Помоги проекту - поделись книгой:
Пораженный столь необычной любезностью, Хольцман прилагал все усилия, чтобы скрыть, что слишком сильный запах водки вызывает у него тошноту, и сквозь стиснутые зубы сказал:
— Спасибо, Мюллер, я... — он не закончил мысль, потому что в пустом желудке у него снова что-то поднялось. Он подумал, как бы солгать, что недавно ел. Невольно ему это удалось. Он громко отрыгнул, и Мюллер мог подумать, что он в самом деле сыт.
— Видишь ли, Хольцман, — продолжал тот с полным ртом, не удостоив остальных эсэсовцев даже взглядом, — у моего отца, который преданно служил кайзеру, я научился кое-чему... Форму можно залатать, но это... — уперев палец в выпяченный живот, он покачал головой и добавил: — Нет, дорогой, это не залатаешь! Как доктор, ты это должен лучше меня и моего старика понимать, не так ли? И давай не важничай, знаю я, что у тебя в рюкзаке. Этим, дорогой мой Хольцман, долго сыт не будешь...
Хольцман для видимости усмехнулся, однако про себя размышлял о сказанном Мюллером. В простоте его жизненной философии, признал он, большая доля истины, и поэтому незачем осуждать его лишь за то, что он следует своим привычкам. В остальном, думал он, эта непрестанная забота о добром куске нисколько не умаляет солдатской репутации, даже в той обстановке, когда ясно, что все потеряно. Напротив, среди них Мюллер — единственный, лицо которого не выдает и намека на мысль о поражении... Хольцман старался отвлечься от чавканья, непрестанно его раздражавшего, и своих размышлений, поскольку чувствовал, что его вновь одолевают те же чувства зависти и ненависти. Он отвернулся. Хотел даже подняться и уйти, однако не решился. Зная нрав Мюллера, он понимал, что сильно задел бы его, и решил сдержаться и перетерпеть мучительные ощущения в пустом желудке и запах водочного перегара, смешавшийся с запахом прогорклого сала. Из забытья его вывел голос Мюллера. Работая своими ненасытными челюстями, тот говорил:
— Майн готт, Хольцман, я чуть было не забыл тебе сказать! Сегодня, когда я осматривал долину в бинокль, я увидел грузовик, полный тех идиотских призраков... Грузовик наш, я узнал его по номеру, да и они из нашего лагеря. Остановились прямо посреди дороги и пошли в поле... Подумай только, эти паразиты ползают и гадят по нашим полям! Отвратительно, Хольцман! Если бы мы до конца выполнили приказ рейхсфюрера эсэс Гиммлера, пожалели бы свою землю, чтобы ее не поганили эти скоты... — На мгновение он перестал жевать, многозначительно посмотрел на Хольцмана и добавил: — На теле одного из них, который оголился в траве, я, кажется, разглядел знак лаборатории доктора Крауса!
От этих слов Хольцман словно пришел в себя. Лицо его сначала обрело естественный цвет, затем вспыхнуло, однако высказать свое мнение он воздержался. Заметив, что его рассказ взволновал Хольцмана, Мюллер тряхнул головой и, влив в себя добрый глоток какой-то жидкости из другой фляги, сказал:
— Ты и я, Хольцман, меньше всего ответственны за некоторые вещи... Хочешь сигарету?.. Да, ты не куришь... А знаешь, когда я об этом докладывал твоему шефу, он ничуть не обеспокоился. Я думаю, он это известие воспринял как что-то несущественное, словно бы речь шла не о его пациентах, пока я ему не сказал, что видел их на дороге, ведущей прямиком в Сант-Георг. Тогда он вспылил и обложил меня.
Подражая Краусу, Мюллер заговорил нарочито тонким голосом, стараясь в то же время сохранить акцент литературного «высокогерманского» языка; Хольцману это показалось смешным, однако он не засмеялся. Ему было интересно услышать, что же сказал его шеф.
— Майн готт, унтершарфюрер Мюллер! — поводя поднятыми бровями, продолжал Мюллер. — Почему вы их не ликвидировали?! Неужели вы испугались этих скелетов? Немецкий народ от нас еще ожидает великих дел! Перелома и победы! А вы, его избранники, отступаете перед горсткой несчастных и позволяете им, как вшам, расползаться по немецкой земле! Вы разочаровали меня, унтершарфюрер Мюллер! Разочаровали!
Закончив, он со вздохом облегчения опустил брови и расстегнул стягивающий шею воротник. Затем он еще раз поразил молодого Хольцмана, грубо выругавшись в адрес доктора Крауса и всех тех, кто говорил на «высокогерманском».
Смущенный Хольцман молчал. Он просто не мог поверить, что Мюллер так неуважительно говорит о докторе Краусе. Если бы он слышал такое от кого-нибудь другого, вероятно, он был бы менее поражен и легче бы воспринял этот поток оскорбительных слов. На помрачневших лицах эсэсовцев из сопровождения доктора Крауса и гауптшарфюрера Шмидта все очевиднее проступало напряжение, вызванное чувством неизвестности, мучившим их с тех пор, как они вышли из лагеря.
Десятку самых проверенных эсэсовцев Шмидт лишь при выходе сообщил: «Из Берлина мне приказано в целости и сохранности доставить доктора Крауса в определенное место. Это секретная миссия. Можете считать, что вам оказана честь!» Шмидт присоединил к этому десятку избранников Мюллера и думал, что угодит доктору, если возьмет с собой и его ассистента. Что касается Фреди Хольцмана, то, оказавшись в «клинике» доктора Крауса и ассистируя при первой серии опытов над людьми — Е-15, он понял, что неизбежно будет связан с доктором Краусом. Решение Шмидта взять его с собой он принял даже с чувством благодарности — его не оставили с носом. Фреди был уверен, что Железный Мюллер разделяет с ним это чувство благодарности, чего нельзя сказать об остальных парнях, которые тайно, про себя, подумывали над тем, как повернуть свою судьбу. Они могли, подобно многим эсэсовцам, сменившим форму на лохмотья узников, двинуться по домам. Однако Хольцман был абсолютно уверен, что Железному Мюллеру, как и Краусу, и Шмидту, и в голову не могло прийти, чтобы вот так, переодетыми, оказаться в потерявшей рассудок толпе оставшихся в живых узников.
Хольцман, мучимый размышлениями, не заметил, как у Мюллера с лоснящегося лица исчезла улыбка и как тот, вытерев рот краем салфетки, с удовлетворением потянулся и неторопливо поднялся.
Мюллер очутился рядом неожиданно, Хольцман заметил это, лишь почувствовав его дыхание. Фреди вздрогнул, но оказался прикованным к земле, прижатый тяжестью руки, которую тот опустил ему на плечо, усаживаясь рядом. От этого ощущения близости Мюллера Хольцмана охватила внутренняя дрожь, которая еще больше усилила хаос в его голове. Но вдруг в мозгу возникла мысль, которая успокоила его: «Разве Мюллер не предлагает мне свою дружбу?» Мысль эта не оставляла его, и Фреди, стараясь убедить в чем-то самого себя, произнес:
— Судьба неожиданно связала нас, Мюллер. Должен тебе сказать, я буду опираться на твой опыт...
— Я думаю, мы будем нужны друг другу, — ответил тот, похлопывая его по плечу.
— Скажи мне, прошу тебя, неужели доктор Краус всерьез думал об этой охоте?
Не выпуская его из цепких рук, Мюллер помолчал, словно обдумывая ответ, и снова Хольцмана обдало горячим дыханием:
— Не забивай голову заботами доктора. А если интересуешься, как доктор относится к тебе, скажу. Я заметил, он без воодушевления принял предложение Шмидта взять тебя с нами...
Хольцман покраснел, но промолчал. Грубые откровения Мюллера звучали настолько убедительно, что он без малейшего сомнения поверил в колебания Крауса. И пока Фреди, мучимый скорее стыдом, чем обидой, с растущим комком горечи в горле, продолжал молчать, Мюллер говорил не переставая:
— Я надеюсь, у тебя будет время понять, насколько они ценят свои «высокогерманские» задницы... — Опустив руку, которой крепко обнимал его, Мюллер похлопал по плечу Хольцмана и добавил: — Я не уверен, что Краус откажется от этой охоты. Родители его живут в Сант-Георге, и он, безусловно, не хотел бы, чтобы выжившие пациенты нашли его там... Я думал, ты знаешь, что твой шеф из Сант-Георга.
Хольцман кивнул. Сделал он это механически, не сознавая, насколько важно для него сказанное Мюллером. И хотя ему было неловко уже от самой мысли, что этот жирный и грязный Мюллер всем своим поведением предлагает ему дружбу, память вернула его к дням детства, первых лагерей в отрядах «гитлерюгенда», когда в парадном строю он должен был выслушивать речи похожих на Мюллера фюреров, особо подчеркивавших важность сохранения чистоты арийской расы. Он терзался от их показной эсэсовской мужественности, а про себя горько смеялся над заблуждениями своего отца, который с нацистским фанатизмом послал его служить великому фюреру. Сейчас он чувствовал стыд из-за того, что Мюллер завел разговор с ним среди бела дня, на виду у всех.
Из состояния задумчивости его вывел голос Мюллера. Тот что-то говорил, теперь уже щекоча ухо своим теплым дыханием и впервые называя Хольцмана по имени:
— ...Пусть дьявол всех заберет, дорогой мой Фреди... Ты молодой и должен выбраться из этого хаоса...
Говорил он на удивление уравновешенно и спокойно, как будто о чем-то самом обычном.
— Рискованно отправляться на эту глупую охоту... Мне бы не хотелось из-за тех идиотов терять людей... Понимаешь, Фреди, эти мерзкие типы сейчас готовы на все, и они хорошо вооружены... Перестрелкой мы можем привлечь к себе внимание американцев или русских. А это было бы не очень кстати... Я не верю, что нам удалось бы их провести... Эти «высокогерманские» задницы ведут себя так, словно у них целая эсэсовская дивизия, а не дюжина мальчишек, из которых только трое нюхали порох... Потому я и говорю — пусть катятся к дьяволу эти типы... Разве я не прав, Фреди?! — спросил он, выделив последнюю фразу, словно обращался к старому, испытанному фронтовому товарищу. Мюллер замолчал, глядя сбоку на Хольцмана и учащенно дыша сквозь расширенные ноздри и полуоткрытый рот.
Вслушиваясь в свое и его дыхание, Хольцман содрогнулся, но не от страха перед тем, что нарисовал ему Мюллер. Он опасался, не случилось бы того, чего он боялся с самого первого момента: как бы Мюллера не занесло. И только было открыл рот, чтобы обратить его внимание на окружающих, как тот снова заговорил:
— Я хочу, чтобы ты знал, Фреди: что бы ни случилось, ты можешь рассчитывать на меня...
Хольцман, удивленный, повернулся к нему и согласно кивнул. «Неужели тебе не ясно, что я тебя понял и тебе незачем больше это подчеркивать?» — хотел было сказать, но опять промолчал и лишь взглядом дал понять, что на поляне они не одни.
Мюллер тем же манером ответил, что понял его.
— Пройдемся до опушки леса, посмотрим дорогу... оттуда открывается чудесный вид на твой Линц...
Хольцман первый поднялся, оправил мундир и без слов, торопливым шагом двинулся через поляну. Мюллера словно бы на мгновение смутила его решимость. Прислонившись к стволу дерева, под которым они сидели, он с недоверием наблюдал за Хольцманом до тех пор, пока тот не скрылся в чаще. Тогда Мюллер встрепенулся, перебросил автомат через плечо, легко вскочил на ноги и широким шагом пошел за ним, оставив еду неубранной, а ранец открытым.
Приторные и слишком сильные запахи мужской косметики наполняли гостиную охотничьего домика. Не будь этих запахов, здесь чувствовалась бы свежесть, благоухающий аромат смолы и чистого дерева — запахи, которыми дышал каждый уголок этого дома до того момента, как доктор Краус и капитан СС Шмидт перешагнули его порог.
Уже через два часа после прибытия сюда эта пара производила впечатление гостей, приехавших на пикник. В халатах лиловых тонов, наброшенных на голое тело, в домашней обуви на босу ногу, они вышли из ванной и развалились в удобных полукреслах, словно времени у них было предостаточно. На свежевыбритых лицах не было и следа от той внутренней напряженности, что читалась на лицах охраны — тем и в голову не приходило заниматься своей внешностью. Их непосредственный начальник, Железный Мюллер, был достаточно мудрым, чтобы в подобных условиях не требовать от подчиненных соблюдения дисциплины и традиционного немецкого педантизма. Может, в этом вопросе его отношение к подчиненным было бы несколько иным, если бы он не знал слишком хорошо некоторые скрытые мотивы поведения офицеров. Вместе с тем его сковывал страх, как бы кто-нибудь из ветеранов не отбрил его перед всеми, как это сделал один из них перед выходом, озлобленно шепнув: «Неужели ты думаешь, что мы далеко уйдем с этими сволочами?!» С тех пор он не был уверен, что кто-нибудь из них не подозревает о его взаимоотношениях с капитаном Шмидтом. Все до некоторой степени облегчалось самими обстоятельствами — ведь у них под ногами земля горела, а Крауса, как и Шмидта, не настолько украшали воинские добродетели, чтобы они могли порицать солдат за неряшливость. Было и другое. Он один знал, что этим двоим важнее всего добраться до виллы гаулейтера Цирайса. Оттуда начнется другое путешествие, в которое, кроме него, не возьмут никого из этих парней. Их судьбу он знал наперед и потому позволял им больше, чем они могли от него ожидать.
Доктор Краус, сидевший ближе к открытому окну, молча проследил за уходом с полянки Фреди и терпеливо продолжал смотреть в том же направлении, словно чего-то ожидая. Увидев Мюллера, широко шагавшего сквозь кустарник, он обратился к Шмидту:
— Вы считаете, этот ваш Железный Мюллер в самом деле надежный человек?
Шмидт очнулся от дремоты, повернул голову и, не открывая глаз, сонно пробубнил:
— Герр доктор, сегодня вы задаете мне этот вопрос второй раз... Мюллер пять лет служил под моей командой. Неужели вам этого мало?
Краус промолчал. По его бледному, длинному лицу с круглыми блекло-голубыми глазами и тонкими губами, на которых словно бы от рождения застыла двусмысленная ухмылка, было невозможно угадать, был ли он удовлетворен этим ответом Шмидта. После долгой паузы, в продолжение которой он разглядывал свои холеные руки, Краус неожиданно, хотя все таким же ровным голосом, произнес:
— Мюллер ушел с Хольцманом... — Шмидт сначала только открыл глаза, а затем лениво приподнялся с кресла.
— Но, герр доктор, вот вам случай убедиться, насколько он надежен, — сказал он, потянувшись за бутылкой с коньяком. Налив обоим, он пододвинул Краусу бокал и поймал его взгляд. — Я думал, что оказал вам услугу, взяв с собой этого молодого ассистента. Сейчас, должен вам признаться, своим решением убрать его вы меня смутили... Естественно, я не жду объяснений... Прозит, герр доктор! — добавил он, поднимая бокал.
Краус поддержал тост, но не выпил, а лишь поднес бокал к губам и ответил холодным монотонным голосом:
— Вы удивляете меня, дорогой Шмидт... Неужели вы серьезно думаете, что я могу иметь какое-то лучшее объяснение своего решения, чем то, которое мы вместе, насколько я помню, слышали от рейхсфюрера эсэс? — Сделав короткую паузу, он продолжил, не меняя голоса: — Признаюсь вам, в какой-то момент я находился перед искушением. Я пытался думать о других решениях...
Шмидт многозначительно усмехнулся и чуть кивнул, в то время как про себя ликовал, что вынудил заговорить рафинированного и лицемерного Крауса.
Тот заметил усмешку и терпеливо ждал, пока снова поймает взгляд Шмидта. Затем, словно ничего не произошло, продолжил свою маленькую исповедь:
— Тогда я вспомнил предостережение Гиммлера о том, что многие из нас при стечении определенных обстоятельств могут оказаться перед большими искушениями... Это мудрая мысль. Следует признать, весьма мудрая... Не правда ли, герр гауптшарфюрер? — Он помолчал немного, но не в надежде услышать ответ, а чтобы вновь поймать взгляд маленьких бегающих глаз Шмидта. Стараясь оставаться спокойным, закончил прежним тоном: — Если рейхсфюрер эсэс заботится о будущем избранных и после проигранной войны, их долг — придерживаться его указаний и наставлений.
— Вы имеете в виду... — начал Шмидт и, не кончив мысли, медленным движением головы показал на открытое окно.
Краус понял его. Он хотел ему до конца признаться, что Фреди Хольцман и был тем искушением, о котором говорил рейхсфюрер эсэс, и без колебаний ответил:
— Да, речь идет о моем ассистенте. Если Мюллер выполнит ваше приказание, я, признаюсь, буду избавлен от этого маленького искушения...
Довольный ответом, Шмидт посмотрел на Крауса с полным пониманием. Гася в своих глазах вспышку злорадного ликования, он размышлял, сказать ли, что это признание было необходимо ему лишь для того, чтобы откровенно заговорить и о некоторых своих искушениях. Считая, что в самом деле настал тот миг, когда он может открыть свое сердце... Полный решимости, он взглянул Краусу в глаза, однако не рискнул сказать ни слова. С открытым ртом он оставался нем, по выражению глаз Крауса ясно понимая, что тот сейчас читает его мысли, торжествуя в той же степени, как и он сам, когда только что вынудил его исповедаться в своих слабостях. Краус, не скрывая улыбки, пристально вглядывался в глаза Шмидта, наконец, дождавшись признания, что они поменялись ролями, бесцеремонно сказал:
— Я бы хотел знать, какое решение примете вы в случае с Мюллером, герр Шмидт, и притом не нарушив клятвы, данной вами Гиммлеру.
На застывшем лице Шмидта лишь поднялись тонкие, аккуратно подправленные брови. Краус откровенно метил в слабое место. Сейчас он хотел услышать признание Шмидта, насколько тот привязан к Мюллеру. В голове его запечатлелся последний приказ Гиммлера с инструкциями об уничтожении оставшихся в живых узников концентрационных лагерей и всех улик, которые могли бы свидетельствовать, что эти лагеря в самом деле были фабриками смерти. И из этой инструкции, хотел он этого или не хотел, перед глазами яснее ясного стоял параграф, на который было нацелено жало Крауса: «...Эсэсовцы, служившие в специальных командах концентрационных лагерей, могут в большей мере оказаться нежелательными свидетелями, чем оставшиеся в живых заключенные...» И здесь мысль Шмидта застопорилась. Так как того и добивался Краус, Шмидт оказался спровоцированным. Он беспомощно всматривался в отблеск круглых стекол очков, сквозь которые его пронзительно разглядывали холодные глаза доктора. Между тем поразил его голос Крауса, полный дружеского участия. Сняв очки, чтобы вытереть пот с носа, тот сказал:
— Напрасно вы напрягаетесь, дорогой мой Шмидт. Другого решения не существует. Чтобы у вас в дальнейшем не оставалось иллюзий, сообщу вам, что мне сказал Цирайс... — Краус помолчал, водворяя очки на место, и скороговоркой добавил: — Мюллер и его люди сопровождают нас лишь до виллы. Оттуда мы будем двигаться иным способом...
Где-то далеко в лесу послышалась короткая автоматная очередь. Краус закрыл глаза и рывком осушил бокал. Лихорадочно передернувшись, он громко выдохнул и расслабленно откинулся в кресле.
— Цирайс мне не сказал, когда мы двинемся дальше... — произнес он задумчиво.
Шмидт посмотрел на него отсутствующим взглядом, поднялся с кресла и, с безвольно опущенными плечами, встал у окна, дожидаясь возвращения своего верного Мюллера.
Был уже полдень, когда Мигель и его товарищи достигли первых домов на окраине Сант-Георга, городка, расположенного в зеленой долине, по которой проходило шоссе, а рядом с ним горная речушка шумно устремлялась к Дунаю.
Грузовик миновал узкий мост с бетонным парапетом и остановился неподалеку от дома в глубине большого двора с выложенными плиткой дорожками, которые вели к мраморной лестнице и дальше, за ограду из кованого железа, к уже цветущему яблоневому саду.
Саша и Анджело переглянулись, сквозь запыленное ветровое стекло всматриваясь в красивый дом. Положив руки на руль, Саша кивнул в сторону дома:
— Видишь, дорогой мой... А где-то руины... — Он хотел что-то добавить, но осекся.
Анджело не шевельнулся. Он понимал своего друга, понимал и его боль, и сдерживаемый протест, равно как и невысказанное желание мести, желание видеть в огне эти дома и слышать вопли и плач здешних женщин и детей. Заглушая и в себе чувства, вызванные ненавистью, он не сказал другу ничего, даже не посмотрел на него. Он боялся, как бы в его взгляде тот не прочел ответного чувства, а объединившись, их чувства превратились бы в безудержное бешенство. Прилагая все усилия, чтобы отогнать мрачные мысли, Анджело сидел и молча смотрел на куст зацветающих роз.
Облокотившись на кабину, Зоран задумчиво оглядывал маленькую площадь с бездействующим фонтаном, закрытыми лавками и пустыми тротуарами. Ожидая появления хоть какого-нибудь живого существа, с сомнением покачивая головой, он, однако, не высказал своих мыслей.
Жильбер и Фрэнк смотрели на реку, на стоявшие вдоль берега аккуратные дома с балкончиками и террасками, полными цветов, — все это отражалось в зеленой воде.
— Тебя смущает эта красота? — спросил Жильбер.
Фрэнк машинально кивнул. Он и не думал скрывать своей растерянности перед тем, что открылось ему в этой стране, куда, он мог это сказать с полным правом, он упал буквально с неба. До тех пор он смотрел на нее издали и с высоты, зная только, что страну эту надо немилосердно бомбить. Порой, летая, он размышлял о том, что произойдет, если однажды его самолет подобьют и он окажется на этой земле, — он был уверен, что ничего, кроме того, о чем ему известно из положений Женевской конвенции об обращении с военнопленными, его не ожидает. Он понимал, что неизбежно увидит ее более или менее отталкивающее обличье, и считал логичным, если неприятель встретит его не с распростертыми объятиями. А постигло его такое, чему он прежде не хотел верить, полагая, что в пропаганде воюющих стран всегда хватает преувеличений. Между тем, стоило ему приземлиться и воочию оказаться лицом к лицу со страшными истинами, он, к сожалению, должен был признать, что вся пропаганда против нацистской Германии бледнела перед подлинной трагедией, открывшейся ему.
Жильбер, снова заговоривший, помог ему упорядочить свои мысли и вернул к реальности.
— Ты способен представить, что доктор Краус и Брухнер выросли во дворах этих домов? — спросил он.
Фрэнк неопределенно усмехнулся. Они взглянули друг на друга и без слов поняли, что еще долго будут оставаться в недоумении. Фрэнк закурил сигарету, оперся руками о кабину и продолжал смотреть на реку. Жильбер похлопал его по плечу и шагнул к Мигелю и Ненаду. Оба стояли чуть в стороне и внимательно осматривали дом, перед которым остановился грузовик.
— В домах на этом берегу реки словно бы никого нет, — сказал он им.
— Будь уверен, они тут, — нервозно ответил Ненад, неотрывно глядя на окна, где по чуть видимым колебаниям неплотно прилегающих штор было заметно, что из дома за ними кто-то наблюдает. — Похоже, нас вовремя углядели или кто-то сообщил о нашем прибытии. Видать, хорошо запомнили, кто мы такие, Жильбер. Русло реки здесь очищали наши...
— Этого хватит, чтобы запомнить нас на всю жизнь... — вмешался в разговор Мигель.
Жильбер помолчал, потом, не скрывая беспокойства, с сомнением покачал головой:
— Если союзники сюда не дошли, мы можем с чем угодно столкнуться. — Снова подождал, как-то они отзовутся на его замечание, но все молчали. — Или вы думаете, что фольксштурмисты[3] сдадут нашей семерке Сант-Георг?! Может, среди них скрываются...
— Мы пришли не завоевывать Сант-Георг, — резко оборвал его Зоран, из кузова оглядывавший местность. — А этот фольксштурм... сплошь дерьмо и сукины дети... Гитлер выдумал их, чтобы ловить дезертиров и летчиков из сбитых самолетов да охранять нравственность швабских вдовушек...
— Жильбер прав, — вмешался Мигель. — Если бы вместо нас они увидели регулярную союзническую армию, может, по-другому вели бы себя. От нас они, наверное, ожидают самого худшего.
— И выходит, что?.. — почти зло добавил Зоран. — Ждут, когда мы им помашем белым флагом?
Мигель промолчал, зато Жильбер сказал:
— Мы должны быстро что-то предпринять. Они не знают, ради чего мы здесь, и кто-нибудь из них просто из страха может в любую минуту выстрелить в нас.
— Войдем в дом и возьмем заложников, — предложил Саша, который тем временем выбрался из кабины и стоял на подножке.
Удивленные таким предложением, все посмотрели на него, но никто ничего не сказал. Тишина была исполнена ожидания: кто первый выскажется об этой идее. Общая нерешительность заставила заговорить Сашу:
— Знай они, что наша семерка не авангард колонны освобожденных узников, они бы сожрали нас в ту же минуту, не раздумывая... А мы тут перед ними расположились, словно глиняные голуби. Если будем и дальше торчать здесь да раздумывать, нам это дорого обойдется... — язык его споткнулся о какое-то русское ругательство, и он внезапно замолчал. Оглядев всех одного за другим и видя, что никто не собирается ему отвечать, он почти в отчаянии добавил: — Вы понимаете меня, товарищи? — надеясь хотя бы на этот свой вопрос получить ответ, однако скоро потерял терпение. Сердито стукнул кулаком по крыше кабины и вернулся на свое место, поминая по пути и бога и черта и упрекая товарищей за то, что они ошалели, словно он предложил им спалить городок. Потом опять послышался его голос: — Сообщите мне и Анджело, что вы там надумаете... Если они дадут вам время собраться с мыслями!
Не дожидаясь, пока Саша кончит ворчать, Ненад обратился ко всем:
— Вы считаете, он не прав?
Мигель решительно повернулся с намерением ответить, но Зоран опередил ого:
— Слушай, Ненад, и всем вам скажу, хотим мы этого или нет, а Саша прав. Я вот прямо-таки чувствую, как кто-то держит меня на мушке. В бога их душу, не хватает нам еще такого проклятия — после всего погибнуть от их третьепризывников[4].
— Может, и они там размышляют об этом проклятии, — вмешался Мигель. — Вся беда в том, что они думают, будто мы сюда пришли.
Уловив его мысль, Зоран нетерпеливо заговорил:
— На что еще им надеяться, когда увидят, кто стучится в их дверь? А если бы им и объяснили, с какой целью мы пришли, омбре, неужели ты в самом деле думаешь, они нас по-другому бы встретили?
— Хватит, надо ехать! Или вперед, или назад! — сердито крикнул Саша, высунув голову из кабины, и, не дожидаясь ответа, включил мотор.
— Выключай! — во весь голос гаркнул Мигель, он выпрямился, но даже не повернулся, хотя почувствовал, что Саша снова высунул голову из кабины и, удивленный его тоном, ждет объяснений.
— А, будь по-твоему, Мигель. Выключу! — бросил Саша и, юркнув в кабину, выключил мотор.
Остальные, удивленные не меньше Саши, смотрели на Мигеля, думая, что он объяснит им свои намерения. Но он молча перемахнул через борт и спрыгнул с грузовика.
— Я пойду один. Если начну стрелять, вы прячьтесь, — бросил он через плечо, одернул куртку, поправил ремень и двинулся к дому. На ходу, в какой-то миг увидел, как Зоран шагнул к Жильберу и Ненаду и начал размахивать руками.
Расстояние от грузовика до забора было небольшим, и он быстро оказался во дворе. Низенькая калитка из кованого железа сама захлопнулась за ним, протяжно заскрипев несмазанными петлями, а выложенная плитками дорожка эхом отозвалась на стук его размеренных шагов.
Первым пришел в себя Ненад. Увидев, как неторопливо Мигель идет по двору, идет свободно, словно пришел навестить приятеля, он сердито подскочил к борту грузовика, собираясь что-то крикнуть тому вслед, но Жильбер остановил его. Он сделал это жестом руки, а приглушенным голосом позвал:
— Мигель...
Мигель не обернулся. Он кивнул головой, как бы давая понять, что слышал его, и остановился у ступенек, возле куста зацветающих роз, словно хотел выбрать цветок.
— Если бы мне знать, что он там надумал, — прошептал Зоран, устраиваясь рядом с Ненадом и Жильбером, которые тем временем присели на корточки у борта грузовика.
Поделиться книгой: