надоели парижские пробки и которые, будь у них возможность, сами бы удушили месье Дэляноэ голыми руками. Суд и это учитывает. Короче, в моем поступке не находят никакой личной корысти, а просто неадекватный ответ. Учитывается мой возраст и то, что у меня никогда не было конфликтов с французской юстицией. Меня приговаривают к десяти годам тюремного заключения, из которых шесть условно, и через год, за хорошее поведение, отпускают домой. Итак, в общей сложности, за убийство человека я отсидел во французской тюрьме два года.
Теперь рассмотрим другой вариант. Я без всякого оружия жду выхода месье Дэляноэ из парижской мэрии и громко обзываю его. «Грязным негром». «Вонючим арабом». «Еврейской мордой». «Русским пьяницей». «Вшивым американцем». «Пидором». Как вы понимаете, я не могу выпалить всего сразу, это было бы нелогично, я должен выбрать что-то одно. Причем, из всего перечисленного есть одно, что не является оскорблением, но констатацией истины. Что именно — уточнять не буду.
Что последует дальше? За «негра и араба» суд будет скорым и, из-за «разжигания расовой ненависти», мне отвесят десять лет тюрьмы, причем не условных, а действительных. За «еврейскую морду» мне вынесут общественное порицание и оштрафуют на сто евро. За «русского пьяницу» ни один французский суд не примет жалобу мэра к делопроизводству (впрочем, не уверен, что такая жалоба последует). За «вшивого американца» — сделают вид, что не услышали, а потом французское телевидение пригласит меня выступить в какой-нибудь программе, где будут подробно расспрашивать о моих творческих планах. За «пидора» мне дадут 20 лет строгого режима, и никакие президентские амнистии на меня не распространятся.
ЧАСТЬ 2
Прекрасная Франция или почти
Очерки разных лет
Гид, ведущий по Парижу
Нет, бывает, конечно, что кого-то прямо у трапа самолета встречает посольская машина, и веселый, подтянутый дипломат вежливо осведомляется: «Первый раз в Париже? Значит, так, после встречи с послом и совещания у Ивана Иваныча мы вас покатаем по городу и все, что надо, покажем». Или другой, но похожий вариант, когда пройдя аэропортовскую таможню, вы сразу попадаете в цепкие объятия представителя фирмы, дела, дела, переговоры, подписание контракта — и лишь спустя несколько суток, он, все понимающий представитель фирмы, смотрит на вас заговорщицким взглядом и предлагает: «Забежим для приличия в Лувр или сразу на пляс Пигаль?». Но обычно простые смертные, к коим и я себя отношу, впервые попадали в Париж — а сейчас это вообще не проблема — в составе туристских групп. И ваше знакомство с городом, то есть насколько оно будет глубоким, разумеется, зависит от заранее составленной программы, от времени и, в первую очередь, — от гида.
Мне никогда не забыть Париж моей молодости — Париж шестьдесят первого года, в котором я пробыл 10 дней с делегацией советских писателей. Романтичный, таинственный в сиреневых сумерках, — таким он мне снился потом, каждую ночь. И не забыть никогда нашего гида — Эльзу Юрьевну, приставленную к нам от Интуриста. В Москве она нам понравилась: высокая, очень энергичная, довольно красивая. В Париже мы ее сразу перекрестили в Эльзу Кох. Почему? Ну вот, к примеру. Подъезжает наш автобус к университету. На улице нас уже ждут студенты. Передняя дверь автобуса приоткрывается, однако Эльза Юрьевна фашистским голосом командует: «Не вставать, не выходить!». И советские писатели как будто прикипают к креслу. А ведь какая была славная компания! Виктор Шкловский, Вениамин Каверин, Всеволод Иванов, Вильгельм Левик… Я на задней скамейке пытаюсь возмущаться, но железные руки военных писателей Юрия Бондарева и Григория Бакланова, входящих тогда в моду, осаживают меня: «Толя, не рыпайся!». В приоткрытую дверь Эльза Юрьевна что-то говорит студентам, и автобус уезжает. Потом Каверин спросил у Эльзы Юрьевны, почему сорвалась наша встреча со студентами. «Была запланирована провокация!» — сухо сообщила Эльза Юрьевна. Впрочем, надо отдать ей должное: она с радостью сопровождала нас на экскурсии в огромный магазин «Галери-Лафайет» и активно помогала тем, кто отваживался раскошелиться на пару носков или кофточку. Эльза Юрьевна не спускала с нас глаз и в музеях, но рассказ о картинах не входил в задачи ее ведомства, для этого наняли пожилую француженку русского происхождения. «Белогвардейка!» — ахнули советские писатели. «Не опасная, — снисходительно заметила Эльза Юрьевна, — давно работает с советскими группами». Француженка-гид понимала толк в живописи, в скульптуре, более того, как-то по-старомодному заботилась о нас. Однажды мадам (забыл ее имя) пропела сладким голосом: «Когда пойдете на вечернюю прогулку, остерегайтесь квартала Клиши, там вас могут увести ночные феи…» — «Эмигрантская сволочь, — со злобой подумал советский писатель Анатолий Гладилин. — Будто не знает, что у нас нет денег даже на чашку кофе!».
Ладно, все это в прошлом. Теперь гид, который летит с вами из Москвы или из Санкт-Петербурга, или встречает вас в Париже, или встречает в Лондоне, чтоб провести по маршруту «Четыре столицы: Лондон-Амстердам-Брюссель-Париж» — так вот, теперь этот милый, симпатичный гид не принадлежит ни к какому ведомству, ему не надо писать на вас доносы, и он озабочен прежде всего тем, чтоб тур прошел без сучка и задоринки, чтоб туристы остались довольны, и, в свою очередь, не написали на него жалобы. По секрету сообщу: этот гид даже не принадлежит к ведомству гидов, то есть у него нет лицензии, и он, с точки зрения французского закона, работает по-черному. Зато туристские агентства, посылающие русскоязычные группы из России, Америки и Израиля, здорово экономят на нем. Однако в музей Лувр или, например, в Версальский дворец туристской группе без экскурсовода-профессионала не войти. Здесь агентствам приходится платить по полному тарифу.
Значит, опять обман рабочего класса и трудового крестьянства, в кои веки собравшего деньги на поездку за границу? Позвольте с вами не согласиться. Конечно, у профессионального гида много достоинств, он привык вести группы из разных стран, а это, поверьте мне, не сахар (кстати, один профессионал мне жаловался, что хуже всего путешествовать с французами по заграницам, они и капризны, и склочны, и возмущаются тем, почему в Германии и Италии недействительны для проезда в автобусе билетики парижского метро…) — повторяю, у профессионального гида много достоинств, но нет главного: опыта работы с русскими.
Русские туристы, откуда бы они не приехали, как правило, по-французски ни бум-бум. Ваш улыбчивый гид должен быть постоянно начеку и пересчитывать свою группу по головам. Кто-нибудь отстанет — обязательно потеряется, не найдет обратно дорогу в отель. Русские не понимают, почему в дорогих трехзвездочных парижских отелях комнаты такие маленькие. Приходится объяснять, да, комнатки неудобные, зато отель — в центре города, поэтому и дерут такие деньги. Российские туристы имеют странную привычку вечером собираться компаниями в номере, пить водку и распевать «Подмосковные вечера». Гид, в принципе, не хочет мешать их культурному отдыху, но какими-то мягкими уговорами он обязан прекратить хоровое пение к полуночи. Если в гостинице на завтрак — «шведский стол», то гид твердит своим подопечным: «Пожалуйста, не набивайте сумки бутербродами и фруктами, оставьте хоть что-нибудь другим постояльцам…» Откуда бы ни была русская группа — из Нью-Йорка или из Москвы, внутри нее непременно раздоры, размежевание на партии (не политические), возникают скандалы, иногда и драки. Задача гида — все это предвидеть, не допустить, вовремя погасить. Между русскими американцами и российскими гражданами много общего, разница, пожалуй, в одном: их интересуют совсем другие магазины, и гид это знает, он в курсе куда их вести. В каждой группе есть люди, которым Париж — «для галочки», им важно, вернувшись в Тверь или в Лос-Анджелес, похвастаться перед соседями. Для них сойдет обычный джентльменский набор: Лувр, Эйфелева башня, Нотр-Дам, прогулка на пароходике. Но есть и такие, для которых поездка в Париж — праздник. Они хотят увидеть нечто особенное — и гид поведет их в музей Пикассо, в квартал Марэ или организует специальную поездку на русское кладбище, гид подскажет, в каком банке выгодно обменять доллары на евро (никогда не меняйте в аэропорту или на вокзалах, там не обмен, а грабеж среди бела дня), гид вызовет врача, если, не дай Бог, кто-то заболел, побежит в аптеку за лекарством, гид с сочувствием выслушает вашу историю неудачной семейной жизни — словом, гид — ваш нянька и поводырь, а как же иначе с русским.
Вопрос: блюдет ли гид вашу нравственность, как строго блюли ее когда-то интуристовские гиды или даже француженка-белоэмигрантка, о которой я уже упоминал? Блюдет, да еще с каким энтузиазмом, ибо с первого дня начинает уговаривать группу посетить «Лидо», «Фоли-Бержер», «КрэзиХорс» или еще какое-нибудь менее известное стриптизное шоу. В российских группах больше молодежи, естественно, им такие развлечение — в самый раз. В американских группах в основном пенсионеры, но гид все равно будет настаивать. В этом смысле абсолютный рекорд установил мой знакомый, очень пробивной парень, которому удалось заманить свою группу на «лайф-шоу». Увы, в связи с поголовным увлечением порнографическими видеолентами в России, там любой мальчишка знает, что это такое, а в той американской группе самому юному было за семьдесят пять, и они не догадывались, куда их тащат. Две восьмидесятитрехлетние сестры-близняшки долго сослепу не понимали, что происходит на сцене, а когда разглядели, одна хлопнулась в обморок, а другая, наоборот, безумно оживилась и говорила потом, что в молодости много слышала об этом, и вот наконец увидела…
Поделиться книгой: