Помоги проекту - поделись книгой:
Долой свободу! Хочу в добровольное рабство. Хочу, чтобы спрашивала, когда приду с работы, когда соизволю поправить дверь на кухне, как назову сына…
Наташа улыбнулась, погладила мою руку.
— Не будем спешить, — сказала она. — Тебе осталось совсем немного до защиты, и я вот-вот получу диплом. Тогда будет проще. Иначе мои взвоют, сам знаешь. Начнут на примерах воспитывать. Мы и так ждали слишком долго, потерпим еще полгодика, а?
На лбу ее прорезалась упрямая складка. Значит, она все решила за меня и за себя. Но взгляд излучал столько тепла и, мне казалось, любви, что я не стал сопротивляться. Не стал сопротивляться, черт бы меня побрал…
— Ты меня любишь? — спросила Наташа, одеваясь.
— Да, а ты?
Наташа засмеялась, поцеловала меня.
— Ты очень хороший, Эдик.
И единственное в мире существо, считавшее меня очень хорошим, покинуло мой дом.
Сегодня попал в забавный переплет. На 17–00 профорг Карпычко назначила собрание. Где это видано — занимать свободное время сотрудников говорильными делами?
Не согласен я платить взносы в размере пятидесяти рублей. Не согласен, и точка.
Провел хитрую операцию. Надо, думаю, отделаться мелочью. Сбегал в театральную кассу на углу, хотел взять пару билетиков куда угодно. Но смотрю — самый завалящий концерт начинается в полвосьмого. Лариса Карпычко вмиг объяснит, что мне торопиться некуда, что собрание не затянется…
Ослиное положение! Как быть? И никуда не отпросишься — кому в детсад, у кого жена больна, а мне, природному одиночке, как быть?
Малость помаялся и придумал. Звоню Валику.
— Окажи услугу…
— Сколько? — по-деловому спрашивает он.
— Да не то, — посмеиваясь, говорю я. — Позвонить мне в полпятого можешь?
— Могу, а зачем?
— Слушай, позвони по такому-то телефону, но меня не требуй, попроси пусть передадут, что… Ну, в общем, что угодно — лишь бы мне с работы сразу сорваться. Тут собрание, а у меня дела. Сам понимаешь…
— Усек, — отвечает Валик, — все сделаю, пробкой оттуда вылетишь.
— Лады, — говорю, успокаиваясь, — только смотри, звони не позже полпятого.
И собираюсь положить трубку — Валентин Яковлевич, он сделает!
— Вот что, — внезапно продолжает Валик, — ты свяжись со мной как-нибудь, лучше заскочи, и Таня будет рада. Разговор есть…
— Непременно заскочу, — отвечаю, — как-нибудь…
— Вообще-то, не откладывай, — подводит он черту. — Разговор этот в твоих интересах. Пока.
И кладет трубку.
Любопытно, чего ему надо — какие такие разговоры в моих интересах? Неспроста оно, не по делу этот друг не пошевелится.
Прихожу в институт, сижу, как мышь. Народ покряхтывает, поругивается не могли разве в обеденный перерыв собраться, женщины на Ларису обрушились — им еще обязательный круиз по гастрономам совершать, не хотят они пустых прилавков дожидаться, и не складываются у них права и обязанности в непротиворечивую картину. А я сознательно молчу. Я совершенно сознательно молчу и даже бросаю на красноречивую Ларису сочувственные взгляды. А она пытается — не слишком успешно, но вполне искренне — нарисовать такую картину, конструируя из противоречий нечто в высшей степени естественное и, с ее точки зрения, даже лучезарное.
Валик премерзко перестарался. Выдумал, что я должен срочно явиться для дачи свидетельских показаний по поводу какого-то ДТП — якобы стал я единственным очевидцем небольшой аварии, то есть дорожно-транспортного происшествия.
Не мог он чуток мозгами пошевелить — ведь знал же болван, что в начале прошлого года я получил сообщение в этом роде, и с тех пор не могу на трамваях ездить.
А тут еще ребята прицепились — подавай им кровавые подробности. По-моему, одна только Лариса, накрепко те давние события запомнившая, сразу уловила мое состояние и буквально вытолкала меня за дверь.
Я готов был сто рублей заплатить, чтобы вся эта история не произошла. И на площадь к положенному времени приплелся не я, а моя тень. Я был далеко — в той зиме, когда материализовались в моей жизни бесцветные протокольные штампики: ДТП, опознание, свидетельские показания, тяжкие телесные…
Потом стал думать о Ларисе Карпычко — и не только в смысле иронического сочувствия ее мужу. О Ларисе, о Валике и о многих других… Короткая память страшней длинного языка. Респектабельней, но страшней.
Иногда накатывают забавные фантазии. В сущности, мир устроен немного по-дурацки. Мы привыкли примиряться с данностью — что дано, что произошло, то и верно. Ничего не переиграешь, остается только объяснять — более или менее высокоумно — необходимость состоявшегося.
И еще — каждый шаг необратим, перехаживать запрещено. Нигде в природе не запрограммировано милосердие, иначе обязательно были бы вторые, третьи и прочие попытки… Так ведь нет их!
А то, что есть, — тривиальная имитация. Потому что ошибки накапливаются и становятся самостоятельной силой. И совладать с ней нелегко, чаще всего невозможно. На первый взгляд, природа поступает мудро. Отдельная личность ее не очень-то интересует — пусть делает глупости, они тоже кому-то на пользу, по крайней мере, будет чему поучиться. Если бы!
Многому ли я научился? Умею считать интегралы по траекториям, но известно ли мне что-нибудь о траектории товарища Ларцева? Почему, например, эта траектория ежедневно в 18–00 проходит через определенную точку Старой площади и ровно пятнадцать минут орбитирует вокруг столба с допотопными часами, показывающими любое удобное для них время?
Добросовестный наблюдатель быстро уловил бы явную закономерность и заполнил свои вечера глубокими размышлениями о причинах странного движения. Догадка — между Ларцевым и столбом существует своеобразное притяжение. Но что именно притягивает Ларцева — толстый бетонный стержень или укрепленный наверху механизм неизвестного назначения? И почему движущееся тело в момент выхода на свою временную орбиту непременно начинает испускать клубы дыма?
Прекрасная тема для диссертации инопланетного астронома. А в заключении он, конечно же, подчеркивает, что наука о поведении землян в окрестностях Старой площади неисчерпаема, ибо совершенно не выяснен вопрос о тех силах, которые регулярно отрывают Ларцева от гораздо более мощного источника тяготения — письменного стола в его тихой, подозрительно тихой квартире.
Самое смешное, что меня эти проблемы вообще не волнуют и волновать не могут. Какое мне дело до нелепых домыслов отсталой инопланетной астрономии! Я-то прекрасно понимаю, что центр тяготения расположен не в районе столба, а в моем почтовом ящике, откуда в полседьмого вечера я исправно извлекаю небольшой конверт без надписей, штампов и марок. И даже не там, а строго говоря, где-то в прошлом, в том импульсе, который привел к моему порогу пожилого мужика в старомодном макинтоше.
Почему же я ничего не стал выяснять, а безропотно помчался под генератор испорченного времени? Ухватил счастливый шанс, да?
Верно, ухватил — только я его или он меня? И теперь волнами набегают мысли о несправедливости игры, где нельзя взять ход обратно.
Нет, пока ни о чем не жалею. И все-таки…
И все-таки интересно представить себе цивилизацию с иными законами развития. Сделал что-нибудь не то, стер и действуешь по-новому. Меня это давно интересовало, но, как бы сказать, занаученно, а по-человечески, пожалуй, впервые.
Теперь я вроде бы понимаю старика Рокотова с его бесконечными историческими вариантами. Мне кажется — понимаю.
Стер и действуешь по-новому… Ну конечно, причинность — к черту. Из стремительного вектора она превратится в гибкую самозахлестывающую кривую. Можешь хоть перепоясаться ею, и никого она больше не проткнет своей стальной неизбежностью. Вроде неплохо. Обычно ведь не успеваешь сделать чистовик своей жизни, а тут — пожалуйста, переправляй сколько угодно, твори себя ангелом.
Но с другой стороны, раз стер, два стер — что же останется от подлинника? Возникает проблема отождествления — похлеще, чем при пересадке мозга. Но это еще полбеды. С моральными неувязками мы бороться научились. Одно назовем предрассудком, другое — пережитком, и сразу полегчает.
А вдруг кто-то другой станет переигрывать твое прошлое, скажем, даже по весьма высоким соображениям — необходим такой-то процент людей с такой-то биографией. Раз — и ты из вполне благополучного человека превращаешься в последнего забулдыгу, причем сам ничего особенного не замечаешь, для тебя все идет как бы естественным путем. Ты ведь сам голосовал за то, что перечеркнутого прошлого просто не существует. Вот и радуйся — тебя сочли достойным преобразования во имя общего блага. Впрочем, общего или не очень общего — это тоже не твоего ума дело. Да и какой у тебя теперь ум…
Н-да! И сидел бы в этом мире некто, насильственно обеспрошленный, размышляя о благословенной жизни с одной-единственной траекторией.
Но все-таки интересно. Отличное название всплыло — вариантная цивилизация. Или еще — автокорректировочная… Да здравствуют научные термины!
А как такую цивилизацию устроить? Может ли она возникнуть естественным путем, хотя бы из желания природы поиздеваться над собой и своими законами? Забавно было бы установить, что Господь — немного мазохист.
Подтасовывая прошлое, платим будущим — вот что правдоподобно… Надо посерьезней обдумать.
Пока же приходится решать более суровые задачи.
Финская кухня — брать или не брать. Если возьму, то погорит магнитофон. На кой дьявол нужен второй? Разве мало двух телевизоров? Пустил одного пожирателя времени в комнату, а другого на кухню, только туалет еще не оборудовал этим окном в большой мир.
Однако, редкая удача — подхватить такого японского красавца по такой мизерной цене…
Но и кухня — класс…
Ладно, подумаю. До утра времени хватит.
Вызвал шеф — надо оформляться в командировку. Очень хорошая конференция, но пять дней, черт побери, целых пять дней!
Все шло слишком гладко, и вот сбой за сбоем. Стал отказываться дескать, и мне ехать не с чем, и слушать там особенно нечего…
— Позвольте, — заволновался шеф, — а наш доклад?
Доклад посылали заранее, оно верно, и на конференцию эту попасть хотелось. Тогда хотелось. А сейчас похоже — мелочь все это. Шеф намерен показать, что он умнее Иванова-Петрова-Сидорова, но я-то за что должен расплачиваться?
Будет драчка за какие-то несущественные поправки. Выиграю — шеф на коне, проиграю — сошлется на мою неопытность. Надоела эта однолинейная игра.
— Вам обязательно следует там появиться, — говорит шеф. — В ваших же интересах!
Господи, ну до чего ж все заботятся о моих интересах, до чего точно их знают…
— Понимаю, — уныло отбиваюсь я, — но самочувствие заело.
— Не знаю, Ларцев, что вас там заело, — слегка повышает он голос, — не знаю, но вы стали заметно пассивней. От вас тень осталась. А с докладом скандал получится. Я бы сам поехал, но никак не могу, дела не отпускают…
Знаю про дела, все знаю. Внучка в больнице, и трепещущему деду не до конференции. И не поедем — что с того? Неужели наука остановится?
— Очень вас прошу, Эдуард Петрович, — соберитесь с силами, а? Надо ехать, понимаете, надо!
Но я уже настроился на роль чеховской Мерчуткиной — здоровье никуда, и вообще…
Шеф по-настоящему разозлился. На моих глазах многоэтажное здание наших отношений покачнулось и дало трещину.
— Раз так, Эдуард Петрович, — изображая стальной голос и похрустывая пальцами, начал шеф, — я вынужден как руководитель распорядиться…
— А я с завтрашнего дня на бюллетень собирался…
Он хмыкнул и осекся. Административный порыв наткнулся на непреодолимую в своей банальности запруду.
По его взгляду я понял, что пожалею об этой победе. Ему кажется пожалею.
С другой стороны — что я творю? Из-за двух с половиной сотен карьеру ломаю. Разве они не подождали бы, не обошлись бы без меня на Старой площади.
А вдруг, нет? Может, их ставки не предусматривают всяких прогулов-отгулов и прочего филонства. Скорей всего — так.
И все же, что я творю?
Бюллетень мне Валик организовал по дешевке. Заодно поделился некоторыми опасениями. Вот оказывается в чем дело, вот чего он хотел!
Выходит — по Татьяниным наблюдениям — младшая ее сестра слишком часто с Игорем встречается. Из-за этого в рокотовском семействе получилось изрядное волнение — глупейший казус втискивался в их спланированную и в общем-то уютную жизнь. Разумеется, я узнал обо всем в последнюю очередь. От меня утаивали, а Валик теперь в роли друга душевного глаза мне раскрыл.
Но делать-то что? Пойти к Наташе и напрямую высказать претензии? Глупо. Засмеет меня и зафыркает насмерть.
Я ведь понимаю, что мягкий ее отказ — тогда, в то воскресное мартовское утро — вовсе не от наследственной практичности. Не уверена она, вот в чем дело. Ни в себе, ни во мне не уверена, и не хочет делать шаг, который тут же придется переигрывать. Похоже — по неуловимым почти штрихам — Наташа сожалеет о своей решимости в ту мартовскую ночь. И не хочет усугублять… Я понимаю.
С Игорем поговорить? Еще примитивней. Что я ему скажу — не суйся к моей общепризнанной невесте? А он в ответ какой-нибудь свой образ выдаст. Падай, скажет, общепризнанный жених, зажмурившись или как там тебе угодно, падай вверх или вниз, но не мешай людям жить. Или еще хуже — не я, скажет, к ней лезу, а она ко мне, ибо ты, Эдик, становишься потихоньку собственной плоской проекцией, а ей, должно быть, человек нужен…
Неужели нет выхода? Логика восстает. Она у меня профессиональный повстанец и умелый палач по совместительству, моя бедная вечной спешкой приплюснутая логика.
Она восстает против шефа, считающего, что от меня осталась одна тень. Ошибочно считающего, ибо по избитым литературным канонам я как будто продал тень — современный шлемилевский вариант. А по житейским — еще проще. Тень при мне, слишком при мне, слишком материальна и стремительно повышает наше общее благосостояние.
Логика восстает против шефа, против Игоря и Наташи с их вроде бы бессмысленными отношениями, против старика Рокотова с его изнурительными копаниями в предвоенных днях — против всех, кто более или менее близок мне по духу, в чем-то близок, пусть мне лишь кажется, что близок, не в этом суть.
Важно, что она премудро молчит, отворачиваясь и делая вид, что ничего не происходит, молчит, когда я пользуюсь услугами Валика и выслушиваю поучения Потапыча, прогуливаюсь под издавна бесполезными часами и в полседьмого извлекаю из почтового ящика научно не обоснованные конверты.
Она не поперхнувшись съедает ненужный доклад на представительной конференции и отплевывается от размышлений о дикой временной петле, переиначивающей прошлое.
Сейчас не философствовать бы попусту, а возопить. С Игорем, например, выйти на дуэль. А потом валяться на окровавленном снегу, благословляя Натали и с трудом отвечая на сочувствия месткома в лице Ларисы Карпычко и настойчивые расспросы сотрудников угрозыска.
Порвать бюллетень, умчаться на конференцию, совместный с шефом доклад снять — будь что будет! — и выступить со своими путанными тезисами. Пусть скандал, пусть. Шеф попыхтит-пошумит и отстанет. Он поймет, точно знаю поймет и правильно оценит.
Ну!?
Нет, ничего не выйдет. Конверты не дадут. Они такие.
Никогда не предполагал, что добывание вещей поставлено чуть ли не на индустриальную основу. Казалось бы, чепуха — заполнить небольшую комнату и кухоньку удобными и полезными предметами. Но поди ж ты!
Торжественный въезд импортной стенки обошелся в месяц дежурств и две-три недели непрерывной беготни по складам и магазинным закуткам. Привыкаю расплачиваться временными промежутками разной длительности.
До конца своих дней не забуду операцию «Кафель». Три вечера кухарничал и подливал в стаканы. Правда, мастер, элегантный брюнет, соскочивший с экрана двадцатых годов, поработал на славу — цветные витражи да и только! Он был уверен, что я недавно переехал в квартиру, что старый хозяин со свинскими наклонностями оставил мне тяжкое наследие, что Матисс очень недурно оформил капеллу в Вансе. С удовольствием поговорили с ним о будущем электронно-вычислительных машин. Оказалось — он хороший кибернетик, а кафель — это его, так сказать, конверты в полседьмого вечера.
А вообще, спасибо Валику. Что бы я делал без его сверхмощной системы звонков? Но самое большое, чем он мне удружил, — книги. До многого так бы и не дошли руки. А теперь стоит только потянуться… Где он их добывает? Цены, конечно, бешеные, но большинство книг я нигде и ни по каким ценам раньше не видел. Что ж, начитаюсь вволю. Хотя и некогда.
Поделиться книгой: